Штормовое предупреждение

      Позднее утро. Город еле слышно шумит из приоткрытого окна, а кондиционер скользит по телу приятной прохладой. Я сижу на барном стуле в одних штанах, закинув ногу на ногу. Кофе горчит, потому что я не так давно отказался от сахара. Обжигает ладонь через керамическую чашку, но я специально не берусь за холодную ручку.       Грею пальцы о боковину чашки. Грею чуть дольше, чем делаю это обычно. Покрасневшая от тепла кожа и щиплющие царапины на спине — доказательство того, что прошлая ночь — не очередной сон, а самая настоящая, пьянящая явь.       Глупая улыбка не сходит с лица, сколько бы не дергал скулами. Просто не привык быть счастливым так долго. Быть счастливым целую ночь.       В мыслях — Ликс.       Горячий и податливый Ликс, кусающий губы и стонущий так, что голову сносит напрочь. Его голос до сих пор звучит в моих ушах, сбивчивый и неуверенный поначалу, но потом смелый и желающий.       Я все еще чувствую его руки — на спине, лице, груди. Его точеное тело, разрешающее хотеть и брать. Позволяющее любить себя.       Раз за разом возвращаюсь туда мыслями, будто ставлю на повтор любимую песню. Заслушиваю до дыр, как он хриплыми стонами просит долбить его пальцами, а не аккуратно разминать и растягивать.       Но я пожалел его ночью, и тогда он взял свое сам.       Всего раз дернулся, когда я вошел в него глубже, а потом принял меня почти целиком, жмурясь от спазмов и наслаждения.       Насаживался на мой член так, будто не мог терпеть медленные и осторожные движения. Не хотел, чтобы я был нежнее. Тугой и тесный, жаждущий меня до боли Ликс.       Дыхание становится еще тяжелее, когда я вспоминаю его ногти, оставляющие царапины на моей шее. Сижу за баром, а не лежу с ним в постели, но разумом схожу с ума от того, как он хрипло произносит мое имя, когда я вжимаю его в матрас.       Одно его «Хенджин» стоит каждого проклятого «Хван».       Чувствую бешеный пульс под кожей, когда думаю о том, как он оставил меня в себе. Хотел запомниться мне раз и навсегда. Чтобы я не просто взял его, не просто трахнул, а был его. Был с ним.       И я был. Смотрел на него, сжимал ладонь на его аккуратном члене и уже тогда понял, что я больше не смогу трахаться с кем-то другим. Никто и близко с ним не сравнится. Я окончательно на нем помешался, но это самое приятное мое сумасшествие.       Смакую эти воспоминания с грехом пополам, но понимаю, что если я еще несколько раз прогоню все это в голове, то у меня встанет, а у Ликса точно не получится хоть немного выспаться.       Поэтому поднимаюсь со стула и подхожу к раковине. Плещу себе на лицо ледяной водой и глубоко дышу. Минут пять, может, десять. Успокаиваюсь.       Возвращаюсь за бар и беру сонного Хенджа на руки. Он мурчит, устроившись на моем бедре, и я чешу его за ухом. Ему так больше нравится, чем по холке или под шеей. Я быстро смекнул, что ему в целом по кайфу только со мной тусоваться, а Хо и Хана он старается лишний раз игнорировать. Это странно, но нам с ним нормально. Но что до торчания на моих бедрах, то никогда не знаешь заранее, спокойно уснет или выпустит когти.       Но я никогда на него не ругаюсь, потому что он просто брошенный кем-то ребенок. То ли матерью-кошкой, то ли людьми, что наигрались и оставили его на пирсе, как ненужную игрушку, которая не вписалась в жизненный интерьер.       И я все думаю, как он не очерствел? Почему пищал, защищался, а потом все равно доверчиво шел на руки?       Упрямый помоечный, поэтому и выжил, наверное.       Так и я.       Оставленный и потрепанный, но вцепившийся поломанными когтями в свой последний шанс.       Как и я.       Потому и проникся к нему, а теперь грею его ладонью так, будто грею что-то в себе. То, что когда-то сам же и заморозил.       С ним сложно и проблемно, но мурчалка все же прикольная. Я уже даже привык к тому, что он всегда торчит где-то рядом. Надо было сразу себе забирать. И его, и Ликса.       Из приоткрытой двери спальни доносится скрип паллетов и тихая возня. Не знаю, нужна ли мне теперь нормальная кровать. Смогу ли я заснуть на удобном матрасе.       Заснуть, зная, какими мягкими могут быть эти деревяшки, когда тебя обнимают в ночи и ищут комфорт на твоем теле. Когда сонное дыхание опаляет грудь, а теплые ладони сжимаются на животе. Когда закидывают ногу на твое бедро и утыкаются носом в шею. Когда бормочут сквозь сон какую-то ерунду, а потом расслабляются поверх тебя.       И пусть паллеты хрустят, и пусть в спину давит острый край доски, но когда это с ним — тогда эта постель мягче ваты.       Несколько минут спустя слышу, как Ликс ступает босыми ногами по плитке, а потом появляется в коридоре. Растрепанный и зевающий. Милый. Очень милый, когда одет в свои широкие спортивки и в мою футболку, завязанную в узел на животе. Возбуждающий, потому что вся его шея раскрашена багровыми засосами.       Все брендовые шмотки теперь не идут ни в какое сравнение с этой футболкой. Ее я зацепил в каком-то масс-маркете, когда Ликс выпихнул меня на улицу из своего окна. Пару баксов, не больше. Простая, черная.       Самая красивая в мире футболка, потому что сейчас она на нем.       — Ты же не против? Я ее на стуле взял. Моя кофта, наверно, где-то в Нарнии, — Ликс сонно моргает и кидает на меня смущенный взгляд.       — Тебе она все равно идет больше. Доброе, — говорю спокойно и отпиваю кофе.       Не терпкий, а сладкий, прямо как раньше. Странно.       — Ага, и тебе… — он мнется на месте. — Тебя не было, я подумал…       — Что я сбежал из своей же квартиры?       Он тихо кашляет и смотрит куда-то мимо меня. На плиту, на льющее утренний свет окно, на вторую чашку, которая стоит перед пустым стулом и подзывает к себе кофейным ароматом.       Да как я теперь без тебя? Забреду опять куда-нибудь не туда и потеряюсь.       — Садись, — говорю. — Я сделал и тебе. Не знал, сколько сахара положить, поэтому вот, — показываю пальцем на сахарницу на баре и туплю взгляд в столешницу.       