Штормовое предупреждение

Белая тойота Подобрал под твой цвет волос))

Детка🐣

А время ожидания платное?

Смотря чем ты собрался платить за поездку 😉

Детка🐣

Варианты?

      Специально, что ли, время тянет? Не хочет ко мне или хочет намеренно опоздать и посмотреть, как именно отчитаю? Наличка, натура или полная капитуляция в моих руках Выбирай с умом

Детка🐣

Сейчас неплохо было, мне понравилось. Молодец.

Я вообще талантливый))))       Залипаю в мобилу мучительно долго, как пасущийся у дома бойфренд перед танцами на выпускном. И если моя пара проторчит перед зеркалом еще хоть минуту, то вместо милой бутоньерки получит смачный шлепок по заднице. Упускаю тот момент, когда хлопает пассажирская дверь, а в машине оказывается самая потрясающая выпускница.       Узкие черные джинсы с рваными коленками и белая оверсайз футболка. Проще говоря: белый верх, черный низ — или дайте мне эту «Долли в школе» на колени.       «Супра», в отличие от него, принимала душ минут десять, без густой пены и обтирки от остатков воды. Красный светофор пару раз виделся мне призывно-зеленым, а городской силуэт пролетал мазанными росчерками за стеклом.       Я спешил.       Без лишних «привет» тянусь к нему за обещанным поцелуем.       — Эй, ты чего? — мелкая ладошка Ликса упирается мне в грудь, а сам он вжимается в пассажирское сиденье.       Я соскучился.       — Забей, — пожимаю плечами и перетекаю обратно к рулю.       Я отшит. Класс.       Он кидает изучающий взгляд на стекло, рассматривая его под разными углами. Опасливо косится на входную дверь своего дома, и только тогда до меня доходит.       — Тонер плотнейший и в круг, не парься, — говорю и тянусь к зажиганию.       Успеваю только за брелок взяться, когда его ладонь опускается на мое предплечье.       — Тогда выбираю третий вариант, — неожиданно произносит он.       Его вторая ладонь быстро находит мое лицо, а тело льнет ко мне, несмотря на широкую консоль между нами. Губы встречаются с губами. Тело касается тела. Я уже почти сутки беззаботно целую свою детку и очень боюсь проснуться на перепачканных ночными фантазиями простынях.       Стискиваю Ликса в плотном кольце рук, но сразу же получаю хлопок по плечам вместо обещанной капитуляции.       — Если сам вечно мятый таскаешься, то я, вообще-то, вещи глажу, — отрывается он от моих губ и уползает обратно на сиденье.       — Ты, главное, меня гладь почаще, и тогда можешь вообще шмотье не носить.       — Что это? — его холодные пальцы нежно касаются моей скулы и разворачивают лицо на себя.       Игривое настроение улетучивается с громким свистом моего очередного проеба.       Отец приложил на совесть, которой у него давно нет, да так, что кожа слегка посинела. Я не стал замазывать, решил, что не очень-то и заметно. С уравнениями у меня полегче, чем с жизненными решениями.       — Упал, — отвечаю на вдохе и завожу мотор.       — Хван… — тянет он с мученическим выражением лица.       Он это обо мне, но все равно попал точно в цель.       — Он самый, — просто отзываюсь, но двойственности слов уже не стереть.       Выруливаю со двора, надеясь спасти себя от его расспросов тем, что я, вроде как, за рулем и отвлекаться не должен.       — Ты влез в драку? Я оставил тебя всего на полдня, как ты…       Настолько разочарованно, что мне сразу же свербит перебить:       — Да не дрался я ни с кем. Я все это время у копов торчал, честно.       — Это они сделали? — огорчение в его голосе затирается раздражительностью.       Печется обо мне. Приятно.       — Тебе реально важнее мое лицо, чем новость о том, что нам всем дали амнистию? — улыбаюсь, но на него не смотрю.       Только пальцами по рулю отстукиваю в ожидании его реакции.       — Правда? — он спрашивает это с такой неподдельной радостью, что я впервые по-настоящему благодарен отцу.       Сам бы я вряд ли все это вытянул, и тогда Ликс бы сейчас так не улыбался. Удар по лицу и чемодан-вокзал из семьи — несущественная мелочь, минимальная погрешность в расчетах, которую мне даже переживать не приходится. Вообще не ебет.       — А когда врал? — расплываюсь в усмешке, а сам оборачиваюсь на него, чтобы молча кивнуть в подтверждение честности.       Штрафы и решетки отменяются, папочка все порешал. Жаль только, что я это действительно о своем отце, а не о себе.       Его ладонь радостно шлепает меня по бедру, а аккуратные пальчики впиваются в плотную джинсу. Он весь сочится радостной эйфорией и облегчением.       — И куда поедем? Что это за машина вообще? Выглядит скверно, — тараторит, не стирая с лица широкой улыбки.       Разве что ногами не болтает, и я быстро подхватываю его настроение взамен всему пиздецу этого утра.       — Серьезно? Быстро ты к роскоши привык, я смотрю. Нормальная машина, едет, — добавляю газа, потому что ни в какие ворота.       Пренебрежительное отношение к моей белой красавице от моего белобрысого красавчика, ну как уж такое проглотишь?       — И давно тебе этого достаточно? — игриво улыбается он одним краешком губ.       — Это японская классика, детка! — отстукиваю по рулю. — Здесь всегда достаточно.       — Эта классика, наверное, старше меня, — смеется то ли надо мной, то ли над моей старушкой.       — Главное, чтоб не старше меня, — подмигиваю ему вполоборота. — Какую кухню любишь? — говорю, протягивая к нему свою ладонь.       — Ту же, что и ты, — он переплетает свои пальцы с моими, и наши ладони опускаются на рычаг коробки.       Пока машина неспешно плывет по городским улицам, Ликс практически не смотрит в окно. Только на мое запястье, которым я подруливаю на поворотах.       Я не отпускаю свою и его руку с коробки и веду одной. Несколько раз замечаю, как он закусывает нижнюю губу, когда я перехватываю руль книзу и пропускаю пальцы через отверстия между нижними спицами.       Нравится, как веду? Конечно. С этим у меня проблем никогда не было. Красивой эстетики раздавать умею, гидравлика позволяет.       — Хенджин, — зовет, покрепче сцепляя свои пальцы с моими.       — М?       — Хватит прикидываться, на газ жми, — бросает он мне с игривой ухмылкой, и «Супра» сразу же срывается в гонку.

***

      Особо не думаю над выбором места и просто привожу нас в мою самую любимую кафешку. Заведение что-то типа дог-френдли, поэтому тут нередко тусуются прикольные лохматые. Для особо брезгливых не покатит, но Ликс вроде зверушек любит.       Меня вот завел.       Выбираю знакомый столик в углу зала. Мы с Хо частенько захаживали сюда после работы, но после того, как в нашей квартире завелся и Хан, Хо теперь торчит у плиты сам, балуя своего драгоценного разными кулинарными изысками.       Для меня вот он хуй когда готовил. А сам я с готовкой на «вы». Очень уважительно и очень вообще не притрагиваюсь от греха подальше.       Затираю Ликсу про амброзию и пищу богов в лице крышесносной паэльи, но он только смеется и закрывается от меня глянцевым журналом меню. Выбирает какой-то беспонтовый салат для травоядных, а на все мои шутки про козлов и капусту через раз отстукивает менюшкой по моей голове.       По итогу мне все же удается запихнуть в Ликса несколько мориков из моей тарелки, но и то исключительно с моей же вилки и под угрозой расправы. Он смущается и прикрывает рот, разжевывая королевскую креветку, но жестом показывает, что понравилось.       Не веган, но дурачок. Ест, как птенец, вот и выглядит, будто пацан в пубертате. Как можно белок игнорировать? Строительный материал тела, так-то.       Но в целом ему явно здесь нравится, он увлеченно разглядывает интерьер и немного расстраивается оттого, что животинок сегодня в кафе не пожаловало. Ему, кажется, даже нравится есть в моей компании.       Потому что я не разыгрываю из себя чопорного эстета, толкая лекции о столовых приборах и правилах этикета. Я не прочь поделиться едой, а еще не прочь облизать его испачканные в соусе пальцы.       Ликс, конечно, нервно поглядывает в сторону официантов и парочки гостей, но, как я и учил его ранее, всем на всех глубоко до пизды. Главное, что нам весело.       Залипаю на его веснушки, умиляюсь с маленьких клычков, когда он улыбается. Становлюсь самым счастливым, когда он морщит свой носик от лимонного привкуса у мидий из моей паэльи. И то и дело облизываю губы, когда он облизывает свои.       