Штормовое предупреждение

      Он сказал: «Мне надо домой».       Сказал не мне.       Даже не нашел времени на то, чтобы дождаться последнего аккорда или финального удара дров по железу. Не выкроил, чтобы бросить мне хотя бы парочку слов. И минуты не потратил на меня, только на Хо. Потому что тот вовремя оказался рядом.       А я не оказался.       Я не слышал, как дрожал его голос, когда он пытался взять под контроль непослушные губы и буквы. Я не видел, как он сжимал растресканный экран телефона в руке, когда рвал к выходу из клуба.       Я, блять, расстреливал бластбит, когда нужно было бросить все и бежать за ним.       Тогда я не знал. Не знал, что все обернется вот так. Что он просто исчезнет, и у меня больше не будет времени на то, чтобы просто поговорить.       Хо поднялся на сцену, только когда мы закончили играть. Сначала успех Хана, а потом уже все остальное.       Сука.       Хо сказал, что у Ликса, кажется, что-то стряслось, потому что тот выглядел слишком уж испуганным и растерянным. Хо забрал у меня время. Забрал минуты, секунды. В противном случае я бы успел. Бежал, жал бы на газ. Как ищейка летел бы по следу и догнал бы свое по дороге.       И я не успел. Я опоздал.       Но тогда я еще не знал этого, но, клянусь, уже чувствовал неладное.       Я не стал переодеваться, даже не вытер пот со лба. Просто слетел со сцены и вылетел из клуба. Мчался к нему и думал, что успею, узнаю, пойму. Я моргнул, наверное, всего пару раз, а потом заглушил мотор у его дома.       Но дверь не открылась. Я стучался, давил на звонок так, что в ушах звенело, а потом просто колотил по двери ногами. Но свет в окне так и не загорелся, а он так и не вышел ко мне.       Я продавил иконку вызова до пикселей, но все безответные гудки только обрывались пустотой и падали на дно моего желудка с гулким эхом от «не абонента».       Соседи кричали, что вызовут полицию, а я орал им в ответ, чтобы они шли нахуй. Вызвал бы сам, но что-то скребло изнутри. Что-то говорило мне, что полиция — не помощь для Ликса. Он слишком боялся копов, но не так, как боятся обыватели и преступники. Иначе. Совсем иначе.       Но тогда я не спросил, а теперь — нет ответа. «Не абонент».       Я долбил в дверь кулаком, звонил снова и снова. Когда совсем обессилел, просто сел на ступеньки и уставился в экран. Написал миллион смс, но ни одно из них так и не увенчалось хотя бы одиночным «доставлено».       В мой район он бы не попал без ключ-карты, поэтому я поехал на яхту. Просто не знал, куда еще он мог сорваться. Куда еще мог сорваться я. У меня была только эта чертова яхта, которая когда-то связала нас с ним.       Я уже знал, как войду на борт. Знал, какая из отмычек подойдет к входной, а какая ляжет в руку у каюты Пи. Я мысленно благодарил однажды напившегося на яхте Хана каждый раз, когда замки поддавались, и я перешагивал очередной порог.       Я не спец, мне не подвластны все двери мира. Я даже до Ликса достучаться не смог. Сегодня точно нет, а раньше… Не знаю.       В каюте последний рубеж — ящик стола. Под кучей исписанных цифрами бумажек и допотопных порножурналов я нашел номер.       Когда я буквально выбил цифры Ликса из Айена, то написал ему, что нашел их именно здесь. Но Ликс не соврал, когда сказал, что такого быть не могло. Потому что когда я держал его резюме в подрагивающих руках, то воочию убедился, что номер и вправду другой.       К тому часу я выучил его цифры наизусть.       Мамочка или папочка — не ебало ни разу. В моих руках была единственная ниточка, которая могла привести меня к нему, и я сразу же за нее потянул. Очередные безответные гудки потушили все искры моей надежды.       «Абонент не абонент» или «Отъебись от моего сына, Хван».       