Расслабься. Не буду я пошлостей говорить.       Он делает шаг. Потом еще. Садится аккуратно. Сейчас ему вряд ли комфортно сидеть. Прячу улыбку за глотком кофе. Не буду говорить — не значит, что не буду думать.       Ликс берет чашку обеими руками так, как будто она его психологический якорь. Не пьет. Молчит. Очень надеюсь, что хуйни всякой в этот момент не думает. Неловкость — да, напряжение — возможно.       Он, конечно, может делать вид, что ничего не было вовсе, но оно было. И пока было, ему нравилось. Мне тоже.       Смотрю на него: сутулится, прячет глаза, цепко сжимает пальцами керамику. Понимаю, что о чем-то задумался. И, скорее всего, не о том, как хороша была вчерашняя ночь.       Напрягаюсь. Только не про ошибки, только вот не сейчас. Блять, ну пожалуйста…       — Так сколько? — хмыкаю и открываю крышку сахарницы.       Стараюсь скрыть подступивший к горлу ком, но усмешка выходит слишком уж горькой.       — Я без сахара пью, — тянется он к чашке.       Но я опережаю:       — Горячий.       — И только? — приподнимает он одну бровь.       — Печенья дома не держим, извиняй, — буднично пожимаю плечами.       — Да нет, я не об этом… — мнется с усмешкой.       — Да нет, скажи уж, — бурчу ему в тон и понемногу теряю в умиротворенности.       — Ну, я думал, что ты выдашь что-то вроде: «Горячий, как я».       Он улыбается, и тогда я в который раз понимаю, что вычурные глупости его вовсе не раздражают. Забавляют, и только.       — Считаешь меня горячим? — включаюсь быстро.       Ликс окидывает беглым взглядом мой голый торс, а потом прячет свою улыбку в склонении головы.       — Дурак… — беззлобно ворчит он поверх пара.       Делает первый глоток, слегка кривится, но расслабляется. Бариста из меня неважный, но как клоун я отлично справляюсь. Не опошляю до критичного, нет, просто ловлю волну.       Все портит лишь то, что мне все же надо сказать вместо очередной порции глупых словечек. То, что пиздец как не хочется говорить, но я пообещал ему, что больше не будет никаких «завтра». Только сегодня. Только здесь и сейчас.       — Жалеешь? — спрашиваю, а сам замираю глазами на остатках кофе.       Не делаю последний глоток, но знаю, что там больше не вкусно. Там снова горько, терпко и вообще шло бы это кофе нахуй. Сил посмотреть ему в глаза я просто не нахожу.       Он дергает плечом и разворачивается ко мне вполоборота.       — Нет, — отвечает слишком быстро и накрывает своей ладонью мою руку. — Жалеешь — не делай, делаешь — не жалей. Все просто.       Отрываю ту от чашки и переплетаю наши пальцы. Выдыхаю, а сам чувствую, что живот начинает сводить. Думаю о том, что крепкий кофе натощак был не лучшей идеей. Думаю, а потом сразу же усмехаюсь. Да похуй на кофе. Это от Ликса внутри все замирает.       — Да он к тебе как прирос, — говорит с доброй улыбкой.       — Кто?       Теряюсь немного и наконец смотрю на его лицо.       — Мой кот. Ну, теперь, наверное, наш, — тянет он руки к Хенджу и почесывает его за другим ухом.       Наш?       Кот мурчит, и я готов мурчать вместе с ним. Наш кот вибрирует под нашими руками.       Ликс опирается локтем на стол и подкладывает свободную ладонь себе под голову. По степени важности кот отправляется вслед за кофе. Потому что Ликс смотрит на меня таким взглядом, что единственная ясная мысль в этот момент — это коснуться его лица.       В его взгляде — та же смесь, что была вчера, когда он впервые решил довериться мне настолько, чтобы не убегать, а отдаться. Теплота, неловкость, надежда и что-то еще. Настолько приятное, что я боюсь произнести это даже в мыслях, потому что тогда не сбудется.       — Почему ты смотришь на меня так? — спрашивает он, выделяя последнее слово и растягиваясь в смущенной улыбке.       Выходит, не один он тут в чужих глазах утопает. Выходит, я и сам сейчас выгляжу так же, как он.       — Так — это как? — хочу прояснить, потому что клянусь, что мне, блять, не верится до сих пор.       — Как будто я уже остался, — он почти невесомо поглаживает пальцами мои тысячу раз сбитые костяшки.       — А ты?.. — сам не замечаю, как перехожу на полушепот.       Пауза. Замираю. Весь мир замирает вместе со мной.       — А я — да, — шепчет Ликс и тянется ко мне.       Оставляет на моих губах невесомый поцелуй. Не углубляю, хотя очень хочу. Сохраняю между нами эту искреннюю нежность, едва сжимая в ответ. Чувствую, как его приоткрытые губы растягиваются в полуулыбке, и мои собственные быстро перенимают ее себе.       Ликс отстраняется, а потом как ни в чем не бывало возвращается губами к кружке. Делает глоток и забавно морщится.       — Слишком горько, даже для меня.       — Я бы мог сказать «привыкай», но я все еще предлагаю тебе сахар, — кошу взгляд на сахарницу.       А потом наконец набираюсь смелости:       — Ликс, я не очень в этом всем, — выдыхаю.       — Я тоже, все нормально, не надо, — он возвращает свою ладонь на мою.       — Нет, надо. Я правда хочу быть только с тобой, понимаешь? Но я пойму, если после всего дерьма, что я натворил, ты этого не захочешь.       Он кивает, но я замечаю, как его губы слабо подрагивают. Будто он все еще выбирает между бегством и остаться. До сих пор выбирает, но руку мою отпускать не спешит, и это хороший знак.       Он смотрит мне в глаза. Спокойно выдерживает то, что дается мне с таким трудом. Он прав, он и вправду сильнее меня и уж точно соткан не из хрупких нитей. Он скорее страховочный леер. Грубый, туго сплетенный и удерживающий на себе наш общий вес.       А потом он наконец отвечает:       — Я тоже.       Не успеваю осмыслить, не успеваю сказать ни слова, и он, должно быть, понимает, что у меня еще и с нормальным общением очень уж плохо, а потому продолжает вместо меня:       — А если ты еще и поцелуешь меня прямо сейчас, то, глядишь, и кофе станет чуть сноснее, — искренне смеется он.       