Когда я прошу официантку нас рассчитать, весь ликсовский пубертат так и рвется наружу.       — Ты и сам банкрот похлеще меня, и я тебе не девочка на первом свидании, чтобы за меня платить, — недовольно бурчит, будто прямо сейчас встанет и уползет обратно в свою мышиную нору, заперевшись там до следующей весны.       Я будто подсознательно готовлюсь к тому, что однажды стану неинтересным, и он просто свалит от меня на какой-нибудь ласточке поновее да поспокойнее. Но пока он сидит напротив, мне хочется думать, что я потяну его даже с одним крылом. Перья подвыбило, но двигатель по-прежнему шестицилиндровый.       — Я не вожу своих девочек в кафе, окей? — вырываю из его рук кэшницу и вкладываю свою наличку.       От души накидываю еще и на чай. Я, может, больше и не мажор, но хорошо знаю, что такое низкооплачиваемый труд. А если директор этого вайбового заведения еще и похож на ботоксный манекен, то я соболезную официантке вдвойне и еще парочкой долларов сверху.       — Правильный ответ был другим, — Ликс закатывает глаза и раздраженно прицокивает языком.       — У меня нет никаких девочек и никаких мальчиков, никаких женщин, мужчин, стариков и детей. Ну, разве что одна капризная детка, — улыбаюсь и первым встаю из-за стола. — Пойдем, хочу до заката еще кое-куда тебя отвезти.       — Стало только хуже. Просто, чтобы ты знал, — отмахивается он от моей протянутой ладони, но сам смеется.       Вот куда я точно никого и никогда не водил, так это в то место, куда я срываюсь перед каждой гонкой.

***

      Проселочная площадка маленькая, но держит машину вблизи отвесного обрыва скалы как на ладони. Асфальт давно потрескался, а природа почти доела его остатки. Океан внизу рвет воду о скалы, а горы на горизонте играются отголосками моторного рокота.       Горы тут стоят куда дольше меня, дольше отца, дольше всего, что я успел потерять. Именно они каждый раз заставляют меня задуматься о том, что мир большой, а я просто еще не нашел в нем своего места. Не нашел, но найду, если поищу еще совсем немного. Если повнимательней буду.       Потому что иногда из скорлупы, в которой ты прячешься, можно выбраться лишь тогда, когда рядом есть тот, кто подстрахует. Тот, кто на твоей стороне. Даже если ты ростом всего лишь с ладонь. Даже если весь мир кажется великоватым.       Ограждений здесь нет, никаких знаков — тоже. В таких местах не умирают, в таких загадывают желания.       И мое вот сбылось. Сегодня даже со мной сюда приехало.       Рыжий свет режет острые скулы Ликса и тянет тени от его ресниц к веснушчатому носу. Мы провожаем этот закат вместе, устроившись на капоте «Супры».       Моя задница опирается на белый металл, сияющий после экспресс-мойки точно так же, как в нашу последнюю встречу с этой малышкой. Капот нагрелся от солнца, и теперь припекает даже через джинсу. Но гораздо теплее спереди, потому что спина Ликса прижимается к моему торсу, а мой подбородок упирается в его плечо.       Мне с ним по-настоящему уютно. Родной уже, не распрощаться. Забавно, что он умудрился стать таким за какое-то ничего, в то время как моя кровная семья за всю мою жизнь таковой так и не стала. А та, что была половиной моего сердца, давно уже и не за жизнь вовсе.       Встряхиваю головой, прогоняя ненужные мысли, а Ликс тянется к моему лицу и оглаживает по скуле. Успокаивает, отпустить помогает, спасает.       Спасибо, детка. Просто, блять, спасибо за все…       Я умею быть благодарным, когда действительно есть за что.       Трусь щекой об его ладонь, ловя реальный кайф от того, что он просто есть. Есть у меня.       Его ладони перемещаются ниже и нежно скользят по моим рукам, удерживающим его в объятьях. Он оглаживает мои выступающие вены и сухожилия пальцами, рисуя подушечками витиеватые узоры на коже. Безмятежно любуется последними яркими росчерками заката, но мне же нет никакого дела до красных всполохов в небе.       