В клуб я вернулся на каком-то внутреннем автопилоте. Нашел там Айена и вновь тряс его до тех пор, пока не подлетел Крис и не саданул мне по роже. Я не объяснялся, просто срывался дальше, когда наконец-то услышал хоть что-то дельное от этого пацана.       Дома у Ликса я уже был, поэтому выбрал компьютерный клуб. Может, поругался с матерью и решил исчезнуть в экране. Выбрал переночевать за компьютером, а не подождать и остаться у меня.       Почему?       Я не знал. Даже не думал дважды. Плевать, что все это звучало как наркоманский бред. Поэтому я не произносил все свои домыслы вслух, чтобы лишний раз не копаться в потекших мозгах. Даже бред казался логичнее, чем разрушительное ничего.       Я не нашел Ликса в компах. Отчаяние захватило настолько, что я, не раздумывая, втопил обратно на его район. Там я просто… катался по кругу.       Да что я, сука, сделал не так? Я ли?       Все ведь было нормально. Было ли?       Я отмечал каждый адрес в голове, как точки на графике функций. Подставлял их в уравнение, искал закономерность, ждал решения. Но каждый раз — ноль в ответе. Все координаты оказывались ложными, и система рушилась. Итог: литры бензина и паники по оси «щас свихнусь», а точка пересечения так и не найдена.       Все еще «недоступен», все еще «неизвестен», все еще «надо найти». И чем больше темных переулков подсвечивали фары, тем тверже в моей голове становилось желе из болезненных мыслей. Первой оформленной стала та, что я оттягивал до последнего.       Сбежал.       От чужой крови, пропитавшей полотенце на моей руке. От моих зависимостей. От проблем со мной. От лжи, от шуток. Сбежал от меня.       Бросил.       Но мы же решили. Он же решил. Мы оба решили. Как же тогда он мог…       Передумал? Перегорел? Сделал и пожалел?       Домой я попал только под утро и первое, что предпринял, так это растолкал сопящих в обнимку Хана и Хо. Потом поднял на ноги всех и каждого. Даже в чат черканул, чтобы неспящие андеграундные выкатились на улицу палить «мелкого, тощего, белобрысого, смазливого». Копировать, вставить.       Бинни я приклеил к дверям закрывающегося бара, Криса сунул в компы, Айена обматерил и погнал к дому Ликса. Хо был отправлен сначала нахуй, а потом караулить на яхту.       У каждого был свой фронт, но войну тут проигрывал только я. Проигрывал каждый раз, когда звонил и спрашивал: «Нашел?», а потом слышал лишь горькое: «Нет».       Хана я посадил за ноут и велел зарыться в полицейские сводки и больничные базы. Я притащил литры энергетиков и кучу чипсов в качестве топлива для беличьего мозга, но он к ним даже не притронулся.       Время от времени Хан отрывал голову от экрана и бросал что-то вроде: «В этих клиниках есть кто-то с подходящей фамилией», «У его карты странная история списаний», «А вот тут вообще стерты все данные».       Фамилия Ликса слишком распространенная. Даже у Хо такая же. Каждый третий — «Ли», но все либо в возрасте, либо женщины. А я не знал, как зовут его мать. Я вообще ничего о нем не знал.       Я. Ничего. О нем. Не знал.       Я кивал, хотя нихуя не понимал. Главное, что Хан в деле. Носится по цифровым следам, пока я мотаюсь по району Ликса, встряхивая местных бездомных.       У каждого из бродяг непременно находилась своя история, свои галлюцинации и свои вымышленные Ликсы. Но я слушал. Всех слушал и надеялся, что смогу выкроить из всей этой чуши хотя бы один яркий камушек правды.       Незаметный, мелкий, как в той сказке, где дети шли по лесу, надеясь не заблудиться. Я верил, что если сложу их в правильной последовательности, то смогу найти правильный путь.       Если только этих камушков хватит. Если их не скроет еще одна ночь.       Когда возвращался в квартиру, чтобы перевести дух, тогда накрывало еще сильнее. От бессилия, от собственной немощности.       Я даже отцу позвонил, но нарвался на «черный список». Секретарю звонить не стал. Решил, что приду лично. Что упаду на колени и буду умолять помочь точно в последний раз. Но я оказался настолько трусом, что так и не решился на это.       