Штормовое предупреждение

Феликс       — Эй, детка! Не будь чудачкой, прыгай к злыдню в тачку! — знакомый ржач разносится из приоткрытого визора.       — Чего..? — в глазах проясняется, и я наконец вижу того, кто вновь явился по мою душу. — Ты сдурел?       — Да быстрее, ну! — орет Хван через смех и протягивает ко мне руку.       Машинально оглядываюсь назад. Просто привык, что кто-то всегда дышит мне в спину. Сирены орут с линии старта, а сине-красные маячки бликуют, как самый страшный кошмар эпилептика.       Хватаюсь за его ладонь и запрыгиваю на байк так легко, будто бы делал это сотню раз, а не дважды. Страх подгоняет, страх учит проворности. Страх — хороший учитель.       Обхватываю Хвана за талию, но он не спешит нажимать на газ. Сам орал «быстрее!», а теперь отчего-то медлит.       Адреналиновая батарейка села? Так сейчас патруль тебе ее быстро зарядит и вставит куда надо!       Его руки отрываются от ручек, и я в зеркалах вижу, как он тянется к своему подбородку. Его ловкие пальцы в один щелчок размыкают застежки шлема, а ладони незамедлительно тянут тот вверх. Накрываю ладонью шлем и прижимаю его обратно к дурной башке. Уже даже не удивляюсь тому, что пекусь о его анонимности, как о своей.       — Узнают, придурок! — ору через спину.       — Вот и будет еще один повод инсту завести, — он скидывает мою руку, поворачивается полубоком и через силу запихивает мою голову в свой шлем. — Не душни, так надо.       Он дергает головой, будто бы взъерошивает волосы, которых у него больше нет. И пока я поправляю на себе шлем, он достает из кармана мотоциклетной куртки черные очки.       Крутым и ночью светит? Хотя, скорее всего, это просто от мошек. Мне хочется верить именно в разумную версию с насекомыми, но то, как он их надевает, дает мне сильные поводы для сомнений. Точь-в-точь как модель из рекламы с неизменной улыбочкой во все тридцать два.       Какой же он еще ребенок…       Позубоскалить вслух не успеваю. Успеваю только вновь обхватить его ладонями за талию и зажмуриться. Когда он дает по газам, я жалею о том, что не выбрал помолиться. Мы несемся по загородной трассе с такой скоростью, что успеваю замерзнуть за несколько минут. Когда Хван сбавляет на повороте, я набираюсь смелости, чтобы хоть немного пошевелить головой.       — Сзади! — ору ему через закрытый визор, но я даже не уверен, слышит ли он хоть что-то, кроме бешеного рева сирен.       Две машины полиции висят у нас на хвосте. Плотно, грамотно, сокращая дистанцию при возможности. Когда мы вырываемся из загородной трассы в город, все становится еще хуже.       Все становится совсем пиздец.       Потому что я вижу, что в отместку за мою радость от одной отставшей от нас машины копов нам прилетает двойная карма: мотобат.       Я добегался.       В полиции отец меня быстро найдет, не зря же он столько лет батрачил там во славу, а не во имя. Когда совсем отчаиваюсь, нелегкая вдруг сжаливается надо мной. Две яркие тачки выныривают из ночной темноты и равняются с нашим мотоциклом. Один из водителей высовывает кулак в открытое окно и задирает тот вверх. Болеет за «Шторма». Готов погоняться за него, а не с ним.       — Постучи по шлему! — кричит Хван.       Даже не спрашиваю ничего, просто беру и делаю. Стучу по самой макушке и вижу в приоткрытом окне одной из машин, как сидящий за рулем парень заливается смехом и показывает нам большой палец вверх.       Чувствую, как живот Хвана дергается, слышу, как искренне он смеется. Совсем не понимаю, что значит этот жест с постукиванием, но отчего-то все равно широко улыбаюсь. Вся моя жизнь прямо сейчас летит под откос на бешеной скорости, но я просто прижимаюсь к спине Хвана и наслаждаюсь последними минутами настоящей свободы.       Все время до встречи с Хваном я жил стабильно. Стабильно плохо и почти не помня моментов, когда радость мне улыбалась. Но теперь, оказавшись за его спиной, мне впервые не страшно, а спокойно и хорошо. Ничто больше не цепляет ни зрения, ни слуха.       Гонщики обосабливают нас, как расписная броня. Сброс скорости, и одна машина подрезает ближайших к нам копов. Вторая и вовсе так резко бьет в колы, что мотобат сходит в обочину. Это сбавляет темп двухколесной полиции, но этого все равно недостаточно для того, чтобы мы могли уйти в ночь.       Хван умело петляет в слабом потоке машин и ныряет в первый же съезд с трассы. Выруливает так резко, что я инстинктивно цепляюсь за него еще крепче. Мы резко срываемся в городской квартал. Машины сигналят наперебой, с разных сторон слышатся резкие крики редких прохожих, но асфальт — это территория Хвана, и для него всего этого словно и нет. Есть только вой сирен, догоняющий нас позади.       И тогда происходит то, отчего мое ледяное тело накрывает обжигающими мурашками. Синий «Мустанг» вылетает на дорогу из плохо освещенного поворота и филигранно паркует себя параллельно.       Нам надо пересесть к нему? Бросить мотоцикл на обочине?       Хван скорости не сбавляет, только рукой прижимает мои ладони плотнее к себе. Это не «Проклятый поворот», но от этого ни разу не легче. Я закрываю глаза, когда мы закладываем в съезд, который я даже не разглядел. Обороты мотоцикла падают, а Хван уже чуть ли не крадется через узкий переулок между домов.       Хо дал нам возможность уйти, Хо прикрыл проход к нам своей тачкой. Хо прикрыл собой.       Один перекресток, другой, следующий. Хван рулит не байком, а улицей. Без навигатора, карты или хотя бы знающего штурмана. Он меняет один квартал за другим так, как будто бы сам этот город построил.       Фары выхватывают куски ночи, улицы пульсируют неоном, а вывески мигают, будто моргают в замедленном сне. Асфальт блестит, как мокрый, хотя дождя не было. Может, это просто город такой: потный, разгоряченный. Совсем как мы — наш с ним город.       И этот город не против нас, он будто расступается под колесами мотоцикла и готовится сожрать в темной подворотне всех тех, кто за нами так и не успел.       Я соображаю, где мы находимся, только когда вижу район, что возведен явно не для бедняков. У меня же не дом, а картонная коробка, да и то я делю ее с матерью на двоих. Хвану у меня не место, а мне у него и подавно.