Закаты, конечно, здесь и вправду красивые, иначе бы я не привез нас сюда. Но Ликсу они ни разу и в подметки не годятся, даже рядом не валяются. Валяюсь тут только я, разве что не у его ног. Но я и на это еще раз подкинусь, если надо будет.       Ликс краше. Ликс лучше. Ликс и сам настоящее солнце. Яркое и ослепляющее, как маяк на острове моей дерьмовой жизни.       Ветер играет с его белыми волосами, и мне хочется зацепиться за этот момент. За него всего. За то, как он смотрит на меня, как наваливается на мою грудь спиной и смеется в ответ на мои шутки.       Не фантазия, не воспоминание, а живой и горячий мальчишка, нежащийся в плотном кольце из моих рук. Такой пленительный и прекрасный, что я не допускаю ни единой жалкой попытки усыпить своих внутренних демонов. Четко осознаю одно: моей романтичности хватило только на поездку сюда, а вот похоти хватит надолго.       Хочу его. Прямо здесь, на этом капоте. Во всех смыслах и любой позе. Хочу на себе, под собой, рядом, и чтобы больше никогда порознь.       Хочу, но не только телом. Хочу еще одно утро. Хочу еще одно сегодня. Еще один обед на двоих.       Я наклоняюсь ближе, прижимаюсь губами к его шее и чувствую, как он льнет ко мне всем телом.       — Ты себе даже не представляешь, как на меня действуешь, — шепчу почти в его рот.       Мои руки скользят по его бокам, медленно, лениво, будто я изучаю его заново, хотя я хорошо запомнил каждую впадину и каждое вздутие его напряженных вен еще ночью.       Стискиваю его бедра и прижимаю вплотную. Трусь наливающимся кровью членом об его ягодицы, поджимая те как можно ближе к себе. Делаю несколько тягучих волн бедрами ему навстречу, но только в качестве тест-драйв имитации, не более. Просто чтобы он понял, на что я собираюсь его уболтать. И в этом я настроен очень решительно.       Он любит, когда я напористый. Когда прижимаю крепче, чем надо. Но сейчас лишь слегка разворачивается в моих руках и улыбается совсем невинно. Я не двигаюсь дальше. Просто держу его, лбом прижимаюсь к затылку.       Может, не хочет сейчас? Может, с ночи еще болит все? Окей, подожду, если так.       — Ты такой милый, когда пытаешься думать, — он улыбается, слегка пихая меня локтем в живот.       — Вот это твое пытаешься… — собираюсь уже было в одна тысяча сто двадцать пятый раз сообщить ему о том, что я не такой уж и тупой, но он обрывает меня тем, что тянется ко мне за поцелуем.       Сразу же забываю о том, что такое думать, и как оно делается. В голове одно: «Я милый».       Касаюсь языком его десен, обводя небо. Оглаживаю широкими мазками его язык, дразняще забираясь под тот своим. А потом он втягивает меня в свой рот и, коснувшись кончиком языка металлического шарика пирсинга, зажимает мою штангу между зубами. Оттягивает, играется. Прикидывает, наверное, что еще можно провернуть с этим девайсом.       Много чего, детка. Много чего.       Я знаю, как все это прикольно, когда в новинку. Когда ты подростком впервые натыкаешься в чужом рту на металл и особо не знаешь, как с тем обращаться. Через секунду догоняю, что он, наверное, еще даже бриться не начал и вряд ли располагает таким же бэкграундом ностальгии, что у меня.       Девятнадцать. Мелкий еще совсем, а уже со мной спутался, да так, что теперь хуй распутаешь. Не позволю, не отпущу.       Шиплю, выдирая свой язык через жгучую боль, и толкаюсь языком так глубоко, словно хочу достать до его глотки. Улавливаю, как уголки его губ растягиваются в наслаждении.       Ему нравится, и мне этого достаточно, чтобы перейти черту. Не ребенок, не подросток, не хрупкий мальчишка, а взрослый парень. Горячий и знающий, что такое секс, парень. Знающий, что такое секс со мной.       Разворачиваю его резко, ставлю так, чтобы он оказался между мной и капотом. Дышу в его шею и аккуратно прикусываю нежную кожу. Не оставляю новых засосов поверх старых, просто наслаждаюсь тем, что теперь могу себе такое позволить. Его шея и так вся багровая. Насилу отцепляюсь от шеи и напоследок провожу языком влажную полосу по месту старого укуса.       