Слабак.       В этой агонии я провел последующие три дня и три ночи. Три бесконечных дня и три бессонных ночи, в которых все еще по кругу, но все еще без ответа.       Ходил в каждую больницу, где нашлось это «Ли», и плевать было, что выпроваживали. «Вы не родственник», — из раза в раз. Я и брат, и сват, и сын, и отец, и даже пидорское «партнер», но каждый раз: «Документы?», а потом ебучее: «Не положено».       Это вам, блять, не положено. А мне, сука, уже за выслугу причитается.       Ребята суетились, пытались поддерживать, а я из раза в раз пинал их куда-то ехать и что-то пробивать. Я раздавал бредовые приказы, как заправский вояка, которому голову повредила контузия.       Если не сплю я, то не спит никто.       Хан сутками скроллил списки и обзванивал всех подряд, Хо ночевал на яхте, а бар ни разу не закрыл свои двери. И даже Айен устал бояться меня к ночи второго дня и притащился ко мне домой вместе с Крисом.       Айен заботился о Хендже, пока Крис пытался всеми правдами и неправдами уложить меня спать. Даже сказки рассказывать пробовал — дебильные до усрачки. Ну те, где принцесса была ужасная, а погода была прекрасная и наоборот. Но на смех не пробивало ни разу, на сон — тем более.       Отосплюсь, когда с Ликсом лягу. Отосплюсь, когда он вернется ко мне.       Три дня и три ночи, когда рядом со мной было так много пекущихся о моей менталке людей, но они — не Ликс.       Я окончательно дошел до ручки и закрывал глаза только тогда, когда тело само отключалось. Психовал, посылал Ликса нахуй, а потом сразу же молился, чтобы он не услышал этого и вернулся. Звонил на его «недоступен» и шептал в пустоту трубки еле слышное: «Пожалуйста».       Я снова и снова отправлял ребят в каждый чертов угол города и подолгу сидел на полу душевой. Лил холодную, лил горячую. Бодрился, как мог, а потом сдался.       В обед четвертого дня мне подмигнула бутылка с водкой, засунутая мной же за мутное стекло барного шкафчика.       Я так устал. Мне было так страшно и непонятно, что я вылил ее. В себя. Почти залпом. Наглотался и отрубился прямо на полу в кухне. Тогда в уме впервые стало тихо. Наверное, в матрице все-таки случился сбой.       К вечеру четвертого дня я проснулся от вибрации по всему телу, и тогда все изменилось…

***

      Противный рингтон разрывается повсюду, и я сразу резко сажусь в кровати. В кровати, а не на полу. Кто-то из ребят перенес, наверное. Не квартира, а община неприкаянных и обездоленных, ей-богу.       Мутит, голову ведет, но блевать нечем. Не помню, когда последний раз ел. Полбутылки водки на голодный желудок не тянет на полноценный ужин.       В глазах ощутимо двоится, поэтому телефон под подушкой нахожу на ощупь. Номер незнакомый, но все равно нажимаю «принять». Потому что я оставлял тот везде, где было можно и нельзя. Где нельзя — умолял. Где можно — благодарил.       И теперь я наконец слышу в трубке сдавленный голос. Трезвею в секунду, а в голове проясняется.       Не пил, спал, ел, жил — так все и было. Так себя и чувствую. Я впервые себя чувствую, потому что слышу его.       — Хенджин?       На том конце неуверенно, а потому точно Ликс.       Боже, спасибо.       — Ты в порядке? Где ты? Скажи адрес, я приеду, поговорим. Черт побери, как ты меня напугал! Я думал ты… — засыпаю его с горкой, и самому воздуха не хватает.       — Все в порядке, правда. Прости… — мямлит еле слышно, поэтому вжимаю трубку в ухо. — Кое-что случилось и… Мне просто больше некому позвонить… Так бы я, ты пойми, я… — слышу, как всхлипывает, но утешать не берусь.       Берусь за штаны, за ремень, за помятую футболку. И за ключи от тачки, конечно же, первым делом.       — Адрес. Просто скажи адрес. Все решим, не переживай.       Даже если начередил люто, даже если за ним полмира охотится — все равно подпишусь рядом стоять.       — Я… сейчас. Подскажите, пожалуйста, а какой у вас адрес? — он спрашивает кого-то, и я слышу приглушенный женский голос в ответ.       Да уж, будьте любезны.       — Ага, спасибо. Вы передайте мужчине, который был со мной, что я обязательно вернусь, хорошо?       Чего нахуй?! Какому, еще, нахуй, мужчине, с которым ты был?       — Ты тут? Я продиктую, только ты из машины не выходи, когда приедешь, пожалуйста. Хорошо? — спрашивает.       А я уже и не знаю, кому тут, блять, должно быть хорошо.       — Хорошо, — цежу сквозь зубы.       Он спешно диктует адрес. Услышав мое беззлобное: «Жди, детка», — угукает и скидывает. Сразу же забиваю адрес в навигатор. Какой-то мотель на окраине города, вроде тех, что снимают для перепиха со шлюхами.       Вот же сучонок мелкий.       Какой-то уебок сделал больнее, чем нравится, и ты сразу же вспомнил о милашке-Хенджине? Хочешь, чтобы я тебе слезки утер и по головке погладил?       Пиздец тебе, Ликси. Пожалею так, что ты охуеешь.       Выжимаю педаль в пол и ненавижу себя за то, что когда-то оставил на машине отсечку. Какие ограничители, когда внутри все скручивает узлом от ревности, злости и незнания истины?       Бензин сгорает, обороты летят. «Тойота» — загнанная лошадь. Добежит до финиша и рухнет замертво. И если я все понял правильно, то сам рухну следом.       Пока петляю по загородному серпантину, немного, но отпускает. Злоба сменяется облегчением, и я ловлю себя на том, что хуй я че ему сделаю. Сопли вытру, по жопе настучу и буду рад, что он живой и рядом.       Люблю, блять, придурка, и хоть ты че делай.       Ни запить, ни капельницей вывести. Четыре дня без него прожил, а как будто бы еще в первый сдох.       Прощу ему даже самый пиздец, потому что я и сам пиздец. Гармоничные будем — пиздец какие.       Глушу на парковке. Дешевый мотель. Даже не мотель, а коробка из говна и палок. В таких местах стремно не то что ночевать, а по ковролину ходить без обуви. В таких даже не за койко-место платят, а за сомнительные полчаса утех и молчание администратора.       Дизайн блядский до безумия: на фасаде какие-то выцветшие пряники и леденцы. Вывеска перегорела на половину букв, и теперь там красуется не «Хлебное место», а «Ебное».       Даже не знаю, какое из названий пошлее и отстойнее, потому что у меня бы упал только от одного внешнего вида этого клоповника. Но на дверных ручках номеров висит слишком много табличек «не беспокоить», так что, стало быть, ценители все же нашлись.       Кто-то реально заплатил за это убожество?       Наверное, всему виной скидка на триппер и акция «Залет по малолетке». Другого варианта у меня просто нет.       Какой черт тебя сюда понес?       Выйти бы и найти этого черта, чтоб поквитаться, не отходя от кассы.       Но я не иду. Жду, как он и просил. Стараюсь, по крайней мере, но пальцы барабанят по рулю так, как я даже в клубе дровами не стучал. Хочется выскочить из тачки и сжечь тут все нахуй.       Дыши, Джинни. Ды-ши.       Двери этой избушки наконец открываются, и оттуда выходит потасканная баба с сальными волосами и чупа-чупсом во рту. К горлу подкатывает, но я не открываю дверь на поблевать только потому, что следом выходит и Ликс.       Идет быстро, но ноги коротковаты. Спотыкается так, будто и не видит вовсе, куда его ноги несут. Или вообще ничего не видит.       На нем серая кофта не по размеру: плечи сползают, рукава прячут пальцы, а капюшон натянут по самые глаза.       Кофта кажется слишком знакомой, но я ее точно ни разу на нем не видел. Понтовый шильдик, красующийся на груди, не вписывается ни в это место, ни в ценовой диапазон шмоток, предпочитаемых Ликсом.       Значит, какой-то богатый уебок выбрал привезти тебя в эту дыру, а не в свой пентхаус? Ну ты совсем долбоеб, что ли, детка? Как повелся?       