***

      Хван открывает квартиру ключ-картой, и я вновь оказываюсь у него дома. Тишину разрезает телефон, пиликающий в кармане его куртки. Он сразу же читает входящее смс, облегченно выдыхает и произносит спокойным голосом:       — Хо и Хан в норме, но ночевать не придут. Проходи, а я в душ.       Он хлопком зажигает свет и распределяет порядок действий без каких-либо пауз. Знает, что мне теперь некуда идти. Это мы с ним уже обсудили.       Пока он возится с экипировкой, я просто стою чуть ли не на пороге. С Хенджини, конечно, хочется повидаться, но оставаться с Хенджином наедине самую малость опасно.       Котик вырисовывается в коридоре спустя пару секунд. Приседаю на корточки, чтобы погладить эту ленивую мордочку, но кота как подменили. Никакой вальяжности, сонливости или надменного равнодушия. Хенджини виляет хвостом, как щенок. Я даже промаргиваюсь, потому что совсем не уверен, что коты могут себя так вести. Он трется возле ног Хвана так, как будто меня здесь и вовсе нет.       И это на него ты меня променял, предатель пушистый? Месть находит Хенджини быстро, Хван его попросту игнорирует. И только когда скидывает грузные мото-ботинки, то устало вздыхает и опускает руку вниз.       Он даже не пытается его погладить, просто руку на весу держит, но коту хватает: он весь ощетинивается и шипит так, будто готовится напасть.       — В чем прикол, Хендж? Нахрена ты это каждый раз делаешь? — стонет Хван, но подыгрывает коту ногой.       «Крутая» кличка меня умиляет. Хван — тоже.       Наигравшись в злую собаку, Хендж наконец замечает меня. Ластится к моей руке уже совсем по-кошачьи и, довольный своей выходкой, спешно марширует в сторону кухни.       Пожил с волком, завыл по-волчьи. Расскажи кто, и я бы никогда не поверил…       Когда Хван уходит в душ, я иду на кухню вслед за котом. Хочу поиграться с бывшим воспитанником, но тот уже завалился спать, устроившись на мягкой лежанке под обеденным столом. Не на стуле, не на столешнице, а под столом. Как скоро он начнет гавкать у Хвана?       Слышу плеск воды, доносящийся из душевой, но никак не найду себя на то, чтобы просто присесть. Измеряю кухню шагами, гоняю мысли о матери, об отце, о себе, о чем угодно, лишь бы не думать о том, что в одном футе от меня Хенджин принимает душ.       В этой борьбе провожу минут десять, а потом Хван наконец появляется в кухне. Взъерошивает свои короткие волосы и тянется всем телом вверх. Затек, наверное, полночи проторчал на байке.       Его и без того короткая черная майка задирается вверх, и я вижу косые линии его живота, уходящие под резинку серых спортивных штанов. Сразу же отворачиваюсь к кухонному гарнитуру, чтобы скрыть лицо, горящее от жаркого прилива неловкости.       Замираю напротив плиты. Сплошь электроника. Конечно, я умею такой пользоваться, но не хочется облажаться и с этим, случайно что-то сломав.       Позади начинается какая-то возня. Оборачиваюсь. Хван совершенно игнорирует наличие барных стульев на кухне и просто запрыгивает на невысокую столешницу островка.       — Помочь? — в его голосе ни капли надменности.       — Себе помоги. Как долго мне нужно торчать здесь?       Хамлю, сам не зная зачем. Сегодня он спас меня вновь. Но только в этот раз он же сам меня на гонки и притащил. Это из-за него мне закрыта дорога домой, из-за него я вынужден сидеть в его квартире. Может, это и был его план? Не оставить мне выбора?       Но он не раз мне его оставлял…       Путаюсь, а потому выбираю протоптанный путь. Дорога, на которой я чувствую себя уверенно, — это дорога, покрытая снегом. Но если Хван сможет прожечь этот лед горячими покрышками, то я буду не прочь почувствовать крепкую почву двумя ногами.       — Решай сам. Я уже сказал: копы пасут район, ориентировки у них есть и они очень охотно последуют за тобой прямо до дома.       — Мы теперь в бегах? — спрашиваю, чтобы узнать, как он поступит со своей стертой анонимностью. Про себя давно все знаю.       Я давно.       — В спешке, — усмехается он. — Но сюда они не сунутся, яиц не хватит. Кстати, могу пожарить яичницу, хочешь? — подмигивает он.       — Нет, не хочу, — давлюсь сухой ухмылкой. — А чего хочешь ты?       — Курить, — сухо отвечает на выдохе.       Он смотрит на меня, я на него, но мы не говорим друг другу больше ни слова.       Потом он вытаскивает помятую пачку из кармана своих спортивных штанов и заглядывает в нее слишком уж удручающе. Приподнимаюсь на носках и вижу, что дела совсем плохи. Из двух сиротливых сигарет он выбирает левую, а пачку сминает и кидает в раковину, как баскетбольный мячик.       Не курит последнюю?       Он кладет сигарету в ладонь, второй рукой ударяет по своему предплечью и ловит курево губами. Растягивается в улыбочке, довольный своей мелочной ловкостью.       — Мне сказать «вау»?       Или подрубить цирковой саундтрек?       — Конечно, я что, зря стараюсь тебя впечатлить? — губительное препятствие мешает внятности, и его ответ звучит шепеляво, а оттого забавно.       Мои губы трогает легкая полуулыбка. У тебя это давным-давно получилось.       Он суетливо хлопает себя по передним карманам штанов в поисках зажигалки, но не находит ее. Хмурится, окидывает меня беглым взглядом, будто бы собираясь попросить «огонька», но зажигалки у меня не найдется. Неловко ему. С нажимом проходится ладонью по своей коротко стриженной башке.       Я не курю, он это знает. Мне не нравится, что он курит, это он тоже знает. Знает, но дергает скулой, словно стряхивая с себя мои нравоучения, и открывает верхний ящик островка. Шарит там рукой несколько секунд и наконец выуживает черную зажигалку и пепельницу.       Так вымотался, что сил не осталось «хорошего» разыгрывать? Смотрю на его сгорбленную позу и понимаю: нервы у него ни к черту, старается, но окунуться в полный детокс для него тяжело.       — Ты выглядишь уставшим, — говорю тихо, вполголоса.       — А я и устал, — отвечает так же, словно в подтверждение моих мыслей.       — Закуришь прям здесь?       — На вытяжке есть кнопка, включи, — кивает он.       А потом на выдохе добавляет мягко, по слогам:       — По-жа-луй-ста.       Пожимаю плечами и делаю, как попросил. Вытяжка разбавляет тишину своим мерным шумом. Облокачиваюсь на кухонный гарнитур и смотрю ему прямо в глаза.       Дыми, если есть чем. Дыми, если станет полегче.       Он резко откидывает крышку зажигалки, но слишком медленно тянет ее к сигарете. Плавно наклоняет лицо вниз, словно только и ждет моей реакции. Дразнит, провоцирует, но я держусь и даже бровью не веду.       Задуши меня едким дымом, чтобы я наконец перестал дышать лишь твоими духами.       