Штормовое предупреждение

Феликс       Я не сразу подхожу к бару. Хочу со стороны посмотреть на все то, чего бы я точно не смог увидеть из окна своего дома. Посмотреть, чем именно занят Хенджин, пока меня нет рядом. Пока за рукав его не дергаю и пальчиком не грожу, когда он косится на алкогольную карту в кафешках.       Он теперь забирает все мое обеденное время, и как только я сажусь в его покоцанную тачку, сразу же лезет целоваться. Иногда даже не здоровается, а просто улыбается и широко разводит руки, чтобы я обнял его. Он тактильный не в меру, нежный в обход всем своим грубостям, а я — совсем другой. Мы как бродячие музыканты из разных городов, что играют в одной связке. Не мешает, а дополняет, наверное.       Потом мы срываемся в очередное кафе, где он пытается накормить меня из своей тарелки, будто я и правда худой до опасного. На столе из раза в раз появляется все самое нажористое: паэлья эта его, паста, зеленый карри «как у мамочки твоей» и всегда десерты, в которых сахара больше, чем в крови диабетика при гипергликемии.       Он тянет вилку к моему рту так, словно я ни разу не взрослый и вообще не умею двигать руками без его пристального инструктажа.       Прячусь за язвительными: «Пережуй еще как птенцу» или «Просто одолжи мне свою вставную челюсть, старик», но едва ли его задевает. Смеется. Ни шагу, ни вилки назад.       Когда я пытаюсь отказаться от части заказа еще на стадии принятия официантом, он делает этот свой взгляд в духе: «Да, это все мне. Точно-точно одному». Но никогда не одному — всегда на двоих.       Мне бы обидеться, наверное. Но не получается. Меня это почему-то умиляет. Вот и ем как на автомате. Только потому что жевательный инстинкт помогает, а вот тело… Тело никак не слушается.       Когда еда попадает в желудок, он заходится в спазмах. Не привык я «досыта». Не привык, что можно быть не голодным. Что еда — не очередная ловушка или способ контроля.       В детстве, особенно в те дни, когда отец возвращался с работы в плохом настроении, за недосчет еды в холодильнике полагалось наказание. Потому что не положено бесполезному ублюдку вроде меня болтаться на отцовской шее. И плевать ему было, что «ублюдку» всего семь или девять. «Ублюдок» у него без имени и без пола, что уж тут говорить о возрасте.       Мать таскала мне ночами бутерброды под подушку и горько плакала. Плакала, но не уходила от отца. Не могла или не хотела — уже не играет, главное, что сейчас он не рядом.       Понимаю, что это с тех самых пор в голове что-то треснуло. Но теперь именно вилка Хенджина обмазана съедобным ПВА-клеем, потому что впервые вкусно. Потому что трещины латает.       Хенджин же каждый раз в мою полупустую тарелку раздраженно косится, но упрямо делает вид, что ничего такого он вовсе не замечает. А потом все равно подкладывает мне еще пару креветок или пару кусочков мяса, щедро политых соусом из его упрямой заботы. И тогда весь мир кажется мне чуть съедобнее и безопаснее. Почти не видится тем местом, где тебя только и делают, что хотят отравить.       Сегодня Айен изводил меня в мессенджере почти час, говорил, что будет весело, что Крис теперь его «почти что парень». И если я вдруг забыл, то и мое «злобное хамло» с недавних пор работает в клубе барменом.       Но, несмотря на все это, я едва заставил себя прийти сюда. Крис все еще лучший друг Хвана, так что последнее, что я хотел воочию лицезреть, так это то, как они мило братаются под софитами клуба.       Но вот он я. Стою здесь, и во многом потому, что под давлением четырех стен меня по кусочкам разъедала ревность за каждую смену Хенджина в клубе. Уже было три, четвертую я потянуть не смог.       Он устроился в клуб барменом. Хван. Барменом. Вот уж где судьба иронии не пожалела.       У него теперь как на плакате в центре реабилитации: «Умей радоваться без алкоголя и веселиться без наркотиков». А внизу мелким шрифтом: «Только, пожалуйста, не выкинь что похлеще от такого детокса».       Я же послонялся по сайтам с вакансиями и все же вернулся на яхту. Достойной оплаты на стороне предлагать не спешили, а мистер Джей услужливо поджидал меня с распростертыми объятиями и какими-то сомнительными «отпускными» сверху. Отпускные я сразу вернул по адресу.       Хван бесился, клацал зубами, но деньги забрал. Сказал, отложит мне на учебу, как «классный папочка».       Знал бы он, насколько мой настоящий папочка не «классный».       