Он подается вперед, слегка прогибая спину. Тяжело дышит, хрипло гоняя губами воздух. Подстраивается под мой язык и мои поцелуи. Склоняет голову набок, чтобы его волосы не мешали мне облизывать его кожу. Прикасаюсь языком к его мочке и легонько очерчиваю ее, поднимаясь выше.       Я чувствую, что его бедра сами чуть раздвигаются в стороны. Прохожусь ладонью по его позвоночнику снизу вверх. Его футболка собирается в складки под моими скользящими движениями, оголяя поясницу. Очерчиваю пальцами выступающие позвонки, в который раз ловя себя на мысли о том, что слишком уж он тощий.       Обязательно пересмотрю его рацион, добавив туда побольше стейков и сочных бургеров. Никакой больше травы и салатов, нет, нахуй. Так не пойдет. Ешь, блять, нормально. Со мной ты больше голодать не будешь.       Голодать тут могу только я, каждую секунду, что провожу вдали от него. Завтрак мы с ним прошли, обед, вроде как, тоже, но севшее солнце недвусмысленно намекает на ужин.       Его задница жмется к моему паху, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы не заскулить. Когда моя рука сжимается на его шее, скулит уже он.       Резким движением наклоняю его вперед, и его руки упираются в металл капота. Прижимаю свою ладонь к его спине, веду ниже, чуть надавливая на поясницу. Он послушно прогибается, приподнимаясь на цыпочки, и от этого его напряженная задница в этих его узких джинсах становится еще аппетитней.       Десерт, получается.       Прячу лицо в изгиб его шеи и ощущаю, как колотится пульс. Прижимаюсь своим телом к нему. Легкий ветер обдувает мою спину, покалывая приятной прохладой. Я и сам уже весь мокрый.       — Ниже, — шепчу, надавливая собой на его тело.       Он косится на меня из-под полуопущенных ресниц, но его колени слабеют, а бедра лишаются напряжения. Он тихо чертыхается, когда его сдавленный стояк упирается в капот, и тогда он пытается перевернуться.       Обхватываю его горло и с силой прижимаю веснушчатое лицо к металлу. Его руки разъезжаются в стороны, а щека прилипает к капоту. Резко подаю на себя его бедра, ставя в удобную позу. Слегка выпрямляюсь, чтобы полюбоваться чужой податливостью, и тогда он закрывает глаза и немного хмурит брови. Но это не недовольство, нет.       Когда не нравится, губы не прикусывают. Когда не нравится, тело не потряхивает. Когда не нравится, так не выгибаются. А когда нравится, тогда дышат именно так, как сейчас дышит он, и отклячивают задницу под нужным углом.       Его резкие вдохи и выдохи отстукивают грудью об капот загнанным сердечным двигателем поверх заглушенной «Супры».       Прижмись я к нему животом, так он бы почувствовал, что и мое сердце ничуть не уступает в скорости. Но я держу дистанцию, намеренно дразню его этим.       Сжимаю пальцы на его горле, и он приоткрывает рот, чтобы рваными глотками ухватить кислород. Сжимаю крепче. Еще сильнее, еще жестче. Чтобы пустить в головокружение и заставить биться под моим телом.       Делаю, потому что чувствую. Понимаю, как именно ему нравится. Еще ночью дошло. Я вообще, когда надо, весьма сообразительный.       Он елозит под мной, млеет, стонет. Так сильно хочет пожестче, что готов задыхаться в чужих руках.       Я не фанат, но ему такое вкатывает. И раз он ебейше прется с этой хуйни, то я не стану обламывать его лишней мягкостью. Едва ли не со стоном ощущаю, как сам напрягаюсь. В паху покалывает, мышцы сводит, а в крови горит.       Ослабляю хватку, только чтобы он совсем сознания не лишился. Боль лишь добавляет остроты ощущениям, но такая боль ни разу не про насилие или пытку. Это совсем другое. И если это другое однажды его извратило, то теперь это случилось и со мной.       Я не сбавлю напора, пока он сам не попросит. Этот романтичный закат его не спасет, а станет моим соучастником.       Он так и остается лежать на капоте, распластавшись подо мной, как под своим покровителем. Ловлю где-то внутри, что мне начинают нравиться эти его подконтрольные заскоки, потому что видеть Ликса с разведенными бедрами под собой — покруче любого наркотика.       