Он чиркает кресалом несколько раз, но огня не получает. Фортуна и здравоохранение на моей стороне. Сдастся или начнет искать спички?       Может ли напряжение между нами стать спичкой?       Он смотрит мне прямо в глаза, встряхивает зажигалку и несколько раз проскальзывает пальцем по колесику. И тогда пламя вспыхивает так, будто бы больше никогда не потухнет.       Может, если чье-то сердце будет за кремень.       Даю ему сделать всего две затяжки, в которой раз залюбовавшись тем, как красиво он курит. Вдыхаю едкий дым вместе с ним, а потом отталкиваюсь от столешницы и подхожу практически вплотную. Вытаскиваю сигарету из его губ и выкидываю ее в раковину вслед за пачкой гораздо раньше, чем он успевает запротестовать. Но он и не пытается.       — Ты и так насквозь пропитался своим куревом, — говорю ему прямо в глаза, а сам думаю только о том, что рак легких — это серьезная расплата за нервную блажь.       Жалко его, дурака.       — Она последняя была, — хмыкает он горестно.       — Нет, не последняя, я видел.       Не задаю вопросов, для кого он оставляет последнюю. Знаю ответ. Знаю и хочу, чтобы он рассказал мне об этом сам.       — Все-то ты видишь, — бурчит Хван вместо ответа. — Но замечаешь ли? — усмехается он сам себе.       — О чем ты?       — О себе.       — Что, прости?       — Останешься?       Спрашивает совсем невинно. С надеждой. Мне нетрудно прочесть между строк, как сильно он не хочет остаться один на этой кухне.       Мне казалось, что когда я вновь переступлю порог этой мрачной квартиры, то буду готов к этому вопросу. Вытащу из своей головы парочку вариантов ответов: смешных, честных, язвительных, несерьезных. Любых, какие только смогу найти. Буду готов сопротивляться, но только для того, чтобы он поджал губы и одним взглядом попросил остаться. Чтобы перехватил ладонь, если все-таки отважусь развернуться прочь. Чтобы настоял.       Но ответа у меня не находится. Нет его, только растерянное молчание и страх все испортить.       — Будешь спать на полу? — говорю спокойно, глядя ему прямо в глаза.       Не говорю себе «нет», не говорю ему «да». Оставляю все так, как есть. Оставляю в подвешенном. И его, и себя.       Я не могу вернуться домой, не могу снять себе номер в отеле. Ничего не могу. Уйти от него — тоже.       — Нет, с чего бы? — дергает он бровью. — И ты тоже на полу спать не будешь, — произносит, заранее опережая любой мой ответ.       Оставляет тот вариант, что подходит обоим? Я не признаюсь, он не давит. В эту игру играют двое, но финиш один и заказан.       — Потрясающая кровать в комнате Хо сегодня свободна, — он разводит руки в стороны и пожимает плечами.       Я ошибся, а он снова просто попер напрямую. Что, Хван, твои хоромы слишком хороши для любовных утех? Боишься простынь запачкать?       — Ты всех таскаешь в комнату к Хо? Это плохо по отношению к нему. И вообще… омерзительно, — не говорю, а ядовито выплевываю.       Намеренно его злю, хочу ощутить на себе всю разрушающую энергию. Потому что, пока я изводился, как бы не навязаться, он просто пожимал плечами.       Почему я так злюсь?       Но тут Хван резко меняется в лице, словно получил хлесткую пощечину. Спрыгивает со столешницы и подходит вплотную, нависает сверху. Вижу, как темнеют его глаза.       Кто теперь злится сильнее?       Заставляет сделать шаг назад, к стене, и кладет руку подле моей головы.       — Значит, я омерзительный, да? — наклоняется ниже, так, что чувствую тепло его дыхания. И тут в глазах появляется что-то еще… Обида? — Язык мой тоже, наверное, омерзительный? Так чего же ты меня на яхте не оттолкнул? — выдыхает он в мою шею.       Молчу.       Вот она, та самая часть, от которой я загораюсь. То, чего я хотел после такой адреналиновой ночи. Хотел себе «Шторма» в постель еще в тот момент, когда увидел его на заднем колесе мотоцикла. Покорного и горячего Хвана в кровать, а спокойного Хенджина для жизни. Требую от него слишком много, но когда, если не сейчас?       Он резко отстраняется и делает вид, что о чем-то всерьез задумывается:       — Расскажи, что ты сам себе надумал?       Улыбается так, что я словно наяву вижу, как его ровные зубы превращаются в клыки, и с них начинает капать тестостерон.       Но мне ни разу не страшно, а только чертовски пленительно. Потому что я наконец-то признаюсь себе в том, что все его похабные выдачи каждый раз отзываются где-то внизу живота.       — Какой же ты фееричный мудак, — выдаю полушепотом, а сам провожу рукой по его виску так, будто бы убираю прядь его волос за ухо.       — Заводит? — скалится, наклоняя голову вслед за движением моей руки. Ластится к этой грязи.       Умом нахожу это все форменным безумием и ненормальностью. Сердцем — не нахожу. Мы больны. Оба. Мне нравится.       — Пиздец как, — усмехаюсь в ответ.       Я не съязвил и не соврал. Грубость — это его привлекательность. Он просто ходячий сборник плохих привычек и запретных фантазий, но, боже, как же это заводит. А самое паршивое то, что он этого никак до конца не поймет.       Он резко дергает шеей, цокает языком и поджимает губы. Проходит секунда, и он медленно выдыхает. Так, будто просто не хочет в очередной раз все испортить и свернуть не туда.       — Ликс, не знаю, кто я там в твоей светлой голове, но я не собираюсь насиловать тебя в своей спальне. И если ты забыл, то в моей комнате тупо нет нормальной кровати.       Молчу.       — И я никого не водил в эту квартиру. Кроме тебя, — признается напоследок.       Врет. Крис тут был, и, возможно, не раз.       Он немного отстраняется и виновато пожимает плечами. Возвращается на островок, ловко запрыгивая обратно.       Понимаю, отчего он так ощетинился. Я приравнял все его галантные порывы к дешевому съему, а он просто старался побыть не «фееричным мудаком». Просто предложил мне мягкую кровать, чтобы я не сломал себе спину о деревяшки.       Понимаю, и мне резко становится нормально. Почти… Все еще что-то гложет, долбит в голову, но пока не могу понять, где нечисто. До последнего вспоминать не хочу. Смотрю в его растерянные глаза и осознаю: он готов измениться от и до, но в нем есть и то, что я хотел бы оставить прежним.       Сейчас меня ведет страсть и желание. Сейчас мне его галантность вообще не сдалась. Сейчас хочу освободить мысли.       Во мне гора пороха, просто подожги.       Его бросает в разные стороны, он никак не подстроится. Реакцию мою просчитать до конца не может, такому на математике не учили. Старается сглаживать углы, но хоть те и острые, они не порежут. Мне горячо, но ожогов не будет.       Тушить себя — тяжело, поджигать его, когда он твердо намерен побыть паинькой, — еще сложнее.       