Секунда на принятие решения между кошачьим десантом и расцарапанной глянцевой столешницей, и кот оказывается на баре, а я тянусь к Ликсу.       А потом, как дрянное дежавю, телефон в его кармане пищит, и все в одночасье ломается, так и не успев сложиться во что-то полноценное.       Ликс достает трубку из кармана штанов, косится на экран и сразу кривит рот. Что-то между усталым смешком и внутренним стоном.       — Мама, — объясняет, не глядя на меня. И, прежде чем я успеваю кивнуть, встает и выходит в коридор.       Слышу приглушенные: «Да, все нормально», «Я у друга», «Нет, ничего не случилось». Потом немного громче: «Хорошо».       Он возвращается, спрашивая с плохо скрываемой горечью:       — Кофту мою не видел?       — Нет, потом отдам. Уходишь?       Видел где-то около картины, но я совсем не готов ее отдавать. Скоро коллекционировать его шмотки начну. Выделю тем отдельную полку в гардеробной и буду этому искренне рад.       Кофта, в которой он принес мне кота, уже насквозь пропиталась мной, оставив в себе так мало от его свежего аромата. Хочу себе новую пахучку в кровать, и все тут.       — Да, надо домой. Мама психует, а от этого…       Он не договаривает, но по тону ясно — настроение мать ему знатно подпортила, а еще заразила тем, что и без того почти намертво срослось в моей голове с его образом. С тревожностью.       — Я вызову тебе такси, — говорю и тянусь к своему телефону на баре. — С шеей надо будет что-то придумать…       — Не надо, я на автобусе, — беззлобно отмахивается он. — И не хочу я ничего с шеей думать, пусть будет.       — Ликс. Такси, — настаиваю еще и взглядом. — Здесь не ходят автобусы.       Ходят. Минут семь пешего — и привет, новомодная остановка. Когда ее поставили, я долго раскидывал о том, кому она вообще тут сдалась? У кого в этом районе нет собственной тачки?       — И ты все же подумай, твоя кожа выглядит так, будто тебя собаки погрызли.       — Тогда можешь кусаться и лаять, — улыбается. — Мне нравится так, отвали.       — А мне нравишься ты, — не шепчу, а звучу уверенно.       Говорю, и в этот момент вдруг четко осознаю: все, попал. Пропал. До свидания, поезд дальше не идет. Конечная, сходим.       Он замирает на пару секунд, неверяще вздрагивает, а потом все же отвечает:       — Такси так такси, уговорил.       Ликс возвращается за бар, а я захожу в приложение. Выбора «как можно позднее» тут нет, поэтому выбираю обратное. Хоть где-то поступлю по совести.       — А полиция? — нехотя спрашивает он хриплым голосом.       Весь его внешний вид с каждой секундой все больше теряет в своей расслабленности, а сам он напрягается еще сильнее, чем после разговора с матерью. И никакие мои «нравишься» уже не в силах вернуть его обратно ко мне.       — Вряд ли между завтраком и слежкой они выберут долг и честь, — отвечаю.       Он улыбается краешком губ, но я все еще вижу, с какой неприязнью отзывается у него упоминание полиции.       Нормальная реакция нормального человека. Никто не хочет обзаводиться штрафами и общественными работами. Но выражение его лица такое, как будто я упускаю что-то еще. Упускаю, но все же замечаю в нем не просто тревогу, а настоящий страх, как у преступника в бегах.       Но такого… Такого просто не может быть.       Меня же приводы не пугают, ну, разве что слегка. Потому что мое «личное дело» ни разу не мое, а отцовское. И только это заставляет нехило понервничать в это беззаботное утро.       Но на трассе, выбирая между безопасностью Ликса и своей анонимностью, я и секунды не сомневался. Я поступил бы так еще тысячу раз.       — У тебя все будет нормально.       — А у тебя? — спрашивает с опаской и совсем тихо.       — А я вообще не про нормальность, — храбрюсь, потому что сейчас гораздо важнее его успокоить, чем спасти себя.       Не помогает, исправляюсь на ходу:       — Я шучу, говорю же, решу.       — Я переписывался с Ханом с утра, и он сказал, что местная полиция стоит на ушах, — его тело начинает немного подрагивать.       Когда успел? Нет, не поговорить. Это он, наверное, сделал сразу же, как проснулся. Меня волнует другое, но я все же держу свои эмоции при себе.       — Противная белка с первыми лучиками пошарилась в полицейском дупле, я прав? — улыбаюсь, чтобы понял, что у меня все под контролем.       Как же…       — Не ругайся с ним, ладно? — заискивающе смотрит он мне прямо в глаза.       — Ни слова не скажу, так, чуть-чуть попинаю, чтоб панику не плодил, — поджимаю губы.       — Это обижает Хо, ты же знаешь.       Еще пару таких просящих взглядов, и я буду готов взяться с Ханом за руки и пуститься с тем в хоровод дружбы.       — Я Хана в свою квартиру пустил, этого недостаточно?       Лишнего не говорю, только думаю, что это, Ликс, нихуя себе какая заявочка на славного парня.       — Будет достаточно, если ты еще и прикусишь свой длинный язык, — улыбается он.       — Прям длинный? — выгибаю бровь, наслаждаясь тем, как он смущенно краснеет. — Ладно! Я постараюсь! Обещать не могу, но я постараюсь, окей? И только потому, что ты попросил.       Хо просил миллион и еще семь раз сверху. Но Хо просил не так, не с такими глазами и не с лицом Ликса…       — Это ты мне такое одолжение делаешь? — немного раздражается он.       — Это так я пытаюсь не быть мудилой хотя бы в твоих глазах, — отвечаю честно.       Мне насрать на Хана, мне нет дела до просьб по уши влюбленного в него Хо. Я ничьих мнений не разделяю, у меня на все есть свое собственное. Есть или было, пока Ликс не показал мне, что для него это важно.       Он ловит легкую оторопь, и тогда я все же задаю вопрос, который пытался закопать поглубже в самом начале разговора:       — Откуда у него твой номер?       — Ты это серьезно? — закатывает он глаза.       — Да. Но если ты сам вбил свои цифры в его мобилу, то… — дергаю скулой, потому что мимика — это мимика. Она спрашивать не будет. Выдаст всю твою подноготную, и сиди потом, жалей.       