Знал бы, как боюсь, когда Хо подвозит меня с яхты домой. Как вру ему, что надо зайти в магазин, чтобы лишний раз не светить номерами тачки перед моим домом. Чтобы пройти еще квартал, прежде чем открыть входную дверь.       Засосы на моей шее мать, конечно же, видела. Издавала «ахи» и «вздохи», хмурила брови, но я просто отмахивался и просил из раза в раз всего лишь одного: «Мам, дай отдохнуть».       Дай отдохнуть хоть немного. Дай побыть нужным. Хоть разочек побыть не никчемным, а стоящим.       И все равно, как бы я ни сопротивлялся, не могу не думать о том, что мой привод, пусть даже снятый, мог где-то, кому-то как-то засветить фамилию. Я все еще держу чемодан в уме, но уезжать — значит оставить Хенджина. Бросить его.       А я не хочу.       Но мысли о подстраховке почти окончательно стерлись из головы в тот момент, когда я увидел его утром на кухне. Простого, слегка помятого, баюкающего нашего котенка на руках и до чертиков обаятельного Хенджина.       Я выбрал не работу. Не город. Я выбрал его.       Он свой выбор тоже сделал: уволился с отцовской яхты.       Или выбрался. Тут уж как посмотреть.       Проблема отцов и детей у нас с ним одна на двоих, так что я склоняюсь ко второму варианту. Хенджин всего раз снизошел до того, чтобы в двух конкретных словах «мудак и скряга» обрисовать мне свою ситуацию с отцом и деньгами, но с этой темы съехал очень уж быстро и филигранно. А поднимать ее вновь оказалось, мягко говоря, сложновато. С его-то языком во рту…       У меня вообще сложилось достаточно недосказанностей с окружающими. Я так и не сказал Айену ничего про то, насколько близки были Хван и Крис. Не просто дружеское плечо, не просто обнимашки с похмелья, а кое-что из того, чего совершенно точно не должны делать лучшие друзья.       У меня никогда не было долгосрочной дружбы хоть с кем-то, но вряд ли в пакет входит опция «Потрахаться между делом». И если это — цена премиум-подписки на верного товарища, то хорошо, что я на мели.       Но пока я болтаю с Айеном в стенах этого злосчастного клуба, меня понемногу потряхивает изнутри от собственной слабохарактерности. Но не потому, что я просто взял и проглотил весь эмоциональный шквал этих не разлей друзей, а потому, что Айену я вообще никакого выбора не предоставил.       Я смолчал, скрыл, утаил, обманул. Не стал морочить себе голову чужими дрязгами, позабыв о всякой честности и совести. Наспех рассудил о том, что не мое это дело, да и тайна вроде как не моя. Держался особняком от всей грязи и сам не заметил, как в ней же утоп.       А теперь, когда Айен выискивает Криса глазами на втором этаже, у меня вдруг прояснило и заскребло. Стало настолько гадко, что захотелось прополоскать рот и сплюнуть себе же в лицо.       И пока я взвешиваю, где эгоизма больше — в молчании или в несвоевременном выливании помоев на голову Айена, момент утекает сквозь пальцы.       Крис появляется словно из текстур клуба. Он подходит к нам и обнимает Айена со спины так легко, будто у них это давно уже можно. Айен отзывается мгновенно, прижимается к крепкому торсу без каких-либо неловкостей или опасений. Спокойно нежится в этих объятьях.       Когда я вижу, как Крис с ласковой улыбкой что-то шепчет ему на ухо, мои моральные литосферные плиты резко смещаются и находят одна на другую. Разум поднимает первую волну раздражительных колебаний, да так, что впереди уже различим надвигающийся шторм.       Я не сказал ему ни слова. И, наверное, в этом вся беда. Теперь я вынужден просто стоять и смотреть на очередной океан лжи, становясь еще одной его каплей.       Когда Айен отходит в туалет, я сам подхожу к Крису.       — Ты сказал ему? — почти вызывающе, но все равно выходит тише, чем планировал.       — Сказал, — отвечает уверенно.       — Вот так просто? — удивляюсь и даже немного завидую.       — Поговорить — это не всегда сложно, Ликс.       Да куда там.       Не верю ему, мне Айен ни одного вопроса не задал. Не смотрел косо, не осуждал. Между нами все было слишком обычно. Разве может такое быть, когда тебя предают?       Крис читает с лица, но читает с ошибками. Потому что кидает беглый взгляд на Хенджина за баром и после этого аккуратно кладет руку на мое плечо.       — Послушай, — я держусь и руку не скидываю. — Между мной и Джи… Хенджином ничего нет. И если когда-то я и надеялся на что-то большее, то все рухнуло еще в то утро, когда он сел ко мне в машину с твоим именем на губах.       Так вот как все было? Еще в первый день?       — Да, я знаю, что случилось хреново, и окончательная точка поставилась после, — продолжает он. — Но именно тогда и пришло понимание, что это не наше. Не срастется. Без обид и драмы. Мы друзья, Ликс. Он выбрал тебя, и я правда этому рад. Но, наверное, впервые не за него, а за себя.       Крис улыбается. Не с горечью, а с облегчением. И тогда я почему-то верю его словам.       — Айен в курсе, что я знал? — произношу с горькой ухмылкой.       Я отвратительный друг.       — Нет, — он слегка хлопает меня по плечу. — Это лишнее, не надо. Я объяснился, как смог. Тебя впутывать не стоит.       — Я не сказал ему, хотя знал. Думаешь, это тянет на «не стоит впутывать»?       — Парами дружить все равно не будем, — искренне улыбается Крис. — Так что да, оставайтесь с Хенджином на своей стороне, а мы уж на своей сами, окей?       — Окей, — отвечаю на выдохе, вновь принимая тот факт, что ложь во благо действительно имеет право существовать.       Крис наконец выдыхает, а моя ревность чуть стихает и уползает куда подальше. Да только все равно скребется изнутри, скулит, но я глушу ее здравомыслием. Крис с Айеном. С Хенджином закрыто. Надо бы замок там повесить, чтобы не ретировалась еще к кому из-за улыбок, которыми Хван клиентоориентированно сыплет за баром.       Поменьше там скалься, Казанова. И язык за зубами будь добр держать.       Нужен амбарный замок, не меньше…       — Ты точно уверен, что пустить заядлого алкоголика за бар — хорошая идея? — как бы вскользь спрашиваю Криса, глазами наблюдая за тем, не тянется ли часом хвановская ручка к какому недопитому бокалу.       Хотя что ему недопитый… Он же бармен теперь, может товар прямо в себя списывать.       Он еще не знает, что я смотрю. Крис еще не шепнул, а Бинни я на входе не встретил. Поэтому я пристально и внимательно, но он сдержанно и не пакостит. Надеюсь, конечно, но так и тянет по часам засечь, а потом эти цифры ему на будильник поставить. Вряд ли продержится так, чтобы хотя бы до десяти поспать.       — Отличный тест на выдержку, не находишь? — Крис ловит мой взгляд и сразу же кидает ободряющую улыбку. — Да и… других вакансий у меня все равно нет.       Он разводит руками, кивком головы указывая мне туда, где повышенный до администратора Сынмо выслушивает тонну нецензурщины от перебравшего гостя. И тогда улыбаюсь и я.       С позолоченной шапкой Хвану было бы слишком сложно не переквалифицироваться из админа в вышибалу под гнетом такого отборного мата. Он и на яхте-то еле держался, но там за ним хоть следить было попроще. Тут квадратура больше, а народ пьянее. Лучше уж за бар, чем за решетку.       — Я верю в него, — подытоживает Крис кратко и емко.       Поэтому, наверное, он все еще его лучший друг. Хан сказал, что это удобно, но теперь я думаю, что у Хенджина просто никогда не было никого, кто бы мог ему это сказать. Я и сам в нем до конца не уверен…       — Да я вот тоже пытаюсь, — шепчу, но Крис все же слышит.       — В этом городе не так много людей, которые станут хотя бы пытаться, — подтверждает он мои мысли.       А потом говорит совершенно серьезно и глядя мне прямо в глаза:       — А он ведь заслуживает.       Между нами повисает тишина, хотя из колонок рвет музыка. Я молчу, а потом слышу треск стекла за соседним столиком. Крис успевает раствориться в генераторном дыму так, словно его и не было вовсе. Работа есть работа.       Но мне и не надо, чтобы здесь остался еще хоть кто-то, кроме Хенджина. Замыленного и уставшего, мелькающего за баром в брендированной футболке и полотенцем на плече. Мне не надо, чтобы весь мир в него верил. Я попробую за весь мир. Только пусть сдержится всего раз. Пока я здесь, пока я смотрю.       Всего разок, ну же, Хван…       Он двигается плавно. Танцует между стойкой и шкафом с бутылками. Ловко наливает, угощает улыбкой и, конечно же, разбирается в том, чем торгует. Разбирается получше тех, кому наливает. В этом я ни капли не сомневаюсь.       Так и стою, прислонившись к стене и улыбаясь от того, как Хенджин давится водой вместо початой бутылки виски. То, насколько сильно он этому рад, сверкает бегущей строкой у него на лице.       Очень трезв. Очень рад.       Видимо, он все же поспит сегодня подольше, этого он тоже заслуживает. Вместе со мной. Домой я не собираюсь.       Хван на самом деле молодец. Правда, курит, будто хранит в своем склепе запасные легкие, но теперь хоть с жвачкой таскается. Иногда даже думает, что я курево не ловлю за километр, и тогда прям совсем собой доволен. Разбойник на пенсии, только вместо лошади у него железный литровый конь.       