Вот только мне настолько опостылело бояться каждого своего решения, выверять каждое действие, оглядываться каждую секунду по сторонам, что когда он опускает свою руку на мою талию, я просто беру и прижимаюсь ближе.       Хватит с меня роли жертвы и изнеженного мальчишки. Я столько дерьма в жизни хлебнул, что ему и не снилось.       Закалился. Заврался. Заебался.       — А если я тебя изнасилую? Ну знаешь, оглушу, свяжу? Не боишься? — задаю нужное направление.       Вновь подхожу к нему вплотную и упираю свои расставленные руки в столешницу.       Не накидываю своему голосу напускной грозности. Знаю, что не выгляжу угрожающе ни при каком освещении. Но мне очень хочется, чтобы Хван понял: я не шучу.       Я не один раз шел ему навстречу, поддавался на двусмысленные улыбки и нехотя, но находил в своей голове оправдания всем его выдачам и проебам. Находил, потому что меня всегда тянуло к его темноте. Я не играл, а взаправду сгорал от его прикосновений. Так часто, что вконец догорел, и теперь хочу из огня возродиться.       Хочу, чтобы он не смотрел на меня с жалостью. Хочу, чтобы не искал трещины и не ждал, когда развалюсь. На равных хочу. Он устал, но и я тоже.       — Думаешь, получится? — чуть склоняет голову.       — А ты думаешь, я совсем слабак?       — Нет. Насилие — это действия против чужой воли, а я давно подневольный.       — Разве ты мне верен? — дергаю губой.       — Я тебе предан, — выдыхает он.       Подвешенное напряжение, копившееся целый день, вдруг практически стирается лишь одной этой фразой. Фразой, возможно, брошенной им на эмоциях. Нелепой из-за ситуации, но слишком искренней, чтобы над ней смеяться.       — Так докажи, побудь снизу, — обрываю его пафосную браваду в его же манере.       Почти верю ему, но сделать его своим все еще метит в мои желания.       — Ты серьезно сейчас? Не фигурально? Мы взаправду обсуждаем секс?       Вижу, как он теряется. Это выглядит одновременно забавно и умилительно. Да, Хван, мы обсуждаем секс. Вот только я все никак не пойму, что же его в этом больше всего смущает? Моя решительность или отведенная ему роль?       В моих мозгах разгорается настоящий пожар, одно настилается на другое. То, что так требовательно долбилось в мысли, наконец пронзает сознание кучей острых лезвий.       Обсуждал ли он с Крисом такие детали или просто покладисто разводил перед ним ноги? Где они трахались? Почему с ним он был готов, а со мной мнется? Только на словах готовый на все, а как до дела, то извини, Ликси, роли уже распределены.       Смотрю на его плечи, представляю, как их сжимают не мои руки. На его шею, покрывающуюся красными отметинами не под моими губами. Опускаю взгляд к его узким штанам и вижу не свою ладонь на его члене.       Конечно, куда мне до такого, как Крис. Такие, как Крис, любят себя, а значит, старательно выхоливают свое бренное тело, лелеют его, балуют. Поэтому он так хорошо сложен, а весь его внешний вид — это харизма, спортзал и бутылка холодной воды.       Но для него я не такой. Для него я — это затравленность, хруст в коленях и сухость во рту. И мне это так опостылело, что теперь я хочу, чтобы он увидел изнанку.       Крис был сверху, Крис — мужчина, Крису он наверняка отдавался без этих дурацких вопросов. Стонал, как послушный мальчик, и просил еще. Просил его не останавливаться и умолял о разрядке. Настолько ему доверял?       В чем проблема довериться мне?       — Ты не хочешь быть сверху, — добивает меня Хван.       — Да ну? Не дотягиваю до актива? Антураж не тот? — еле держусь, чтобы вслух себя с другим не сравнить.       Потому что в мыслях раз за разом прокручиваю кадры их близости. С каждой секундой все ярче. Изнутри сгораю от злости и… ревности.       Толкаю его в грудь, но Хван не двигается. Он сильнее, он старше, он решает. Всегда он. Я никогда и ничего. Никогда, блять, за всю свою ебучую жизнь ничего не решаю.       — Без обид, просто это действительно очевидно, — он пожимает плечами и прижимает меня к себе, словно пытаясь взять под контроль.       Просит остановиться? Ну уж нет, никаких тормозов. Я хорошо выучился у него тому, что они — пыль, мешающая жить.       — Не надо выдавать свои личные убеждения за факты. Очевидно, значит? Это ты как понял? — я с вызовом задираю его подбородок вверх.       Пульсация бьет по вискам, и я окончательно теряю себя в закипающем внутри напряжении. Он же, словно в противовес, теперь выглядит каким-то растерянным и удивленным. Баланс между нами — это что-то из ряда фантастики. Я сильнее сдавливаю его кожу пальцами и всего раз, но впиваюсь в его губы своими.       — Хватит, Ликс, успокойся, — он тут же отстраняется, но видно, как трудно ему это дается. Дышит поверх моих губ. Вновь тянет ко мне руки, но я лишь отпихиваю их в сторону. — Что происходит?       Всего секунду думаю о том, что, произнеси я все свои мысли, они выльются изо рта нескончаемым потоком грязной воды, очернят и совсем замарают.       А потом все же нахожусь с ответом:       — Хочу услышать, что ты в самом деле думаешь обо мне. Что я — ангелочек из приходской школы? Что мне очень идут мои розовые очки? — срываюсь почти что на крик. — Такой я для тебя?       Нет, не из фантастики. Из долго доходящего до меня реализма. Вот он — баланс, вот оно — равенство. Быть в силах показать ему испепеляющую изнутри обиду и смотреть, что он будет делать. Не убегать друг от друга, наоборот. Даже не дополнять, а перемазаться друг в друге настолько, что серое болото для двух неравных станет самым комфортным местом. Местом, где можно быть одновременно и добрым, и злым. И сильным, и слабым. Целым, а не половиной.       Я не дожидаюсь ответа, поэтому продолжаю мягким, как вата, голосом:       — Если да, то у меня для тебя плохие новости, Хван.       Улыбаюсь и прохожусь пальцем по его нижней губе. Его зрачки подергиваются в радужках, а брови сводятся к переносице. Он напрягается, я вижу, как сухожилия на его шее вытягиваются в прямые линии. Сбит с толку, не знает, что делать. Не привык видеть меня резким и грубым, но мне в край осточертело притворяться нормальным. Быть удобным, быть послушным, быть тем, кем я никогда не являлся. Быть только частью себя.       — Насколько плохие новости? — старается звучать спокойно, но подрагивающие зрачки его выдают.       — Узнаешь, — отвечаю с напускным равнодушием, потому что становится смешно от его напряженной физиономии.       Он так и не понял. Молчит, теряется, елозит под моими руками по столешнице и совсем не знает, куда себя деть. Такой высокий и самодовольный, но мечется в поисках пятого угла. Так напоминает меня самого, что это заводит еще сильнее. Хватаюсь рукой за его майку и тяну ближе к себе.       — Я вопрос тебе задал, ответа дождусь? — выдыхаю почти в его губы.       Он не усмехается, не красуется, не пользуется очевидным превосходством в силе. Ничего из этого.       — Я не считаю тебя мягким и хрупким, — выдыхает и совсем слабо мотает головой. — Веришь?       — Поверю, если ты повторишь это, лежа на спине.       — Мстишь или правда этого хочешь? — выгибает он одну бровь.       — Есть разница? По итогу ты все равно получишь то, что хотел. Не плевать ли, каким образом? — раздраженно цокаю языком.       — Я хотел не просто этого, — с нажимом выделяет он последнее слово. — Я хотел тебя рядом. Получу, если сделаю, как ты хочешь?       — Это как постараешься, — отвечаю с улыбкой и вновь накрываю его губы своими.       Совсем не нежно, а напористо, прикусывая его нижнюю губу. Жадность имеет привкус железного пирсинга.       Не отрываюсь ни на миг, продолжаю целовать и покусывать. Чтобы до боли и сдержанного выдоха. Чтобы навсегда запомнил и впредь целовал только меня.       Наваливаюсь на него всем телом и чувствую, как сильно он хочет меня. Специально трусь по нему, потому что и вправду нравится, как реагирует его тело. Его ладони опускаются на мою задницу и подтягивают меня вверх. Больше не чувствую себя не на своем месте.       Плевать, каким образом — если идеально.       Его поцелуй — другой. Он целует меня так, как верующий целует богиню. Трепетно, легкими касаниями по лицу, с согласием на любое предложение. Святоши бы загнали меня за такие сравнения в ад, но я бы не воспротивился. Я бы вновь нашел его там, вытащил из котла и заставил бы целовать себя снова и снова.       Вновь провожу ладонью по его голове, потому что ему это нравится. Мне тоже. Волосы на его макушке совсем короткие, такие даже на кулак не намотаешь. Раньше было лучше. Прическа лучше, а сам он хуже.       Теперь — идеальный.       Его сдержанность успокаивает. Но он все еще держит меня на себе так, будто я какая-то драгоценность. Будто я очень хрупкий и хлипкий, а он совсем не хочет сломать меня до конца. Его ладони медленно скользят по моей одежде, поглаживают так, будто он сам до конца не верит в то, что я на его руках — это не мираж и не иллюзия. Нахожу в этом истинную причину, а не пренебрежительное «не дотягиваю».       Только теперь понимаю, мой метод не тот. Он давно согласен быть не просто любовниками, а партнерами.       Я больше не позволяю обиде и ревности вести меня и стараюсь подальше держать свои мысли от тех картинок, которые извратили сознание.       Хван разрывает поцелуй и немного отстраняется от моих губ. Проводит рукой по моим волосам и заправляет мне за ухо выбившуюся из хвоста прядь. Мой жест в чужих руках теперь кажется слишком интимным.       Так вот каким он видится для него?       — Ликс, — шепчет он еле слышно. — Поцелуй меня снова, если захочешь поцеловать именно меня, а не просто забыться и поиграться. Поцелуй, если хоть немного простил.       Я замираю от этой просьбы. Хорошо понимаю, что простить кого-то за боль, которую тебе причинили — не равно позволить ей исчезнуть. Пока дыра в груди не затянется, прощение лживо, а все остальное — притворство.       Но все это проблемы завтрашнего меня. А тот я, который здесь и сейчас, берет и целует свою главную проблему и свято уверен, что совсем об этом не пожалеет.       Хван опускает меня на ноги и сползает с кухонного островка. Его тело гнется ко мне не в самой удобной позе, но он лучше лишится позвоночника, чем прервет поцелуй. Наши ноги путаются друг в друге, мы то и дело наступаем друг другу на пальцы, словно хромая балерина и безногий солдатик.       Его руки скользят по моему телу, утягивая в сторону его комнаты. Его комнаты, не Хо. Плевать на комфорт, но пусть у нас будет хоть что-то свое.       Наш след в коридоре — это сдавленные вздохи и неуклюжая грация. Это пара задетых картин, шум раздвигающейся двери. Тихая капель начинающегося дождя и лунный свет, пробивающийся через открытые шторы.       Днем тут теперь льется свет, сейчас — полумрак. Но даже если станет вдвое темнее, мне не будет страшно, пока он рядом.       Когда мы подходим к кровати, я сам толкаю его на нее. Не падает, садится, но паллеты все равно хрустят под его весом. Он протягивает ко мне одну руку, но я не спешу ее принимать. Я замечаю свою кофту, так и лежащую у него на подушке.       — Кот спит на подушке? — удивленно вскидываю брови, потому что такого точно не ожидал.       — Нет, в ногах, — отводит он взгляд в сторону.       Растягиваясь в улыбке. Понимаю, но все равно хочу его немного поддеть.       — Тогда кто спит с моей кофтой?       — Замолчи и иди ко мне, — отвечает с неизменным закатыванием глаз и легким смешком.       Давно забытое тепло растекается по моему телу. Как столько противоречий помещается в одном человеке? Как он так спокойно отпускает пошлые шутки, когда сам засыпает с моей кофтой в руках?       Я подхожу вплотную к кровати и хлопаю по его вытянутой руке. Он напрягается и выпрямляет спину, но при этом смотрит на меня снизу вверх. Такой перекрест эмоций и действий плохо вяжется в голове, но от этого еще интереснее.       — Ты вроде не дурак, но иногда так долго соображаешь, — хмыкаю, прикусывая губу. — Я пересплю с тобой, только если ты будешь снизу. Что непонятного?       Его лицо делается слегка озадаченным, а голова чуть склоняется набок. Во мне же нет ни мстительности, ни злости. Просто развлекаю себя тем, что наконец-то могу держать его под своим контролем. Это не делает мне чести, но с него не убудет. Все мозги вытрахал, так что я твердо намерен отыграться, пусть и просто его напугав.       Отыграться, не унижая и не упражняясь в игре «кто кому сделает больнее». Просто немного «шашечек» перед финишем. Я не водитель, но сегодня более чем проникся, каково это — петлять на высокой скорости.       Если на кухне он нервничал и пару раз сдавал назад, то сейчас быстро принимает правила заезда. Он-то, настоящий гонщик, наверное, смекнул, что я не всерьез, так что теперь не прочь подыграть мне на резких поворотах.       И подыгрывает на совесть. Взгляд — сама покорность, разве что глазами не хлопает. С его жгучей харизмой наивности не состроишь, но он особо и не пытается. Не сильно расслаблен, но и не до предельного напряжен. Даже если притворяется, пусть. Пусть притворится моим всего на одну ночь.       Он проходится языком по внутренней стороне щеки и упирается двумя руками на матрас. Мне хочется подольше поизводить его, подразнить и, возможно, немного, но сбить напускную спесь. Пусть держится за выданный шанс, пусть зубами выгрызает себе дорогу к тому, чтобы «хоть немного его простить».       