Ликс не смотрит по сторонам, просто открывает дверь машины и садится рядом. Взгляд в пол и ни словечка в свое оправдание.       — Чья это кофта? — насилу давлю из себя вместо жарких объятий.       — Твоя, — бурчит, не поднимая скрытой под капюшоном головы.       Правда же. При первой встрече ему и досталась. Вычеркиваю мысль о богатом уебке, и на том спасибо. Конкуренция тут ни к чему. Бой с тенью отменяется.       — И что ты здесь забыл? — тяну чуть ли не по слогам.       Молчит.       Нечего сказать, да? В таком хуй признаешься, понимаю, что уж тут.       — Ты хоть представляешь, что, блять, со мной было, пока ты тут развлекался? — стараюсь беззлобно, но едва ли.       — Алкогольная интоксикация? — шмыгает носом, закашливаясь от моего перегара.       Извините! Бывает!       — Блять, — провожу ладонями по волосам, закрепляя те на затылке в замок. — Если нормально отвечать не начнешь, я тебе врежу, ты понял?       — Понял, — говорит, а у самого плечи начинают подрагивать.       — С кем ты здесь был? — выдыхаю, опуская руку на его колено.       И тогда он шипит и весь вздрагивает. Капюшон слегка сползает, но он сразу же дергает его обратно на глаза.       — С отцом. Теперь можем ехать? — складывает руки в замок и принимается растирать костяшки и пальцы.       Замечаю странные отметины на кистях, как будто их под прессом давили. Но он, словно опомнившись, быстро прячет те за манжеты кофты.       — У тебя есть отец? — спрашиваю, потому что впервые слышу о наличии такового.       — У всех есть, иначе детей не появляется, — хмыкает он с издевкой.       Ну и все, и чека слетает. И пиздец.       — Ты еще шутки, блять, шутишь? Ты че, совсем охуел? На меня, блять, смотри!       Сжимаю его колено и слышу вымученный стон, но все еще не вижу его глаз.       — Да сними ты уже этот блядский капюшон! — не сдерживаюсь и дергаю за ткань.       Он наконец поворачивает голову ко мне, и я так и застываю с рукой на его плече.       Все, что было до этого, — вообще не пиздец. Не рядом, не близко. Пиздец сейчас, прямо на его лице. На его изувеченном синяками и кровоподтеками лице.       Капилляры в глазах полопались. Ни очков, ни линз. Губы рассечены, а на шее виднеется фиолетовая полоса. Такая, словно кто-то пытался его выжать, как тряпку.       А я ведь полдороги бесился, думал, что он просто сбежал. Просто спутался с кем-то еще и решил свалить от меня в новую и счастливую жизнь.       А он… Он тут не жил, он — выживал.       И я не могу ни слова, потому что гортань как будто кто-то пережал изнутри. Все, что я до этого чувствовал — полная хуйня, и не больно мне было ни разу.       Ему было больнее.       — Ты, пожалуйста, езжай, ладно? — произносит слишком спокойно, а потом аккуратно стаскивает с плеча мою руку и сжимает мою ладонь в своих.       Моргаю, как лихорадочный, а челюсть сама вниз ползет. Не от удивления, а оттого, что злость мешает нормально дышать.       — Тот, кто сделал это… — рвано выходит, загнанно. — Он все еще там?       — Хен, пожалуйста, заводи, — еле слышно, но очень вкрадчиво.       Так много «пожалуйста», что сердце вдребезги. Он с этим «пожалуйста» будто бы намертво сросся.       Сколько же раз он его повторил?       — Пошли, — хватаюсь за ручку двери, но он чуть ли не прыгает ко мне на сиденье.       — Хенджин! Умоляю! Просто увези нас отсюда! — срывается на крик, а потом… в слезы.       — Блять! — долблю по рулю, но клаксон давно накрылся. — Сука! — херачу еще раз. — Ладно! — поворачиваю ключ в зажигании.       Втыкаю передачу, но сцепление отпускаю так резко, что глохнет. Завожу еще раз. Теперь плавнее, теперь собрано, теперь едет. И машина, и крыша моя.       — Ты расскажешь мне все, слышишь? Все.       Меня трясет так, что зуб на зуб не попадает.       — Расскажу, — соглашается.       Не знаю, как он все это вытерпел. Не знаю, как сам перетерплю.