Ну дурак, ну слов нет.       Не успеваю угнаться за мыслью, как вдруг вижу, что в лице Хенджина что-то резко меняется. Сначала будто злость вспыхивает, это по глазам читаю, а потом он растягивается в улыбке. Зловещей, пугающей, такой, что я даже на расстоянии ощущаю, как сквозняк пробегается по спине. Хван все-таки берет верх над Хенджином, и вот в этот самый момент все и начинается.       Или заканчивается, тут уж как посмотреть…       Я вижу, как к бару подходит какой-то мутный тип в кепке, а его рыжие волосы отблескивают опасным огнем в миганиях стробоскопа. Он залезает на барный стул и нависает над стойкой. Хван не тянет своей руки в ответ на протянутую, а только усиливает нажим, с которым начищает очередной бокал.       Я напрягаюсь. Тело гораздо быстрее мозга считывает, что что-то здесь не так. В голове сразу же всплывает та самая ночь в клубе. Все те слова, которыми перебрасывались ребята, выясняя, кто же толкнул Хвану паленую дурь.       Рыжий выглядит так, словно притек за бар не с просьбой плеснуть ему чего-нибудь покрепче, а со своим собственным заманчивым предложением для бармена. И это самое предложение уже мелькает между его пальцами. Слишком быстро, чтобы разглядеть наверняка, но недостаточно ловко для того, чтобы не узнать в этом блеске переливающийся под софитами целлофан.       И Хван меняется. Я это вижу. Вижу, как замирает его рука. Как он отставляет начищенный стакан в сторону и кидает беглый взгляд по сторонам, а потом растягивается в хищной улыбке. Никаких сомнений, только предвкушение кайфа. Дива, а не злой рок.       Чтоб тебя, Хван…       Его рука тянется к заднему карману джинс и вытаскивает оттуда несколько смятых купюр. Он закусывает губу, облокачивается на бар и как бы невзначай светит деньгами перед лицом рыжего. Но сразу не передает продавцу, просто показывает, что ему есть, чем платить.       Но за такое ты никогда не расплатишься. Не передо мной. Больше нет. Никогда.       Нет.       Замираю. Пульс уходит в пятки.       Ничему жизнь не учит, да? Разве одного раза было мало? Разве я недостаточно ясно просил? Разве меня, блять, было недостаточно?       Я видел тебя на полу, Хван. Я держал твое лицо в своих ладонях, когда оно медленно теряло свой цвет. Я хорошо запомнил, как пахнет кровь, когда пропитывает вещи и смешивается с удушливым запахом хлорки.       Ты тоже знаешь. Ты же тоже знаешь…       Хван неспешно скользит ладонью по столешнице, будто ласкает глянец, а не вытаскивает из рук рыжего то, что не имеет права брать. Никакого, блять, права не имеет держать это в своих руках, если этими же руками он касается меня.       Хочется врезать. Садануть наотмашь, до хруста костей. Но не ему. Себе. По своей наивности, по глупой вере в то, что все можно исправить. Что он исправился.       А потом Хван ведет рыжего взглядом в подсобку, и тот чуть ли не валится со стула на радостях. Его движения смазанные и вальяжные, координация спутанная, сознание — тоже. Когда рыжий оборачивается к толпе, я вижу, как он блаженно улыбается в ожидании скорого удовольствия. Сделка состоялась, куплено-продано, и теперь дело за Хваном.       Хван не теряет времени на то, чтобы открыть дверцу и обойти бар. Так сильно спешит то ли накуриться, то ли обдолбаться, что готов напролом. Его ладони ложатся на край стойки, тело подчиняется без заминки, а ноги легко пересекают глянцевую поверхность, скользя по ней в идеально выверенной дуге.       В каком-то фильме я однажды услышал фразу: «Мечтай в одну руку, сри в другую, а потом проверь, какая быстрее заполнится».       Вот и сейчас Хван снова в дерьме и уже заходит в подсобку, чтобы измазать в нем все мои мечты насчет нас.       Меня скручивает изнутри. Мышцы в животе сжимаются так, будто я сейчас проблююсь. Хочется дать волю разбитому сердцу, вылететь к бару и схватить долбоеба Хвана за шиворот. Сжечь его глазами и криками, а потом разреветься.       Все, что мы строили с ним с таким адским трудом, прямо на моих глазах превращается в полнейшее «ничто» за одной лишь закрытой дверью. За одной чертовой дверью подсобки.       Но вместо всего этого я остаюсь подпирать собой стену, как наивный слепой. Как тот, кто верит даже тогда, когда другие просто берут и уходят. Не знаю, что выбрать: ненавидеть себя за глупость или просто пожалеть за то, что все еще пытаюсь верить в лучшее. Пытаюсь оправдать увиденное тем, что Хван не мудак, а просто… не знаю…       Делает вид?       