Сгибаю ногу в колене и ставлю ему на пах. У него не падает, и это льстит. Слегка надавливаю на его сильное желание до тех пор, пока не слышу сдержанного шипения.       Смотрю прямо в глаза и вызывающе дергаю подбородком вверх. Задаю немой вопрос: «Рискнешь?»       Скинет? Наорет? Выгонит ко всем чертям или прижмет к кровати?       Улыбается.       Если я однажды встречу дьявола, я ни за что не перепутаю его с Хваном. Хван улыбается так, что сразу понятно, до него далеко даже самому греховному искусителю.       Моя кровь закипает, а дыхание срывается в галоп. Смотрю на него сверху вниз и понимаю, что это начинает входить в привычку. Во вредную привычку, от которой будет очень сложно избавиться.       Хван нагибается, и его руки касаются затяжки на конце моей широкой штанины. Он подцепляет пальцами фиксатор и растягивает те еще сильнее.       Почти невесомо целует мое колено.       Скользит ладонью по моей ноге, опускается ниже, заходит под ткань, оглаживает голень и опускает руку вниз, но только чтобы задрать штанину.       Закатывает до колен. Сильнее сжимает пальцами мою кожу, и я уже готов стонать только от этого. Он наивно хмурит брови и заглядывает мне в глаза исподлобья. Прикусывает губы и переводит взгляд на мое колено. Делает это так красиво и томно, что меня начинает потряхивать. Когда его губы еще раз касаются моего колена, то я вздрагиваю всем телом.       Он медленно покрывает поцелуями все те ссадины, что я заработал в тот день на глубине. Не пропускает ни одной, ловит каждую. Едва зажившие порезы заливает огнем под его сухими губами. Еле держусь, чтобы не закатить глаза от удовольствия на грани боли. Никогда не любил мягко, но с ним мне нравится как угодно.       Он отрывается от моей ноги и пытается отвести ее чуть в сторону. Хочет поставить мое колено на кровать. Хочет, чтобы я оказался на нем.       — Ты же видел, там царапины. Хочешь, чтобы мне было больно? — мой голос звучит так, будто я его издевательски отчитываю.       Так и есть. Но совсем не взаправду.       — Я пожалел, должно пройти, — он ухмыляется, а в моей голове всплывает наш разговор до старта.       Когда я его пожалел, у него все прошло. В его руках мне не хуже. Мне лучше. Совсем не болит.       Прижимаю колено к матрасу и перемещаю свой вес так, чтобы поставить на кровать и второе. Его ладони ловят меня под бедра и тянут вниз на себя.       — Руки, — одергиваю беззлобно, но так, чтобы понял.       Он задирает руки вверх, словно сдающийся солдат. Вздергивает подбородок — и его глаза отвечают, когда губы молчат. Между нами повисает немое: «Что дальше?».       Толкаю его на кровать. Словно нехотя, но повинуется. Медленно опускается на спину, придерживая себя на локтях. Я вижу, как напрягается его пресс под обтягивающей майкой. Хочу провести рукой, но еще слишком рано. Держусь и просто сажусь на него сверху.       Чувствую его напряжение под собой. Одежда резко кажется мне лишней прослойкой между нашими разгоряченными телами. От слабого трения не сгорит, но уже жарко. Хван теперь новые шмотки не скоро купит, так что на этот раз не мне, а ему стоит за них понервничать. На мои резко становится абсолютно насрать. Мешаются, и все тут.       Скрещиваю руки и тяну свою кофту от живота вверх. Специально снимаю так, а не через спину. Пусть смотрит. Пусть знает: я не Крис, я лучше.       Он скользит по мне взглядом, а его грудь спешно вздымается. Но он не касается моей кожи, только смотрит. Смотрит так, словно ждет разрешения. Отрицательно качаю головой.       Ждать.       Тогда он принимается вытаскивать из-под меня низ своей майки, но я и здесь его обрываю. Прикусываю уголок нижней губы и кидаю на него пренебрежительный взгляд.       Давлю на него своим весом и произношу в приказном:       — В одежде побудь. Сам сниму, когда захочу.       — Ладно, согласен, — отвечает со сдавленной ухмылкой. — Если ты действительно хочешь так, — поджимает губы.       — Потрахаться в шмотках? — немного резко.       Не спасую, даже не жди.       — Потрахать меня, — он приглушенно смеется, глядя на мое лицо, а я чувствую, что оно за секунду краснеет.       Я хотел звучать уверенно, а в итоге у него все равно получилось пошлее. Как уж такого переиграть на его-то трассе?       Немного тушуюсь, но прячу это за закатыванием глаз. Замечает это и буквально пальцем щелкает меня по носу. Выходит невинно и мило, он совсем не смущен. Профессионал.       — Теперь вопрос: насколько ты честен в этом желании? — ровный голос в ответ, разве что не зевает.       Он заводит руки себе под голову, а я смотрю на него, такого вальяжного и расслабленного. Смотрю и понимаю: да какой там…       — Какой же ты… — произношу со сдавленным смешком и слегка стукаю его кулаком в грудь.       Я совсем несерьезно. Он такой красивый, такой горячий и лежит подо мной. Понимаю, не играет, а взаправду — мой. И теперь у меня нет ни единого повода для расстройства.       — «Какой же я» — что? — вызывающе дергает он бровями.       — Нарцисс, — улыбаюсь на выдохе.       Но есть с чего.       — Мой моральный облик мы обсудим в следующий раз, окей? — отвечает он с игривой усмешкой.       Следующий раз?       Мое секундное замешательство становится для него отмашкой. Он резко дергает руками и меняет нас местами выверенным движением.       Оказываюсь под ним. Чувствую твердую кровать под спиной, его мягкую ладонь под затылком. Чувствую, как Хван на секунду прижимается ко мне, а потом срывается с иллюзорной цепи. Резко приподнимается, удерживает свой вес на одной руке, затыкает мне рот поцелуями и сразу же принимается за завязки моих штанов. Тянусь к тем пальцами, но он хватает мои руки одной своей и прижимает к моему животу.       Его хват на моих запястьях отзывается болью. Опускаю голову. Вены на его руках напряжены, а наши сплетенные пальцы вот-вот побелеют. Вдавливает еще сильнее, настолько, что мой живот вжимается к позвоночнику. Становится трудно дышать. Тогда он приподнимает мои руки, но только для того, чтобы еще раз их опустить и надавить еще сильнее, обозначая этим их место.       — Я понял. Не трогаю, — проговариваю, рвано глотая воздух.       С моими шнурками он разбирается быстро и резко. Очень в его духе. Но штаны и белье с меня стягивает аккуратно, сильно замедляя свои движения у моих колен.       Робею под его властностью. Доигрался, допровоцировался. Не боюсь, но стесняюсь. Пытаюсь договориться с собой, но выходит только сжаться всем телом. Хватаюсь за одеяло и тяну на себя.       Обрывает сразу же:       — Не смей, — резко и предостерегающе.       