***

      Маршрут построили быстро. До яхты было проще всего. Ко мне Ликс наотрез отказался, а к себе — ни за что. Через раз попадая буквами по экрану, я отписался Хо, что Ликса нашел, а у него есть десять минут на то, чтобы с пирса съебаться.       Потому что я бы больше не стал слушать его тысячу и одно извинение за несвоевременное информирование. Я бы его там просто убил. За мое упущенное время, за каждый час Ликса. За каждый удар, что встречался с его лицом.       Ликс рассказывал, пока ехали.       Взахлеб. Так, как будто впервые вслух, как будто впервые кому-то. Будто так долго молчал, так долго прятал в себе, что теперь прорвало.       Я пару раз останавливался, выходил из машины и выкуривал целую за пару затяжек. Пытался осмыслить и продышаться, но так и не смог. В голове не укладывалось, как? Как можно было так издеваться над собственным сыном и женой?       Мой отец — то еще говно, но даже он прикладывал мне только за дело. Старался держать меня в поле зрения, держать под контролем, но уж точно не гонялся за мной по городам и не сидел на дорогой наркоте.       Ликс рассказал, что смог смотаться из номера мотеля только потому, что его папаня улетел в колумбийскую нирвану. Обдолбался и откис на кровати. Но не так, как я у разбитой раковины, а на расслабленном и обыденном.       Очень жаль.       Жалеть Ликс запретил мне практически сразу. Сказал, что жалости ему не надо.       Но как, блять, не надо, когда я даже смотреть на него не могу? Мне машину вести, а у меня в глазах стекло жжет так, что вот-вот разревусь.       Дальше — хуже.       Его мать пробила себе голову, когда свалилась в эпилептическом припадке. Но в этот раз приступ у нее был такой сильный, что не помогли ни таблетки, ни молитвы. И тогда его отец отвез ее в больницу.       Потому что муж, потому что родственник, потому что оплатит лечение. А Ликс не оплатит, ему нечем, и отец это знает. Ликс не сбежит, не оставит мать. Ликс обязательно вернется в мотель, ведь иначе он навсегда ее потеряет.       Во всех смыслах. И вот тут он не прав.       Не вернется и не потеряет. Я найду, как ему «долго и счастливо». Костьми лягу, распродам все, что есть, а еще все то, что не приколочено. А что приколочено — с гвоздями вырву и в ломбард потащу.       Сумма немаленькая, но потяну. Вот только время… его у нас с ним в обрез.       У матери проплачено за неделю, но отец Ликса неделю ждать не будет. Если Ликс не вернется к утру, то он расторгнет договор с больницей. И даже если ему не позволят провернуть такое из соображений медицинской этики или еще дьявол знает чего, то он просто помашет недействительной корочкой, позвонит куда надо, и все. И конец.       Матери, Ликсу и, конечно же, мне.       Потому что если его нет, то и меня, блять, не будет.       Так что, если мне и предстоит что-то решить за чертовски короткие пару часов, то уж точно не с деньгами. Решить предстоит за его отца. Отца его и решить. Другого варианта не вижу.       Но вот как подать этот вариант Ликсу не знаю и вовсе. Я не наемный солдат, не какой-то крутой киллер или безбашенный Рэмбо. Я — это просто я.       Просто Хван Хенджин, просто раздолбай и дурак. Но дурак, который знает еще как минимум одного Хвана, которому такое по силам.       Страшно, но теперь я твердо намерен посетить отца.       Его же папаша, оказывается, мог спокойно позволить себе нормальный отель, но заселили их в ту дыру только для того, чтобы у Ликса было поменьше соблазнов свалить. Знал, что свалить может, ровно как и знал то, что вернется в любом случае. Просто перестраховка. Просто, наверное, не ожидал, что ему найдется, кому позвонить.       