Я хорошо помню, как я сам обзавелся его номером. Прижал к стенке его дружка, а не стрельнул цифры за барной стойкой.       Неприятно.       — Хан писал с телефона Хо, но это мало что меняет в сложившейся ситуации с полицией. Ты вообще меня слушал или только ревновал?       Когда он улыбается, внутри меня все сдается. Я не стал лучше, я стал его, и это меняет все.       Притупляет мою ревность, сменяет ее на радость за Хо. Еще утро, а они уже вместе. Делаю простой вывод: они и не расходились. И я даже надеюсь, что Хо не просто блаженно смотрел, как Хан спит, а сделал хоть что-то. Не люблю щекастого, но вот Хо мне действительно дорог.       Ликса же явно посещают совершенно другие мысли. Пока я разгоняю в своей голове хеппи-энд для Хо, он становится еще более задумчивым и обеспокоенным. Ерзает на жестком барном стуле и невротично постукивает пальцами о столешницу.       Где-то на эгоистичных задворках ловлю гаденькую мысль о том, что хорошо бы, если бы все его нервные дрязги были лишь переживаниями обо мне. Но Ликс на меня даже не смотрит, только тупит взгляд в глянец, и теперь не я, а столешница — его главный собеседник. По самолюбию бьет, но не сильно. Выбирать себя — это нормально, и уж точно не мне его за это судить.       — Если копы нас ищут, то вместе, — продолжает он. — Ну или хотя бы через общую компанию. Как скоро они выйдут на мою причастность к тебе и Хо? Может, нам пока не пересекаться? Хотя где, если я уже подал на увольнение и…       — Пожалуйста, успокойся. Слышишь? — касаюсь его лица и разворачиваю то к себе. — Посмотри на меня, все будет хорошо, доверься мне еще разок, ладно?       Вижу сомнение в его взгляде. Но всего секунду, а после — принятие и доверие, которое я никак не могу подвести.       Самолично готов в департамент явиться. Притащиться туда с красной надписью на лбу: я один во всем виноват, не трогайте мою детку.       Готов-то готов, но не сильно удивлюсь, если на моей почте уже висит одинокое письмо счастья в виде повестки. Мог бы побегать, но… Не буду. Отвечу, раз сделал.       Если скажу легавым, что был один, то им даже с фото-доказательствами будет сложно с этим поспорить. Все на себя и ищите второго, где захотите, если вообще будете.       — Правда подал на увольнение? — спрашиваю о том, что волнует меня сильнее, чем затхлая тюремная камера.       — Да, — сухо и коротко, как без ножа порезал.       — И никаких «но»?       — Теперь точно нет, останусь на яхте — и найдут быстрее, — он разводит ладонями по столешнице, будто не по глянцу скользит, а салфетку разглаживает.       — Да кто вообще тебя ищет? Если ты и есть в списке, то уж точно не первым.       Хочу успокоить, но в целом действительно в это верю. Сдался он им, когда на крючке висит рыба покрупнее и повыебистее.       — Слушай, давай решим это потом. И про яхту тоже, — говорю. — Сначала ты доедешь нормально. Без лишней паранойи. Ты простой пассажир, окей? Это я был за рулем этой ночью.       Говорю только о гонках, и, надеюсь, он это понимает. Вслух не объясняюсь, чтобы не добавить той двусмысленности, которая уже просто автоматически сопровождает половину моих фраз.       Приложение по смс оповещает о том, что такси подъехало. Говорю об этом Ликсу, который показательно игнорирует мой экран, и он сразу же спрыгивает со стула. В коридор идем вместе, даже Хендж следом деловито вышагивает.       Все коты такие важные или только наш с ебанцой?       Подпираю собой стену и смотрю, как Ликс обувается. Хотел бы я затормозить время прямо сейчас и задержать его здесь еще на пару часов. Хотел бы наклониться, взять за подбородок и сказать, что не отпущу, пока не скажет, что вернется.       Но вместо этого только сжимаю зубы и гляжу, как он сует пятку в кроссовок. Как упрямо не поднимает на меня глаза. Как будто это упростит прощание.       Не упрощает.       Узел на моей-его футболке развязывается, и та распрямляется по бедра. Подхожу ближе и завязываю сам. Получается не так аккуратно, как у него, но он не перевязывает, а просто кивает в знак немой благодарности.       Ликс оглядывается на дверь, а потом все же возвращается взглядом ко мне. Нахожу в его глазах много чего. Много усталости, немного сонливости, прилично страха, но еще и немалую долю желания. Желания послать всех и вся и просто остаться со мной.       Уверен, что в его невербалике точно не ошибаюсь. Этот взгляд я еще вчера изучил и запомнил на очень долгое время.       — Мы не закончили, — говорю, когда он открывает дверь и переступает через порог.       — Я знаю, — отвечает с ухмылкой.       — На прощанье целовать не буду, даже не проси, — стараюсь звучать спокойно, без тоскливости.       — Почему? — спрашивает с неподдельным интересом.       — Поцелую при следующей встрече, — подмигиваю и запускаю руки в карманы.       Сжимаю те в кулаках, стискивая ткань между пальцами. Если не буду держать руки так, то просто схвачусь за него и утяну обратно в постель.       — Тебе бы курсы открыть, — с усмешкой мотает он головой и ступает в холл.       Дверь закрывается, а я так и остаюсь стоять в коридоре. Стою, прикрыв глаза. Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь. Пара секунд, и раздается стук.       Забыл чего?       Кофту не отдам.       Открываю. Вместо слов он, не переступая порога, притягивает меня к себе за шею и целует. Быстро, как будто не может больше, но и отпустить не в силах. Вкус кофе с его губ сбивает мне дыхание.       — Это я поцеловал, а ты можешь при встрече, — шепчет, уголком рта все еще касаясь моего.       Он отступает назад, не давая мне возможности схватить его за плечо. Я слышу, как спешно спускается по ступенькам, игнорируя лифт. А я так и стою в проеме и держу руку на шее, где только что были его пальцы. Минуты три стою, а потом возвращаюсь к реальности и открываю чат в мобиле. Ну че, есть инфа?