Он не считает похоть чем-то постыдным, но стеснение — это то, чего терпеть не намерен.       Отпускаю ткань и сглатываю через силу. Он качает головой и глазами показывает, что именно он от меня ждет. Чертит взглядом от моих рук к своим штанам.       Я понял. Я сделаю.       Руки дрожат. Больше пытаюсь, чем нормально развязываю шнурки. Пальцы не слушаются, никак не совладают с крепким узлом. Вожусь, видимо, слишком долго. Слышу, как он усмехается. Немного обидно, но в целом не задевает.       Я из тех, кто снимает штаны заранее. Из тех, кто ложится в кровать и сразу же ныряет под одеяло.       Он из тех, кто раздевает в моменте. Из тех, кто зажигает свет. И если он здесь, ему придется меня подучить открытости. Если я здесь, то буду учиться у лучших.       Его майку снимаю сам, это он все же оставляет за мной, всего на миг убирая ладонь с моего затылка, а возвращая уже под спину.       Когда его штаны оказываются где-то на полу, замечаю, что одна его нога перемотана бинтами, а бок криво обклеен пластырями. Но возникает такое чувство, что все это замечаю только лишь я.       Мы с ним стойкие до своей боли, но до боли друг друга — нет.       Аккуратно, почти невесомо касаюсь ран. Он даже не кривится, он только целует, снова и снова. Перевожу ладонь на его точеный торс.       Вблизи кожа Хвана — это гладкое полотно, и только едва заметные шрамы, царапины и бинты выдают все его прошлые сражения. Я чувствую под пальцами каждый изгиб его поджарых мышц, чувствую все напряжение.       Рельефный пресс, широкие плечи, выпирающие ключицы.       Он выглядит потрясающе. Когда он нависает надо мной, его взгляд сквозит силой и стойкостью, мой же — покорностью. Я чувствую каждый сантиметр его тела, прижимающего меня к кровати.       Когда дохожу до его белья, то вообще перестаю замечать хоть что-то. Все мысли в тягучее месиво, а подрагивающие пальцы уже тянутся к резинке его «Ck». Стягиваю их гораздо быстрее прочего, но только потому, что он помогает.       — Хотел доказать себе, какой я на самом деле плохой?       Его глаза только на моем теле. Его длинные пальцы сжимаются на моих бедрах.       — Тебе не нужны доказательства. Я — плохой, — шепчет он в мои губы. — А теперь расставь ноги пошире и впредь никогда не бей меня по рукам.       Больше он не аккуратничает и не церемонится, и так мне нравится куда больше. Я пытался вести, но он прав: не мое, не с ним. Понимаю, что правда не хотел этого.       Хван устраивается между моими бедрами и немного горбится. Его напряженный член касается моего, и это давление отдает приятной истомой. Он чуть пододвигается вниз, чтобы быть еще ближе ко мне, и его живот задевает мою головку.       Хван обжигает меня поцелуями, мажет губами по моей сгорающей под его влажным языком коже и скользит пирсингом по ямке на моей ключице.       Я завожу свои руки за его шею, и те повисают в воздухе. Если притяну его ближе, кончу только от одного трения. Касаюсь ладонью коротких волос на его затылке, скольжу пальцами и тяну его к себе. Хван сразу же возвращается губами к моим.       По каждому его движению понимаю: ему мало, он голоден и возбужден до предела. Он ни за что не отступит назад, как бы я его не просил и не умолял.       Но я не стану просить. А если и возьмусь умолять, так только о том, чтобы он не прекращал. Перемещаю ладони ему на лицо. Весь его лоб мокрый, а тело горячее и желающее.       Не успеваю дышать в череде его поцелуев. Его длинные пальцы скользят по моей спине, поджимают меня к его груди и сдавливают так, что наутро я точно найду на себе целую цепь царапин.       Плевать, пусть хоть кости сломает, только бы рядом остался.       Терпеть становится все сложнее. Настолько сильно я хочу почувствовать его в себе. Не тратить время на смену позы, не искать удобный вариант, при котором не приходилось бы держать на себе его вес, ничего из этого. Только его в себе. Только это.       — Стой, подожди, — шепчет он в мои губы, но я и не думаю отпускать.       Прижимаю крепко, чтобы кожа без него не остыла.       — Ликс, всего секунда.       Не уходи, не надо, только не сейчас.       Цепляюсь за его шею, тяну его на себя. Еще ближе.       — Детка, не заставляй меня ругаться.       Дергает от этого его «детка». Дергает, но я не понимаю, нравится мне это слово или все-таки нет.       Нравится.       Совсем не бесит. Разве может бесить, когда его произносят таким голосом? Нехотя, но разжимаю руки. Делаю, что просит. В который раз.       Он и правда отстраняется от меня всего на несколько секунд, шарит рукой где-то сбоку кровати и возвращается обратно. Чувствую под головой что-то мягкое и поворачиваюсь: Хван настойчиво пихает под мой затылок подушку. Слушаюсь и вздрагиваю всем телом: он правда умеет быть таким? Не успеваю опомниться, как вижу в его руке тюбик со смазкой и несколько презервативов.       — Болеешь чем? — спрашиваю не потому что я идиот, а потому что хочу предложить другой вариант.       — Скажу нет, и ты просто поверишь? — отвечает он хрипло.       — Ну ты же не можешь постоянно пиздеть, — взбрыкиваю под ним, потому что это совсем не то, что я хотел от него услышать.       — Это безответственно, Ликси, — ехидно скалится он.       — Забудь, что я это спрашивал, — тянусь к его губам, чтобы вернуть себе прежний настрой и продолжить ответственно.       — Да здоров я, всегда предохраняюсь.       Я тоже. Абсолютно всегда. Но с ним… С ним, сука, вообще не хочется. Теряю инстинкт самосохранения по всем фронтам, но я и не надеялся жить вечно.       — Не сегодня, — ухмыляюсь прямо ему в лицо.       — Как скажешь, детка, — шепчет он в мои губы и накрывает те своими.       Так легко соглашается, что я даже немного теряюсь. Он даже справок никаких не потребовал? Настолько доверяет?       Доверяет. Он, блять, мне и вправду доверяет.       Возможно, мое предложение — это самоубийственная глупость. Возможно, его ответ ничуть не разумнее. Но настолько насрать, что всем этим мыслям я отвожу примерно десять секунд, а потом вновь теряю себя в его жарких поцелуях.       Когда его смазанные пальцы касаются меня снизу, я не дергаюсь и не напрягаюсь, а только пошире развожу бедра. Больше не стесняюсь и не строю из себя недотрогу. Тем более, когда его влажные подушечки оглаживают меня там, где так этого хочется.       Его губы целуют мою шею, через раз прикусывая кожу. В пару к царапинам на утро пойдут и засосы, но их даже замазывать не стану.       Пустяк. Пусть видят. Пусть знают. Пусть.       Когда его палец проникает в меня чуть глубже, я загнанно выдыхаю и стараюсь максимально расслабиться. Хван наращивает темп постепенно, углубляется плавно, оглаживает меня изнутри без наглости и напора. Не хочет, чтобы было больно. Но я не рассыплюсь, если он перестанет со мной нежничать.       