Заметил меня? Сейчас устроит какую-то дрянную демонстрацию того, что все это просто фарс? Дешевая выходка по мою душу, мол, смотри: «Я не сорвался, я прямо сейчас просто убью этого парня в подсобке, а потом мы вместе с тобой скинем его труп в океан. Да, детка?»       И если так, то да, Хван. Сам за штурвал встану и даже камень привязать помогу. Насрать мне на рыжего, ты только не облажайся. Снова.       Но все внутри кричит, что такого не будет. Останется только дикая боль в груди и океан слез. Моих слез, конечно же. Его если и будут, так утирать их уж точно не мне. Крис в этот раз, кажется, тоже не будет. От Лино и Хана и подавно не дождется. Останется совсем один и, может, хоть тогда что-то поймет.       Минуты жгут, как затушенный об кожу бычок. Может, это время дано мне на то, чтобы разогнать все в другую сторону? Подумать о рехабе, о мягкой каше, которую ему придется жрать, лежа под капельницами. О его счастливых глазах, когда он сидит напротив меня в кафе.       Может, ему просто помочь? Ну… в последний раз? Приковать к батарее, посадить на цепь… А потом этой же цепью этого кобеля задушить.       Наконец рыжий вываливается из подсобки, держась за живот. Он сразу же оборачивается на дверь и вытягивает вперед трясущуюся ладонь, чуть ли не припадая на колени.       Что, не по вкусу собственный товар? Может, в уборную проводить? Там как раз раковина новая, заценишь, мудила.       Во второй раз дверь распахивается так, будто ее вышибают с ноги. Хван ступает тяжело, но уверенно. Каждый его шаг сквозит яростью и напряжением. Никакой расслабленности, никакой смазанности, ни одной дурной улыбки на лице. Собран. Сосредоточен.       Трезв?       Рыжий сплевывает на пол, и когда подсветка проходится по его губам, я вижу кровь. Не лицо, а месиво, даже глаз заплыл.       Потрясающая картина. Такую только в Лувре показывать. С удовольствием полюбоваться зайду. Вместе с Хваном сходим, он же художник.       Кисть Хвана обмотана кровавым полотенцем, но что-то мне подсказывает, что если я стяну ткань, то увижу там чистую кожу. Даже не подумаю, что он с кем-то подрался. Не замечу, если сам не расскажет.       Хотя, глядя на рыжего, последнее, что приходит в голову — это драка. Избиение — куда более подходящее сейчас слово.       Рыжий не спешит сваливать, он стоит-то с трудом. Хван выпрямляет края сжатой в руке кепки и резко надевает ту ему на голову. Потом он достает телефон и набирает чей-то номер. Пару слов, пару секунд, и у бара появляется рассерженный Бинни. Он хватает рыжего за воротник и чуть ли не волочит того к выходу.       По лицу Бинни понимаю: с рыжим еще не закончили. Крис срывается к ним из толпы, и я читаю на его губах язвительно-отчетливое: «Ну, привет». Дальнейшая судьба рыжего меня мало волнует.       Хван поворачивает голову в мою сторону и, кажется, только сейчас впервые меня замечает. Его лицо резко бледнеет даже в красном неоне, а завернутая в полотенце кисть медленно сдвигается за спину.       Я подхожу к нему и замираю напротив. Хван тупит глаза в пол, но потом все же поднимает те на меня. Во взгляде больше нет ярости или нервозности. Только смятение, стыд и раскаяние. Зрачки расширены, но не до размера чайного блюдца. Движения четкие, сосредоточенные.       Я был не прав и теперь рад этому как никогда прежде.       Он не сорвался. Он справился и даже никого не убил. Достаточно ли этого для того, чтобы им гордиться? С ним — да.       И я горжусь.       Горжусь, как родитель, увидевший, что его отпрыск скушал брокколи, а не ароматную пиццу.       Протягиваю ладонь к его лицу и легко стираю несколько капель чужой крови. Он не отстраняется, только смотрит.       Прости, что не верил. Прости, что засомневался.       — Я не дрался, — врет, но какая же это вкусная ложь.       Да так наивно и по-детски, что я расплываюсь в непроизвольной улыбке.       Ругать не будут, не переживай.       — Верю, — вру, но честен как никогда. — Мне, наверное, полагается сказать тебе, что насилие — это плохо, но…       — Но? — приподнимает он брови и улыбается в ответ.       И сразу так тепло на душе, будто только что не я в том углу сопли на кулак наматывал. Будто не он только что человека в фарш превращал. Там не мы были, мы с ним хорошие и миролюбивые.       — Это лучшее из того, что могло с тобой произойти, — выдыхаю и чувствую, как становится легче дышать.       — Звучит круто, значит, я все еще крутой? — он прикусывает нижнюю губу, сдерживая этим рвущуюся наружу улыбку.       Оставляю без ответа, не буду агрессии потворствовать… А потом раз, да и черт с ним, скажу.       — Крутой, куда уж кру…       Договорить не успеваю, потому что подхватывает меня за задницу и сажает на барный стул. Нависает сверху, скидывает с руки полотенце и опирается на бар. Кошу глаза и вижу, что костяшки и вправду лишь слегка покраснели. Чувствую аромат его духов без какой-либо жженой примеси, и либо он в них феромоны подмешивает, либо димедрол. Потому что все, что было до этого мгновения, начинает потихоньку стираться из памяти, как только он оказывается так близко.       Просто и быстро. Сложностей нам и так хватает.       — Поцелуешь при всех или много хочу? — шепчет он у моих губ.       — Точно трезвый? — знаю, что порчу, но спрашиваю, пока совсем не поплыл.       — Я же пообещал… — выдыхает, а глаза такие, что сомнений не остается.       Целую его при всех, сидя за барным стулом посреди клуба, под завязку забитого людьми. На губах полное отсутствие алкоголя, и только слабый привкус собственных сомнений, перебродивших во мне за эти полчаса, все еще напоминает о том, по какому тонкому лезвию мы оба прошлись.       Он слегка отстраняется и мажет своей щекой по моей. Оттого, как его дыхание опаляет мое ухо, мурашки на моей коже превращаются в волны, которые наконец-то догоняют изнывающий по воде берег.       Обнимаю его за шею, прижимая к себе так крепко, как только могу.       — Задушишь, — хрипит он шутливо. — А мне еще по твоей милости одной приставучей белке подыгрывать…       — В смысле? — отодвигаюсь и непонимающе скашиваю брови.       — В смысле за барабанами. Как насчет проходки за кулисы, детка?       — Ты еще даже за установку не сел, а уже треплешься как рок-звезда, — смеюсь и провожу большим пальцем по его нижней губе. — Пошли, хочу Хана наконец-то послушать.       — А меня? — обиженно дует губы.       — А как без тебя-то? — хватаю его за руку и сам тяну в сторону сцены.       Кулисы тесные, но места достаточно, чтобы два истинных обожателя музыки смогли насладиться сполна. За таких здесь я и Хо. За музыку здесь Хенджин и Хан.       Перекидываюсь с Хо парочкой дежурных фраз, потому что уже виделись на работе. Именно Хо сказал мне о том, что Хан сегодня играет, но, видимо, даже для него стало открытием, кто же составит ему компанию на сцене.       Разговор с Хо не клеится. Тяжело говорить с человеком, который смотрит не на тебя, а ловит нирвану от человека напротив. От Хана, конечно же.       Полосатая водолазка, увешанные сережками уши и ремень от гитары на плече — Хан всегда в образе, Хан всегда на металле. Хан всегда номер один.       Просто не для меня.       Я предпочитаю второгодников, которые закидывают ноги на парту и крутят сигареты из табака и экзаменационных листов. Если верить интернету, то Хенджин был не из таких до определенного момента. До переломного и ни разу между нами и не озвученного.       Но теперь в его руках не карандаши или ручки, а барабанные палочки, и они ему за продолжение рук. Настолько умело он вращает те между пальцами, хотя в его комнате я видел лишь старые и сломанные. Но, видимо, призвания своего ему так просто не забыть.       Он не ударяет по дискам на проверку звука, а оглаживает их пальцами, как однажды забытых товарищей. Но когда все же простукивает зарождающуюся мелодию, то не просто считает ритм, а чувствует, как тот пульсирует в его венах. Разгоняет плавно, лениво, просчитывая, что сильнее подожжет толпу, а потом все же срывается на резвый темп. Ускоряется за пару тактов, и тогда барабаны оживают.       Он оживает вместе с ними.       И не сцена у нас тут вовсе, а огромный живой организм. И Хенджин — не барабанщик, а ритмичное сердце музыки. Он кивает Хану, и тот берет первый аккорд. Пару саундчеков на разыграться, но толпа уже взрывается одобрительными визгами.       Металл не льется — он хлещет, как кровь из того рыжего. Каждая отбивка —как удары кулака по челюсти, каждый лязг тарелки как скрип его сжатых зубов. Я чувствую биты не ушами, нутром. Звук ревет из комбиков, а в грудной клетке все дрожит, как будто барабаны грохочут прямо внутри меня.       Прожектора играются светом на сцене, а я ловлю себя на том, что не могу разобрать ни одной ноты. И дело даже не в том, что я ни одну и не знаю.       