      Так себе рэпер

      Херовы дела твои, че

      Возвращаюсь на кухню и в один глоток допиваю уже остывший кофе. На вкус пиздец спорно. Нахуй кофе…

***

      Я прихожу в полицию сам. Без адвоката, без понтов, без попыток слиться или же отсидеться. На адвоката у меня денег нет, а подставлять других не хочу. На Хо, конечно, висит старый должок, но я не такой мелочный, чтобы долги собирать.       Не дожидаюсь, пока копы наберутся храбрости на стук в мою дверь. Знаю: не наберутся. Сразу к отцу приползут с тремя поклонами или до смерти перепугают Ликса, явившись к нему на порог с ордером или с чем там им положено препираться.       Письмо на почту и вправду пришло: официальное, с печатями. Не как обычно в личном диалоге с продажным легавым, а без панибратства. Простое «Будьте любезны явиться», а не «Встретимся в кабинете, неудачник».       Для них я уж точно не «любезный», когда отец не стоит за моей спиной. Но я и вправду пришел сюда сам, как человек, способный отвечать не только за себя, но и за тех, кто мне дорог.       Сыграл на опережение, свернул на объездную. Подумал о тех, кого будут трясти вместо меня.       Осмелел или спятил?       Повзрослел.       В этих стенах меня хорошо знают: от уголка губ, где начинается язвительная усмешка, до нервного движения пальцев, когда я жду приезда отца в допросной с отвернутыми камерами наблюдения. Вряд ли забыли меня за то время, что я слегка поумерил свой пыл.       В последнее мое появление здесь приставленный ко мне в няньки офицер чуть ли не умолял оставить их всех в покое и вести себя хотя бы капельку потише. Попроще, поумнее и обязательно законопослушнее.       Но это не я такой крутой, это отец мой влиятельный просто до пиздеца. Король этого города, а все люди вокруг него и не люди вовсе, а подданные.       Секретарь в приемной сдержанно кивает мне на входе. Даже паспорт не спрашивает, вообще со мной не говорит и старается лишний раз в мою сторону не смотреть. Помнит, зараза. Приятно даже. Улыбаюсь.       На мне обычная толстовка, широкие штаны на новую моду, распиздяйская ухмылка на лице, а на глазах — солнечные очки. Два копа все же стопорят меня у турникетов, а затем сопровождают через коридор с облупленными стенами и мигающими лампами. Как будто живущий в них маленький фонарщик получил приказ нажимать на переключатель каждую секунду.       «Толстый» и «тонкий» ведут меня так, будто я все еще ВИП-гость, просто на этот раз без кофе и слащавых расшаркиваний. Слишком уж странно, даже не под руки. Напрягает.       Память подводит, и я ошибаюсь с поворотом. А потом чувствую, как в мою поясницу упирается какой-то продолговатый предмет.       — Боже, надеюсь, это ружье? — кидаю своему «толстому» конвоиру вполоборота.       Радуюсь, что не угадал. Дубинка. Офицер недовольно фыркает в ответ. Тяжко у них с юмором.       Меня направляют в нужную сторону, и я понимаю, куда именно мы держим путь. Не в кабинет, а в ту самую допросную. Там глаз поменьше и нет лишних ушей.       Не грузитесь, ребята, отмщение близко, и вряд ли на этот раз за меня кто-то попросит.       Комната для допросов — не как в кино, не такая аскетичная и вылизанная сталью по стенам. Никаких зеркал Гезелла и пафосной лампы на столе. Тут все проще и по-домашнему: пожелтевшие от сигаретного дыма обои, стол, будто из школьного кабинета, два пластиковых стула, какие покупают оптом для дешевых офисов, третий стул покрепче и вентилятор на подоконнике.       Инструкцию по управлению вентилятором я не забыл до сих пор: работает, только когда бьешь по нему кулаком. Когда офицер долбил по нему, как по барабану, в моей раскалывающейся от похмелья башке каждый раз бил колокольный набат. Но когда я выходил из участка, то напивался вновь, чтобы забыть еще и об этом.       Я сажусь на одиночный стул и вытягиваю руки вперед. Наручники для антуража, не более. Их щелкают на запястьях, как украшение. Игрушка для больших мальчиков, и будь я в другой обстановке, непременно бы ее заценил.       — Скучали? — спрашиваю и закидываю ноги на стол.       Ну, вдруг они еще не знают, что я тут сам по себе?       Специально чиркаю ботинком по столу, добиваясь мерзкого скрежета. Один из офицеров морщится, второй едва сдерживает улыбку. Скалюсь в ответ. Играем в «кто первый моргнет». Они проигрывают.       — Будущие сокамерники скучают сильнее, уж поверь, — хохочет «толстый».       — Извините, парни, но мне к ним никак, — пожимаю плечами. — Я слишком красивый, сами понимаете.       Специально облизываю губы так, чтобы пирсинг заметили. Вскипят от праведной гетеронормативности, и, глядишь, побыстрее свалят.       — Жди, — сдержанно командует «тонкий» офицер, а потом они скрываются за дверью с маленьким сетчатым стеклом наверху.       В этой комнате ничего не изменилось: такой же спертый воздух и бедственное финансовое положение департамента. Мой папка их давно не спонсировал, так что легавые, наверное, уже упиваются в радостном предвкушении баблишка. Но в этот раз их, увы, не порадуют. Во всяком случае, вроде как не должны…       Дверь открывается, и в комнату входит мой старый-добрый чернокожий товарищ с синей папкой в руке.       Черная бородка эспаньолкой выбрита с ювелирной точностью. Ни одного лишнего волоска — все строго, симметрично. По граням, как в уставе. Волосы коротко стрижены, словно по лекалу вымеряли. Ответственный аккуратист, да вот засада — продажный.       Смотрит на меня так, как будто я ему дышать мешаю. Застрял костью в горле, и он уже не первый год надеется ее как-нибудь да вытащить. Безуспешно, но прибыльно. Я для него «золотой» мальчик, так что может наигранно не кривиться.       — Давно не виделись, офицер Хенриксен, — киваю ему с усмешкой.       — И тебе не хворать, Хван, — улыбается и сразу же идет к вентилятору.       Стучит по его корпусу, но в этот раз на уши не давит. Я трезв, свеж и как никогда готов поболтать. Редкость.       — Давно тебя не было в уличных гонках, — смеется он и садится напротив. — Спички свои прибери. — и толкает рукой со стола мои ноги.       Не наглею и убираю. Я не в том положении, чтобы с порога доводить его до белого каления. Я в положении хуже некуда. Раком и без смазки. Пиздец мне, хули тут говорить. Вопрос один: знает ли он об этом?       — Как вам стрим? Скажите честно, я был хорош? — опираюсь локтями на стол и стягиваю губы трубочкой.       Красуюсь, не более. Ну вдруг прокатит?       — Даже не будешь отрицать, что это был ты? — удивленно дергает он бровью.       — А разве в этой синенькой картотеке не мои потрясающие кадры?       — Знаешь, Хван, — он задумчиво хмурится. — Вот смотрю на тебя каждый раз и думаю: вот все же у тебя есть, так чего как медом намазано везде, где делишки нечистые?       — Не знаю, — пожимаю плечами, а наручники позвякивают на запястьях. — Может, люблю наши свидания?       — Наши… свидания? — он словно не верит, что я и правда это сказал.       А я сказал, такой вот я классный и самоуверенный, а теперь прямо сейчас сожги эту папку и жди монетку от отца. Но особо не злись, когда поймешь, что здорово поспешил.       — Если так искал встречи, так чего же тогда убегал?       — А чего догоняли?       Офицер хмыкает и кидает на стол принесенную папку, взглядом подначивая меня открыть ту самостоятельно. С ленцой перелистываю пропечатанные отчетами страницы, пока не натыкаюсь на вложенные между ними фото. Еще теплые, видимо, только-только с печати.       Несколько фоток чужих тачек, пара скринов со стримов, какие-то лица в толпе и красавец «Мустанг», раздающий поперек улицы. Кадры смазанные, но и таких более чем достаточно, чтобы подшить в дело.       — Весело было, Хван? — перелистывает он страницу и толкает ко мне еще несколько фото.       Беру те в руки, изо всех сил стараясь, чтобы пальцы не поймали нервную дрожь.       На одном из снимков я, повернувшись к камере, с широкой и наглой улыбкой смотрю прямо в объектив. И все бы ничего, если бы не руки Ликса, обнимающие меня со спины.       Хуево, Джинни, хуево. Хорошо, что шлем отдал.       — О, а вот эта классная, скинете потом? — быстро перетасовываю фотки, остановившись на той, где я один и на гоночной трассе.       — Кто организатор?       — Я думал, вы мне расскажете, — наклоняюсь вперед, и наручники вновь гремят. — Или это тот момент, где я притворяюсь, что вы меня напугали, и начинаю сливать всех подряд?       — Кто был с тобой? — голос серьезный, я ему надоел.       — Я гонял один, — отвечаю тон в тон.       — Я читал обратное.       — Врут завистники. Я требую адвоката, — откидываюсь на спинку стула.       — Еще пожелания будут? — возвращает он мне с едкой улыбкой.       — Последний обед? Паэлью хочу, организуете? — завожу закованные руки за голову и выпрямляю ноги под столом.       Он ничего не говорит. Просто встает, сжимает челюсть и уходит. Дверь закрывается мягко, но в комнате все равно зависает отчетливое «Не к добру».       Тишина тянется секунду, может, две, а потом в коридоре слышатся чьи-то тяжелые шаги, и в окошке появляется новая тень. Я узнаю этот шаг с первого стука каблука по замызганной плитке. Узнаю с первого покашливания, когда он здоровается с офицерами. Духота смыкается на моем горле даже с работающим вентилятором. Сажусь прямо и поднимаю очки на голову.       Так вот в чем дело: значит, он уже был здесь, когда я пришел.       Пиздец. Не успел, пришел вторым номером в этой гонке. Проиграл перед самым финишем.       А потом в комнату входит он.       Мой отец.       Смотрит на меня, как будто я уже покойник и лежу в гробу. Как будто крышка вот-вот захлопнется, а он первый бросит туда пригоршню земли. И в этот момент мне становится по-настоящему не по себе. Становится пиздецки страшно.       Отец заходит в допросную, как в собственный кабинет. Заходит с таким лицом, будто у него будничная встреча по графику, а не тяжелый разговор с закованным в наручники сыном. Проводит ладонью по седине на висках и дергает шеей.       Я делаю также, но это единственное, в чем мы похожи. И я даже боюсь представить, чтобы я сделал со своим лицом, если бы с годами начал видеть в собственном отражении не себя, а его. Короткая стрижка бы стала меньшим из зол. Моя рука бы не дрогнула, когда бы я принялся вырезать из себя его жестокие глаза.       Ему давно на меня наплевать, его волнует только его репутация. Но он уже предупреждал меня о том, что если я еще раз окажусь у легавых, то просто получу девять граммов в сердце прямо в глухих стенах допросной.       Так зачем он здесь?       Но не мне задавать вопросы, мне остается только покорно склонить голову и убрать ноющие запястья под столешницу. Я не дурак, с ним я никогда не позволяю себе неуважения или дерзости. А потом понимаю: он пришел не для того, чтобы разгребать мое очередное дерьмо. Он пришел, чтобы закрыть вопрос со мной раз и навсегда.       Правда пристрелит? Правда может?       Он не садится. Просто опирается ладонями на хлипкий стол и смотрит мне прямо в глаза. На его челюстях играют гневные желваки, а внутри меня все клокочет от напряжения. Но я не отвожу затравленного взгляда, знаю: он этого не любит. Самое важное для короля — это беспрекословное повиновение. Непокорства он никогда не терпел.       Я чувствую, как моя нога начинает отбивать еле слышный ритм по плитке, но отец прерывает эту нервную дрожь в один хлопок по столу. Меня дергает. Замираю.       А потом он кидает брезгливый взгляд на раскрытую папку. Листает страницы, смотрит фото. Шумно дышит. Я не дышу.       — Надо же, Хенджин, — выдвигает он стул, дребезжа его пластиковыми ножками по плитке.       Стул скрипит под его весом, предупреждая меня — сейчас что-то будет. Что-то, от чего мне лучше встать и уйти.       Но я не могу. Мне нужно остаться хотя бы для того, чтобы подписать себе явку с повинной, жирно выделив ту строчку, где я совершенно точно был один.       — В этот раз ты превзошел сам себя, — отец несколько раз кивает, недовольно поджав губы. — Успел и погонять, и пофоткаться. Конечно же, все это в ту ночь, когда я почти закрыл серьезнейшую сделку.       Короткий смешок, как щелчок затвора у моего виска, а глаза пустые. Ищу нервным взглядом листок и ручку. Я успею, я напишу. Он не порвет, потому что даже с пулей в башке я буду крепко сжимать ее в остывающей ладони.       — Думаешь, я ради тебя пришел? — спрашивает он.       Нет, и в мыслях не было, но я молчу. Потому что если заговорю — будет хуже. Потому что каждый раз, когда он говорил со мной так, все заканчивалось болью.       