Казалось, что это мы с ним уже прояснили.       Подаю на него свои бедра, и с моих губ срывается первый стон. За ним второй. По одному на каждый введенный в меня палец. Сам начинаю двигаться под ним, сам припадаю к его коже поцелуями, и будь я проклят, но я сам в который раз прошу его вслух:       — Хочу большего, — выгибаю брови. Спину выгибаю, лишь бы к нему ближе.       — Плохо слышно за твоими стонами, повторишь? — он хмурится и чуть ухмыляется.       — Хван…       — Меня не так зовут.       Темп его пальцев усиливается и аккуратности в движениях становится меньше, но и без того крышу рвет так, что вряд ли я только на этом остановлюсь.       — Я знаю, да, я знаю… — сбивчиво шепчу в его губы.       — Так как меня зовут?       — Ну хватит, ну пожалуйста! — уже чуть ли не хнычу.       — Как. Меня. Зовут, — дробит он таким повелительным тоном, что я уже даже не уверен, а хватит ли меня вообще на процесс.       — Хен-джин, — вырывается у меня по рваным слогам.       Он распаляет меня пальцами, но желаемого не дает. Прикусывает свою нижнюю губу и пытливо смотрит глаза в глаза. Но я не сдаюсь. Слишком уж мне его хочется, чтобы играть тут в дешевую гордость и драму.       — Хенджин! Блять, слышишь? Хенджин!       — Больше не забывай, — произносит он с хрипотцой, а потом подставляет себя ко мне.       Входит плавно и не толкаясь вперед. Дает привыкнуть, позволяет продышаться. У нас с ним значительная разница в росте, но едва ли это единственное, в чем у нас с ним есть разница.       Его руки оглаживают мои колени, а потом поднимаются выше и скользят по моему животу. Касаются напряженных мышц пресса, медленно опускаясь все ниже. Когда его ладонь обхватывает мой член, я слабо дергаюсь в его руке. Колко и влажно, и теперь абсолютно везде.       Но я настолько привык к телесной боли, что это только подначивает. Извращает еще сильнее, вместо того чтобы охладить и притормозить.       — Будешь аккуратничать, и я правда трахну тебя сам, — проговариваю, глядя ему в глаза.       И только тогда вижу, как его зрачки заволакивает тьма, а на губах проступает хищная улыбка. Он входит еще глубже, но после этого больше не осторожничает. Его ладонь крепко сжимает мой член, а сам он начинает ритмично двигаться внутри.       Под ним я будто сгораю. Жар охватывает все тело, и кажется, что меня кусает сам огонь. Огонь или чувства — разобрать сложно, когда меня так плавит. Палеты под нами сходят с ума, словно они там вообще ничем не прикручены. Я же схожу с ума под Хенджином.       Больше не Хваном, нет.       Его толчки нарастают с каждым размашистым движением, становясь грубее и властнее. Мне больно, но это приятно. Не мучительно, а тягуче. Распирает изнутри, оставляя место лишь для рваных вдохов и выдохов.       Все во мне рвется к нему навстречу.       Я перенимаю его темп себе и сам насаживаюсь на член так, будто только этим могу доказать, что больше не готов отступать. Что не сломался, что все еще здесь, с ним. В единстве с чужим желанием и в разлете с собственными мыслями.       И как я мог думать, что он мне подчиняется? Это я подчиняюсь ему. То, как он выглядит, когда закидывает голову от удовольствия, просто не может не подчинять.       Тело горит изнутри. Не может не пылать, когда его так поджигают. Сердце стучит в груди наравне с его вколачиваниями, и я чувствую, что просто не в силах больше терпеть.       Рука Хвана скользит по моему члену так, как я себе это и представлял, когда засыпал в одиночестве. Мысли о том, что моя ежедневная ночная фантазия стала реальностью, просто не укладывается в спутанном сознании.       Там только его тяжелое дыхание. Только мои стоны. Только его рука, двигающаяся все быстрее. Только его учащающиеся толчки.       Там так много разных «только», что вряд ли найдется место для чего-то еще.       Не находится.       Хван заходит не до конца, и это тот максимум, что я ему позволяю. Я бы позволил больше, но физически не могу. Могу только простонать что-то невнятное. Могу дернуться в его руке. Могу потерять дыхание и содрогнуться всем телом.       Когда его ладонь опускается на мою шею, понимаю: он хорошо чувствует, он наконец-то меня прочитал. Когда та чуть сильнее сжимается на моем горле, чувствую уже я.       Чувствую каждой клеткой, что на пределе. Тону в его контроле. Закатываю глаза под сомкнутыми веками и жму его ближе к себе.       Он срывается на хриплые стоны, что многим ниже его обычного голоса, и мне до боли хочется знать, как же еще он может стонать. Его пальцы перемещаются с моей шеи на губы, и я послушно втягиваю их в рот. Не могу нормально сосать, хотя очень стараюсь, потому что дышать сложно.       Потому что я все, я больше уже не могу.       Он вытаскивает пальцы из моего рта и легонько хлопает меня по щеке. Но я бы позволил ему ударить себя наотмашь, если бы он на это решился.       Кончаю в его руке и сжимаюсь на его члене. Тело берет дрожь, и даже стоны срываются с тремором. Вспыхиваю разом, и нет меня больше. С трудом, но все же ловлю тот момент, когда он и сам близок к концу и уже было отстраняется, но я хватаю его за руку и тяну на себя. Тяну и сразу же отпускаю. Не хочу мешать ему делать так, как ему нравится. Его спина выпрямляется, а сам он чуть подается назад.       Сдавленный стон, высокий, такой, что срывает башню, слетает с его губ, когда он заканчивает в меня. Нахожу свое сознание быстрее него, хотя мне давно не было так хорошо.       Мне никогда не было так хорошо.       Внутри все обжигает, но я не хочу, чтобы он вынимал сразу. Хочу, чтобы поймал тот момент, когда он мокрый и во мне. Поймал и запомнил. Навсегда себе в памяти высек, что со мной лучше, чем с теми, с кем он до этого таскался.       Его дыхание неровное и тяжелое. Его разум где-то не здесь, в то время как тело прижимается к моей груди.

***

      Рассвет за окном врет, мы провели с ним не больше секунды. Но сейчас я совсем не хочу думать о том, как мне будет тяжело, если утром я окажусь ненужным.       — Ты как? — выдыхаю, поглаживая его ладонями по однокрылой спине.       Он почти невесомо целует меня в плечо и проговаривает еле слышно:       — Ты же останешься?       — Да, — отвечаю сразу и только потом делаю паузу. — Но ты же отпустишь меня в душ?       — В душ и без меня… — он приподнимается надо мной на расставленных руках.       Обрываю моментально:       — Заткнись, — шепчу я через тихий смех.       — Заставь меня, — отвечает он в мои губы, и тогда я тянусь к нему за поцелуем.       Правда хочу остаться, а уходить — ни за что.