Хотел послушать голос Хана, хотел вслушаться в тексты, которые он пишет. Отчасти из-за того, что надеялся разобрать в них межстрочные упоминания Хо. Но все, что слышу — биение барабана. Удар за ударом. Экстаз, чистая эйфория и желание жить. Клуб начинает дрожать, и я не уверен, выдержит ли здание всей ярости, что закипала в Хенджине не один год.       Его немного отросшие волосы уже липнут ко лбу, а по вискам струятся тонкие нити пота. Что ни удар, то штрих по золотистой поверхности диска. Плавность в руках, граничащая с разрывной ударной мощью ножной педали.       Такой он и есть. Так и звучит, так и живет.       На грани.       Он красив. До оскомины красив. Не только лицом, но и духом. Его пальцы цепляются за палочки и взлетают в воздух с такой страстью, что я завидую дереву, из которого они выточены. Я завидую воздуху, об который он разгоняет звук. Я завидую сам себе, потому что даже отдавая всего себя музыке, он все равно находит момент, чтобы подмигнуть мне в кулисы.       И я понимаю, что это не просто аккомпанемент, а крик из самых недр его раздробленной на части души. И даже если все в этом зале слышат лишь голос Хана, то я по-прежнему не разбираю ни строчки.       Чувствую каждую вибрацию, каждую отмашку по диску, и мои ноги начинают подрагивать. Списываю на мастерство Хенджина, и только когда Хо недовольно толкает меня в плечо, понимаю, что все не совсем так.       Звонящий в кармане телефон хочется выкинуть прямо в толпу. Достаю, чтобы вырубить звук, но глаза сами цепляются за экран. Сообщения. Тонна смс, содержащие в себе рандомные буквы, и каждое от матери.       Как будто она просто била по клавишам вслепую, срываясь в панике. Как будто пальцы не слушались. Как будто кто-то дышал ей в затылок. Как будто он.       Гулкий бит заливает горящие уши, а телефон в руке все равно превращается в холодный кусок льда. Едва затихшая тревога вспыхивает в голове и животе с новой силой. Ноги не идут. Ни шага по полу — вросли, и не выдернуть. Воздуха в легких нет, только стук в ушах. Но теперь не барабаны, теперь моя же кровь.       В моих руках крик о помощи, закрученный в буквенный беспорядок, хаотичный и беспомощный крик.       Мамин крик.       Отмираю, но внятности в голове хватает только на пару слов Хо:       — Мне надо домой.       Не дожидаюсь ответа и просто срываюсь по лестнице вниз. Влетаю в заведенную толпу так резко, что задеваю плечом какого-то парня. Слышу его раздраженное «Ты че, оху…», но не сбавляю и не оборачиваюсь.       Протискиваюсь через людей, пытаясь параллельно заказать себе такси. Попросить кого-то подвезти было бы быстрее, но у меня нет желания втягивать еще хоть кого-то в тот ужас, что поджидает меня на том конце трубки.       Мне везет, но, возможно, в последний раз. Я успеваю увести чужое такси прямо из-под носа какой-то целующейся парочки. Проговариваю свой адрес так быстро, что водила переспрашивает. Ору, чтобы жал на газ, и обещаю заплатить тройную таксу, если он сможет хоть немного приблизиться к нужной скорости.       Скорости, с которой летает Хенджин. Скорости, с которой все летит в бездну.       Торможу такси еще на повороте к дому. Нет времени на затяжную параллельную парковку и прочие «спасибо» и «до свидания». У меня счет идет на минуты.       Дышать нечем, руки дрожат, ноги едва слушаются. Вылетаю, захлопываю дверь бедром, в то время как пальцы уже лихорадочно тычут в экран, оплачивая запредельные цифры на таксометре.       Даже не смотрю, сколько накапало, главное — звук. Один короткий сигнал, подтверждающий, что хватило. Странно, но внутри что-то на миг облегченно выдыхает. Мне все-таки удалось заработать на яхте, но едва ли я барахтался там для того, чтобы в итоге доиграться до дна.       Входная дверь дома поддается без поворота ключа, но мы с мамой всегда закрываемся на все замки. Дважды на ключ, еще раз на щеколду, потом на цепочку, но в основном — на страх. А теперь ни один не защелкнут, а цепь и вовсе сорвана. Вязаный коврик у двери сбился набок.       Зацепились ботинком или выволокли на улицу?       Любой из вариантов смертелен.       Перешагиваю через порог медленно и опасливо. Весь запал растерял еще у дверей, представив в красках то, что именно поджидает меня по ту сторону двери. Кто поджидает.       Свободно побродить по белому свету у меня больше не выйдет.       