Такого его я бы, не раздумывая, запустил себе по венам и ловил бы просто охуевший приход до тех пор, пока бы не сдох от самого пиздатого передоза. Оторви меня сейчас от желанного тела, и я бы завыл от ломки в ту же секунду.       Последовательно расстегиваю его джинсы: пуговица, ширинка, ремень, который я резко выдергиваю из шлевок и бросаю себе под ноги. А потом хватаюсь за его ладони и свожу их у него над головой. Он не сопротивляется, когда я сжимаю его запястья. Я явно делаю ему больно, но он не дергается, когда я стискиваю еще сильнее. Он не шевелит руками, хотя может сделать это.       Привязал без привязи. Подчинил, не принуждая. Есть все-таки в этом добровольном контроле что-то, тут он прав…       Когда я стягиваю его джинсы и белье до бедер, он слегка взбрыкивает и зажимается, за что сразу же получает от меня хлесткий шлепок по заднице. Возвращаюсь глазами к его лицу, чтобы убедиться, что все делаю правильно. Он по-прежнему не отрывает рук от капота, но я замечаю слабую ухмылку на его губах.       Кайфует, засранец. Нравится ему. Хуйня не особо здоровая, но на психа он вроде не тянет. На маньяка, который заманивает к себе маленьких двадцатисемилетних мальчиков и заставляет их делать с собой грязные вещи, вроде как, тоже.       Но с таким, как он, надо стоп-словом обзаводиться, потому что у меня с каждой секундой все сильнее рвет башню, а он по-прежнему не дает мне ни намека на остановиться.       Вытаскиваю из заднего кармана своих джинсов кошелек и достаю оттуда упаковку презерватива. Хочу вновь почувствовать Ликса изнутри без беспонтовой латексной прослойки, но презерватив располагает хоть какой-то смазкой, раз уж я не могу нормально смазать его лубрикантом.       Расстегиваю давящую ширинку и достаю член, едва ли приспуская штаны. Плотная ткань поджимает меня снизу, но от этого только приятнее. Давит, где надо, отдаваясь разлитым теплом в промежности.       Разрываю упаковку, и его выгибает дугой, когда он кидает на меня взгляд вполоборота. Хочет смотреть, как я придерживаю рукой вздыбленный член, как прикладываю резинку и раскатываю ту по всей длине. Хочет, хотя его шея, наверное, неприятно затекает в этот момент.       Я несколько раз нарочито медленно прохожусь по себе рукой, размазывая смазку по всей длине.       Смотри, мне не жалко. Мне впирает до одури, когда я вижу, как расширяются его зрачки под яркими линзами.       Сплевываю на свою ладонь, приставляю мокрые пальцы к его напряженной дырке, и он слегка дергается.       — Тише. Мы еще даже не начали, — смакую каждое слово, потому что тоже кроет от всей этой пошлой хуйни.       Размазываю слюну и понимаю: мало, будет слишком туго. Так не покатит.       — Так начни уже, — хрипло бурчит он в капот.       Вкрадчиво, словно объясняя два плюс два двоечнику, прогоняю:       — Хочешь, чтобы я тебя порвал? Может тогда ты просто засунешь свои мазохистские замашки себе в зад вместо моего члена? А?       — Иди нахуй, Хенджин, — беззлобно, больше язвительно, чем серьезно.       Провоцирует, намеренно злит, чтобы на грубость сорвался. Но не выйдет, Ликси, у меня уже иммунитет на твои заскоки. Тут не подыграю.       — Какие мы грозные, — давлюсь сдавленной ухмылкой. — За Хенджина хвалю, но про сходить нахуй, ты, по-моему, перепутал. Нахуй тут только ты, и только на мой, понял?       — Себе это лучше скажи, придурок, — огрызается, но я слышу, что через ухмылку.       — Тебя эта хуйня заводит, что ли? Мне третьего позвать?       — Ты и один меня бесишь за десятерых, — хмыкает сдавленно, потому что мои пальцы уже впиваются в его цыплячью шею.       — Я еще и один за десятерых тебя затрахать могу, устроит? — ослабляю хватку, чтобы он ответить смог, если найдет что.       Кичись сколько влезет, детка, но мы оба знаем, сколько людей будет в нашей постели.       Двое, и только. Грязи больше не потащу.       — Более чем, — язвит самым ботаническим в мире голосом, а потом показывает мне фак.       За это сразу же получает очередной шлепок по своей голой заднице и громкую усмешку на сдачу.       — Тогда ноги пошире и гонора поменьше, — смеюсь в голос, а потом сгибаю спину и опускаю голову к его пояснице.       