Он с детства вбивал Ликсу, что с такими, как он, не дружат и дружить не будут. И только папочка ему самый верный друг и наставник.       Причину такого собственнического заскока Ликс разобрал только отчасти. И то, только когда чуть подрос. Я бы подумал, что он просто нагулянный и нелюбимый ребенок, но и здесь бы не угадал.       Внешность папаши я из него вытягивал клешнями и не одну милю, а когда наконец добился хоть какого-то ответа, то понял: похожи. А потом услышал и версию Ликса…       Его папашу просто до трясучки бесило, что его сын — другой. Не возится с машинками, не дерется с мальчишками. Носит очки, читает сказки про принцесс и даже не засыпает его детскими бреднями о том, как он вырастет и женится на сопливой девчонке со двора.       В очередной раз не выдерживаю его историй из детства и выхожу из машины. Курево в глотку не лезет, так что мокрые глаза теперь на едкий дым не списать. Отхожу за бампер и наспех вытираю мокрые щеки.       Я бы хотел оказаться рядом с ним еще тогда. Еще в детстве. Посидеть, поиграть, поговорить о всяких детских глупостях, а потом нарисовать ему корявый рисунок на память обо мне.       Нарисовать дом, семью и солнце не в углу, а в самом центре рисунка. Яркое-яркое, такое же, каким виделся мне он сам.       Хотел бы заступиться, когда обижали. Утереть слезы и сказать, что он самый правильный, самый лучший, самый-самый… А потом обнять и пообещать, что все обязательно будет хорошо.       Обязательно, блять, будет.       За руль не возвращаюсь, а иду к пассажирскому. Открываю дверь и присаживаюсь рядом с Ликсом на корточки. Он не двигается. Выговорился и теперь едва дышит. Не плачет даже, держится. Пытается держаться.       Получается плохо.       Я вижу, как он ссутулился, как его подбородок упирается в грудь, а пальцы хаотично теребят манжеты на рукавах. Он прячется даже сейчас, даже когда рядом лишь я.       Всего лишь я, Ликс.       Смотрю на него, измученного и разбитого, и хочется закричать в голос. Потому что боится. Меня, блять, боится. Дергается, когда я шевелюсь.       Хочется разбить свою голову об асфальт, потому что я не просто не умею в поддержку, а умудрился в который раз напиздеть лишнего.       Я сказал, что ударю, и теперь не уверен, что все его вздрагивания — это лишь остаточное от отца.       Зову его тихо, почти шепотом:       — Ликс…       Он снова дергается, а потом тянется руками к своему лицу. Когда опускает те вниз, вижу, что влажные.       Черт…       — Слышишь меня?       Он чуть заметно кивает и не поднимает голову.       — Я рядом, — говорю, и сам едва не срываюсь, потому что эта простая фраза вгрызается в меня изнутри.       Когда был ему нужен, то рядом не оказался.       Протягиваю к нему одну руку, медленно, словно приручить пытаюсь.       — Можно?       Он не отвечает, но и не отталкивает, и тогда я тяну вторую. Не прижимаю к телу, просто показываю, что хочу обнять и только.       Не будет больно, я аккуратно, доверься.       — Детка, — зову еще раз, и на это он почему-то отзывается охотнее.       Тянет руку к моему лицу и проходится пальцем по губе. Слабо, но жжет, и только поэтому вспоминаю, что пару дней назад я и сам от Криса по лицу получил.       — Иди ко мне, — полушепотом.       Самое искреннее в голос не говорят. Самое честное всегда между строк.       Он льнет ближе, и тогда я укутываю его в себя. Как умею, как могу. Бережно, слегка поглаживая по спине.       Его тело почти не отзывается. Он пару раз тихо всхлипывает на моем плече, но на этом все. В голос не плачет, как будто просто не может себе этого позволить.       