Кулаками и ногами — не больно, но словами — просто невыносимо. Он из раза в раз мастерски ломал меня пополам, сравнивая с тем, кем я должен был стать. С его ожиданиями, в которые я никогда не влезал, как в слишком маленький гидрокостюм. Рушил меня до основания своим извечным разочарованием и просто не оставлял шанса собраться обратно.       Он делал это даже тогда, когда я был хорошим сыном. Когда я учился, старался, из кожи вон лез, чтобы быть достойным своего отца, но все равно не добирал до идеала.       Тогда я видел в этом воспитании и любовь, но после смерти Йеджи наконец-то прозрел. Я был готов любить весь мир, но никто меня не понял, и я выучился ненавидеть.       Отец смотрит на меня, и его губы трогает странная улыбка. Холодная, почти ласковая. Лживая. У него всегда так — как будто спокоен, а на самом деле готов разорвать.       — Все просто, Хенджин. Единственная причина, почему я здесь, так это потому, что сейчас на кону стоит слишком многое. Мне нужно чистое лицо. Без твоего цирка. Поэтому — это точно в последний раз.       Он еще раз проходится взглядом по фото из папки, а потом гневно скидывает ту со стола. Листы разлетаются по полу.       Пульс на моей шее бьет слишком сильно, даже уши закладывает. Внутри все трещит, как двигатель, загнанный до предела. Кричать не хочется, плакать тоже. Ничего не хочется, только домой или даже в тюремную камеру. Куда угодно, лишь бы подальше от его тяжелого взгляда.       — Я сделаю так, чтобы эту гонку замяли. Считай это моим прощальным подарком, потому что после закрытия сделки ты мне больше не сын. Ты меня понял?       Он произносит это почти с наслаждением. Легко стирает меня из своей жизни, как будто я кривая карандашная линия, которая только портила эскиз его идеального жизненного рисунка. Не сын, а всего лишь помарка. Порванная страница, что скомкать и выбросить. И меня вместе с ней.       — Ты — моя большая проблема, — он встает, поправляя запонки на рукаве пиджака. — И я твердо решил, что пора бы мне от нее избавиться. Один громкий скандал с отречением лучше, чем сотня твоих выходок. Решишься на суицид от безденежья — поаплодирую. Это будет твой первый достойный вклад в нашу семью, может, даже на руку сыграет.       Нашу семью?       Хочется рассмеяться в голос. Взрослые никогда ничего не понимают сами, а детям, у которых и так весь мир вразнос, очень утомительно в сотый раз разжевывать то, что должно чувствоваться без слов. Утомительно до скрежета зубов.       У нас давно нет никакой «семьи», как он этого еще не понял? Я сжимаю пальцы под столом, но он этого, конечно же, не видит.       Суицид? Когда-то я и вправду был готов потерять все, но не теперь. Так что либо сам жми на курок, либо оставь меня наконец-то в покое, пап.       — Знаешь, что смешно? — ядовито усмехается он. — Когда было нужно, ты свой шлем не отдал. Зато какой-то мелкой девке, у которой даже сисек нет, нацепил.       Я вспыхиваю и резко вскакиваю со стула. Все во мне напрягается — мышцы, зубы, голос. Делаю шаг к нему.       — Закрой рот, — цежу сквозь зубы.       Он замирает, но всего на секунду, а потом хлестко бьет меня по лицу ладонью. Щека вспыхивает огнем, но я не дергаюсь, а только продолжаю смотреть ему прямо в глаза.       Терплю, молчу и не прикладываю ему в ответ только потому, что уважаю себя. Не опущусь до того, чтобы избить собственного отца. Даже такие дети, как я, могут быть весьма снисходительны к своим родителям.       — Вот и скажи мне, — устало выдыхает он, решив, что я испугался, а не просто пощадил старика. — Почему в той аварии бог выбрал тебя, а не твою сестру. Почему ты?       И вот теперь его взгляд наполняется горечью, а не злобой. Утратой, болью — всем тем, что долгие годы пожирало меня изнутри. Я задавал себе этот вопрос тысячи раз. Видел, что все вокруг задаются им, но не решаются произнести вслух.       Я опускаю голову вниз, но не с покаянием. С облегчением. Просто впервые знаю, где я найду ответ. Найду его на грязной плитке допросной комнаты, найду его на глянцевой картинке, вылетевшей из папки уголовного дела. Найду его на фото, на котором Ликс обнимает меня со спины.       Отец устало вздыхает и разворачивается к выходу.       — Это все. Мы закончили, — оставляет он за собой эту точку, до побелевших костяшек хватаясь за дверную ручку. — Молодец, что подстригся, наконец-то на мужика стал похож, — бросает он прежде, чем хлопнуть дверью.       — Да пошел ты… — на выдохе отвечаю в закрытую дверь.       Первое его «молодец», но только после того, как я ему больше не сын. Иронично, однако.       Он уходит, а я остаюсь. С горящей щекой, с привкусом железа во рту и холодом там, где когда-то хранилось что-то похожее на семью.       Холод сменяется теплотой, когда я поднимаю с пола ту самую фотографию и запихиваю ее в карман скованными руками. Но наручники теперь жмут куда меньше, чем наконец-то скинутый с меня ошейник.       Выхожу из кабинета, и мне сразу же освобождают руки. Достаю из кармана помятую пачку и засовываю курево между зубов. Копы раздраженно косятся в мою сторону, но молчат.       Да шли бы вы все к черту. У вас был шанс прижать меня к стенке, но вы все равно обосрались и позвали моего папашку. Терпите теперь, я свое оттерпел.       Поджигаю сигу, опираясь спиной на покоцанную стену в коридоре. Делаю несколько затяжек и тушу бычок в какой-то цветочный горшок. К удивлению, нахожу там еще несколько окурков, окружающих шипастый стебель засохшей розы.       Сухие лепестки вот-вот опадут, но ее шипы по-прежнему острые. Будто только за счет них роза и пытается храбриться и держаться за жизнь. Чтобы боялись, чтобы мусором не закидывали. Вынимаю свой бычок из земли и кидаю его за тумбочку.       Выхожу на улицу, щурясь от яркого послеполуденного солнца. Достаю телефон. Экран бликует, но палец сам находит нужный контакт.       Раньше мой выбор пал бы на цифры, что записаны вместо наименования контакта. Девять-один-один, а снизу номер мобилы Криса. Он сам так себя записал, а я просто не стал менять. Он сам выбрал себе роль в моей жизни, но я больше не хочу разыгрывать с ним дешевых театральных сцен с нытьем и перепихоном по-быстрому.       Хочу другой сценарий и совсем другого человека рядом. Открываю мессенджер. Чем занят?