Он бурчит что-то невнятное все в тот же капот, но делает, как я сказал. Не отыгрываюсь, а сразу же оставляю по влажному поцелую на каждой его поясничной ямочке. Стараюсь сменить его грубую волну, но не в силах сдержаться от одного смачного укуса на его ягодице.       Он раздраженно дергается под моими зубами, но когда я раздвигаю его ягодицы ладонями, лишь повыше приподнимает таз.       Хорошо понимаю, на что он теперь надеется: хочет, чтобы я вылизал его сзади. Хочет, чтобы я с ним до талого откровенно.       Я тоже хочу.       Любуюсь им даже сейчас. Гладковыбритый, открытый и томно постанывающий. Таким просто невозможно не залюбоваться.       Не хочу подолгу растягивать его пальцами. Хочу, чтобы захрипел от давления, а на его прекрасном личике выступили капельки пота и тягучая истома.       Но еще, сука, хочется, чтобы ему вкатили прелюдии. Помягче, понежнее, подольше. Со смазкой, тянущейся из головки. С закушенной губой, когда бы я отсасывал ему часами напролет. С пальцами, которые я бы вообще из его задницы не вынимал. Да хули там, я бы даже на лицо его себе посадил, и было бы класть на то, насколько все это по-пидорски.       Опускаюсь еще ниже, сажусь почти что на корточки. Выдыхаю горячий воздух поверх его ягодиц и черчу языком от ямочки на копчике до того самого места.       Слышу, как с его губ срывается первый отчетливый стон, когда я обвожу его круговыми движениями. Разлизываю языком кружок тугих мышц, добавляя давления кончиком языка.       Мои ладони сжимают его задницу, оставляя на ней следы полумесяцев от ногтей. Сплевываю на ладонь и накрываю той свой изнывающий член, чтобы резина за зря не пересыхала.       Возвращаюсь к нему и обильно смазываю его напряженные мышцы слюной, делая его еще более мокрым. Он заходится сладкой дрожью в ответ, и я понимаю, что с этим точно не прогадал.       Он весь как оголенный нерв, и мне чертовски нравится, как он отзывается пульсацией на каждый мой толчок кончиком языка. Когда штанга в языке встает в распор, его бедра начинают двигаться ей навстречу. Подключаю один палец и немного растрахиваю его, не прекращая зацеловывать.       Облизываю и опускаюсь чуть ниже. Чуть приспускаю его джинсу, но не слишком. Дразню, но к члену не лезу. Легонько прикусываю чувствительную кожу и спускаю слюну на раздразненную влажностью дырку.       Поднимаюсь на ноги и сразу же подставляю к нему член, руками подтягивая на себя его бедра. Давлю головкой на его упругость, но вперед не толкаюсь. Просто обвожу, и пару раз отстукиваю по заднице. Специально оттягиваю тот момент, когда все его нутро начнет изнывать от желания.       Я не слышу себя, не слышу его, только наслаждаюсь тем, как он подается мне навстречу. Хватаюсь рукой за его волосы и тяну на себя. Он приподнимается на руках, а его голова запрокидывается. Дышит так, будто спринт пробежал. И я, кажется, бежал вместе с ним.       Стискиваю челюсти, чтобы унять навязчивое желание резко войти в него до конца. Вместо головки проскальзываю одним пальцем и поджимаю изнутри. Несколько массирующих движений по чувствительному бугорку — это последнее, что делаю с заботой и аккуратностью.       Потом просто резко выдергиваю палец и с силой загоняю в него сразу два. Несколько раз, каждый из которых грубее и жестче предыдущего. Снова и снова, пока вновь не начнет задыхаться и дергаться.       С ним я бы про нежность, с ним я бы про близость и чувственность, но я оставляю все эти желания на потом, потому что угодить ему мне хочется куда сильнее, чем кайфануть самому.       Пусть понимает, что я не просто ебусь с ним, а, блять, правда, стараюсь. Что я буду делать так, как ему хочется, потому что это важнее всего меня. Потому что когда ему нравится, мне лучше всего. Потому что он, блять, самое лучшее, что у меня когда-либо было.       Чувствую, как он расслабляется через силу, когда я все же проталкиваю в него головку. Не сжимается сильно, а, наоборот, охотно впускает в себя. Постанывает, жмется ко мне задницей и сам плавно насаживается на мой член. Не грубо, не резко. Наверное, тоже старается мне немного угодить.       