Но со мной можно все. Можно смеяться, можно язвить, можно называть меня дураком снова и снова, а еще можно реветь навзрыд и знать, что я буду рядом.       Он вжимается лбом в мою шею, и я чувствую, как влага с его лица остается на моем плече. Дрожь уходит, но не сразу.       — Спасибо, — произносит почти не слышно, почти одними губами.       Я качаю головой.       — Не за что, — так же тихо, так же близко к уху.       Одна моя ладонь перемещается на его голову, и я поглаживаю его по волосам, стараясь дышать как можно тише.       — Я… Просто не знал, куда еще… Кто бы вообще…       Специально не даю ему договорить, чуть сильнее прижимая его к себе.       — Всегда ко мне. В любое время. В любом состоянии. Всегда. Понял? — чуть отстраняюсь, а кривая улыбка сама ползет по щекам.       Он слегка кивает, а потом еле заметно улыбается в ответ разбитыми губами. Размыкаю руки насилу, потому что надо ехать. Потому что время.       Поднимаюсь на ноги и радуюсь, что не подкашиваются. Сажусь за руль. Один затяжной выдох поверх руля, и можно ехать.       Когда доезжаю до пирса, ловлю заминку. Ликс задремал прямо в машине, и меня морально не хватает на то, чтобы его разбудить. Слишком измучен, слишком натерпелся, слишком дохуя даже для самого стойкого человека. Для ребенка тем более.       Открываю пассажирскую, чтобы взять его на руки и натыкаюсь на его раскрасневшиеся глаза. На яхту веду его под руки, он совсем не видит без своих очков, которые нравились мне куда больше, чем яркие линзы.       Хо постарался: замки сняты, двери открыты — хоть сейчас заходи и обноси. Только мне тут нечего терять. Все, что можно было, я однажды уже.       Тогда тоже дышал. Тогда тоже держал крепко. До последнего, блять, ее руку сжимал. А потом осталась только дыра в груди, парочка шрамов и одно крыло на спине на горькую память.       С тех пор никто не был так близко. Чтобы как семья, как дом, как самое дорогое. Усаживаю Ликса на кровать в каюте, смотрю и понимаю: сегодня есть. Все вокруг — мелочи, потому что он сидит передо мной, зевает и шмыгает носом.       — В душ не хочешь? — без подоплеки спрашиваю. Просто тяжело смотреть на запекшуюся кровь.       — Один или?.. — криво, но улыбается.       — Можешь со мной, — беззлобно скалюсь в ответ, может хоть так чуть попустит его. — Но я останусь в одежде.       — Жаль, — хмыкает и принимается стягивать с себя мою кофту.       Вижу, как трудно дается. Помогаю на максимуме своей аккуратности.       — Ничего не говори, — бурчит, как только серый балахон валится на пол.       А я бы даже если хотел, не смог бы.       Глаза бегают по его торсу, перескакивают с одного синяка на другой и просто не знают, на каком из увечий остановиться. Кулак сам тянется ко рту, и я закусываю палец, лишь бы только сдержаться и не сорваться в тот сраный мотель. Трясет.       Фиолетовые бугры на ребрах, отдающие слабой желтизной синяки на боках, красные кровоподтеки на ключицах. Просто ебучий садистский космос, нарисованный на всем пути его млечной кожи.       Уже знаю, как вытрясу из своего отца помощь.       Спляшу польку, прочитаю стишок, но главное — распишусь на каждой из тех бумажек, которые он то и дело подсовывал мне под нос.       Я отказал ему сотню раз, меня не пробирали ни угрозы, ни откупные. Просто держался за то, что мне однажды перепало значимое число акций в «ХванГрупп».       Мне было не нужно место в совете директоров, даром не сдалось влияние или статус. Я просто трепал ему нервы, отыгрываясь за то, что он полжизни трепал их мне.       И после всего этого я обязательно вернусь к Ликсу с решением. Решением, после которого его отец успеет вздохнуть всего пару раз, а мой наконец-то задышит в полную силу.