Детка 🐣

Ищу работу.

      Забавно, мне бы тоже стоило поискать себе новую. Мою душу, похоже, окончательно сняли с дьявольского якоря, а вместе с якорем на дне осталась и кредитка, через которую отец держал меня на поводке. Удобный способ контроля, если не считать того, что я, вообще-то, его сын, а не уличный пес.       Приручить кого-то — не то же самое, что посадить на цепь. Приручить — это создать узы. «Семейных» у меня больше нет, но, может, в другом повезет?       И теперь я даже в безденежье могу найти свои плюсы: распухшая рожа Пи больше не будет пугать меня в ночных кошмарах про утопленников.

Детка 🐣

А что хотел?

Пригласить тебя на нормальный завтрак       Он читает, но молчит слишком долго. Тянусь за второй сигаретой, но прежде чем поджечь, кидаю ему еще несколько смс. Обед? Ужин? Рамен???

Детка 🐣

Уже оделся. И, пожалуйста, давай не на мотоцикле.

Шлем портит твою укладку))

      Наверное, все еще печется о копах, но мне хочется обрадовать его хорошими новостями исключительно при встрече. Потому что обычно я своими появлениями приносил ему только что-то плохое, и это стоит исправить.       Убираю сигарету обратно в пачку. Может, хоть так все сегодняшнее курево дорогой подвыветрится? Услышал Час и я у тебя

Детка 🐣

Ого, так ты больше не спринтер?

Я думал это ты понял еще ночью)

Детка 🐣

Двусмысленно.

Я так и хотел 😜

Детка 🐣

🙄

***

      Стаскиваю пыльный автомобильный чехол и прохожусь ладонью по белой крыше. Я заработал на эту машину сам, когда еще был сопливым подростком. Нажимаю на затертый брелок и слышу радостный писк моей старой малышки.       Я тоже скучал, красавица…       Мотик теперь поберечь придется, чтобы на черный день было чем за квартиру заплатить. Но сейчас пришло время разбудить боевую подругу и досыта накормить ее свежим бензином.       Сажусь в повидавшую виды «Супру», опускаю очки на глаза и завожу мотор. Рычит лучше «Макларена». Потому что рычит свободой, а не отцовским баблом.