И от этого моя голова уже не на месте, переехала, блять. Снесло нахуй, потому что вижу, как его пальцы пытаются вцепиться в твердый капот, как в мягкую простынь. Конечно, не получается, но он не сдается. Подушечки скрипят по металлу, а спутанные белые пряди липнут к его мокрому лицу.       С меня и с самого льет в три ручья, и несколько капель пота срываются на его оголенную кожу. Когда он не выдерживает и сам начинает наращивать темп, только тогда я начинаю двигаться внутри.       Его задница уже вовсю отстукивает об мои бедра с влажными шлепками, и к этому звуку сразу же примешивается лязг мелочи в его карманах. Беру его на всю длину, не церемонясь ни разу.       Хочешь, получишь. Со мной, ты, блять, получишь все, что только попросишь. Абсолютно все, если в награду мне будет доступно твое сердце.       Когда он снова и снова поджимает меня мышцами изнутри, вся выдержка улетает с отвесной скалы. Разбивается вдребезги у подножья, потому что трахать его — это как лететь камнем вниз с самой вершины, зная, что снизу непременно подхватят. Адреналин вперемешку с эйфорией. Чистый кайф в грязном сознании.       Похоть, страсть и желание. Звучные шлепки об его бедра, сладкие стоны в ответ и струящийся пот. Мокро, влажно, пиздато. Беру его размашисто, потому что в ответ подмахивает.       Могу сорваться в быстрый ритм, потому что ему это тоже подходит. Затягивать ни к чему, когда нас ведет общее удовольствие. Когда разрядка важнее, чем самодовольные марафоны. Когда хочется и совсем уж не можется вдолгую.       Он приподнимается на одной руке над капотом, второй же показывает мне, чтобы отодвинулся назад. Делаю шаг и тяну его на себя. Он трясется, но удерживает свой вес на одной руке, второй же опускается к своему члену.       Несколько рывков вперед, а потом я на задворках ловлю его сбивчивый голос:       — Кончай, Хен.       У меня крышу рвет оттого, как низко и хрипло у него это выходит. Сразу же захожусь в спазмах, впиваясь пальцами в его зад. Чувствую, как тепло разливается по промежности, когда я давлюсь короткими импульсами завершения. На секунду все словно немеет, а башню рвет к ебеням.       Он насаживается на меня на полную и направляет свой член вниз. Я бы мог подумать о том, что с его стороны очень мило поберечь капот, но думать тут сложно. Эта тачка видела вещи и похуже, но в данный момент мне все это вообще в хуй не уперлось.       Я несколько раз непроизвольно дергаюсь внутри него и чувствую, как сокращаются его мышцы. Сразу же теряю в координации и прижимаюсь животом к его спине. Оставляю один смазанный поцелуй на его плече и несколько секунд спустя все же кое-как выпрямляю свое лишенное силы тело. Аккуратно вынимаю из него опадающий член, напоследок шлепнув тем прямо по его пульсирующей дырке.       Пока снимаю презерватив, Ликс поднимается с капота и принимается натягивать на себя белье и штаны. У меня широкие, мне легче. У него узкие, у него мокро. Помогаю ему с ширинкой, с пуговицей и даже ремень поднимаю с земли сам.       Но он не дает мне продеть тот в шлевки, а только резко вырывает его из моих рук. Перекидывает его через мою голову, натягивая кожаную полоску на шее, а потом тянет меня на себя.       Наклоняюсь к нему, но он лишь откидывается на капот. Тогда я нависаю над ним на вытянутой руке и совершенно неожиданно получаю его губы на своих.       Плавит оттого, что совсем не брезгует. И это, блять, нихуевая редкость. Он вообще пиздец какой редкий. Один на хуеву пропасть всех моих прошлых случаев.       Его ладони опускаются на мою задницу и крепко сжимают ее через плотную джинсу.       — Хочешь еще? — вкрадчиво проговариваю возле его лица.       — Не усложняй, — выделяет нарочито. — И дай мне тебя хорошенько полапать, — смеется он в мои губы, а потом слегка прикусывает нижнюю.       Становится смешно, ведь в этот раз мне действительно хочется все усложнить. Узаконить, я бы сказал. Назвать его своим парнем, а не просто моей деткой. А еще, пиздец, как хочется услышать от него в ответ то же самое.