Страх резко накидывается на плечи. Он липнет к коже мокрой футболкой, стягивает грудную клетку в тугой узел на солнечном сплетении и рвет дыхание на рваные глотки воздуха. Сердце бухает в висках, руки повисают вдоль тела, потому что я слышу голоса из кухни.       Голоса, а не голос.       Набираюсь финальной смелости. Беру у себя же в долг. Отдам потом, когда будет, откуда выдать. Замираю перед бамбуковой завесой в кухонной арке. Сбежать не могу, никогда не мог, и в этот раз тоже не получилось.       Свет не горит, только одна тусклая настенная лампочка позволяет рассмотреть хоть что-то.       Мама сидит на низкой табуретке. Скрюченная, дрожащая, с красным от слез лицом и свежим отпечатком ладони на щеке. Ее пальцы вцепляются в подол старенького халата до побелевших костяшек, а плечи трясет от попыток сдержать соленую воду из глаз. Медленно поворачиваю голову в угол, утопающий в темноте, и меня сразу кидает в холодную дрожь, хотя в доме тепло. Слишком тепло. Душно от ужаса.       На прожженном бычками кресле, развалившись, будто у себя дома, сидит отец. Его взгляд направлен в окно, но я и не глядя знаю, какие эмоции там найду. Они всегда одинаковы: ненависть, обманчивое спокойствие и садистское наслаждение.       На журнальном столике, приставленном к его трону, лежит пистолет. Я все еще помню, как ощущается холодное дуло, когда им тычут тебе в висок. Что последует после, преследует меня в кошмарах каждую ночь. А потом он поднимает голову и смотрит прямо на меня.       Медленно поднимается с кресла, но ни разу со старческой усталостью. Он еще молод, он еще поживет. Мы — нет. Его пальцы, сжимающиеся на пистолете, прямое тому подтверждение.       Он делает шаг ко мне, всего один, но и я не пячусь назад. Нет у меня задней. У меня был единственный шанс спасти мать — прийти сюда. Я использовал его, не раздумывая. Я наследил, я виноват.       — Ну привет, сынок.       Он заливисто смеется, как маньяк из фильма ужасов. Он и есть маньяк. Маньяк, которого всегда страхуют те, кто давал присягу защищать и стоять на страже порядка. Потому что он начальник федерального бюро расследований, пусть и в отставке. Бывших копов не бывает, свои люди всегда при нем. Мы тоже должны быть.       Еще шаг, за ним второй, но вместо родительских крепких объятий я получаю лишь сильнейший удар под дых.       Я был готов к этому, знал, что он так поступит. Но я все еще слишком хилый для того, чтобы устоять на ногах. Это всегда играло ему на руку, поэтому и не кормил. Поэтому я и валюсь на пол, и последнее, что вижу, это как его нога заносится над моей головой.       Боль приходит не сразу. Сначала просто грохот в ушах и звон, как от лопнувшей барабанной перепонки. Потом все тело становится как разжиженное желе. И только после его нога прилетает в мой бок.       Голова отключается первой, но я не теряю сознания. Я научился этому еще в детстве. До того, как кто-то сказал мне, что боль — это плохо и только. Научился ускользать из момента, но не телом, а разумом.       Мне даже нравилось, когда все горело внутри. Я приучил себя думать, что это значит хоть что-то. Что так я стану хоть кем-то. Что меня наконец-то заметят, если я просто перетерплю и сыграю покорность так хорошо, что однажды поверю сам себе.       Так правильно, мне это на пользу, это имеет смысл.       Так я обманывал себя каждый раз, но сейчас отчего-то не получается. Мне чертовски больно и ни разу не хорошо. Мне очень больно.       Пожалуйста, хватит.       Отец бьет снова и снова, выбивая из меня весь тот воздух, что я так отчаянно пытаюсь ухватить. Я чувствую привкус металла во рту, когда кровь заливает рот и подбородок. Уже не разобрать, с носа течет или зубы выбил.       Я сжимаюсь в зародыш, пытаюсь закрыть голову руками, но он все равно находит, куда побольнее. Под ребра, в живот, по спине. Когда он перестает колотить меня ногами и начинает давить подошвой на предплечье, я нахожу в этом момент для передышки и облегчения. Потому что все еще чувствую ноги, а значит, все еще могу ходить.       — Набегался или еще хочешь? — выдыхает он сквозь зубы.       А потом я слышу грохот, будто что-то наверху не выдержало этой сцены и рухнуло навзничь. Звуки судорожных ударов по полу сильно напоминают те, в которых заходится мать, когда ее тело попадает в ловушку очередного эпилептического приступа.       Я не глядя вытягиваю ладонь в сторону, но когда пальцы касаются чего-то мокрого, то резко одергиваю руку назад. Боязливо подношу ту к глазам и понимаю: кровь.       Не желаю знать, что будет дальше.