Штормовое предупреждение

      Стремно. Протягиваю Ликсу руку, чтобы помочь подняться с кровати, но он будто не замечает. Встает сам, придерживая себя за поясницу рукой, как дряхлый старик. И это в свои девятнадцать…       Что уж тогда обо мне говорить? Венками пахну?       Сколько там у меня еще понедельников осталось? Штук пять, шесть?       Еще пара таких ночей, и я кончусь.       В сторону душевой Ликс идет сам, и когда едва ли не врезается в дверной косяк сослепу, только тогда принимает мою помощь. Дальше за руку. Когда заходим в душевую, он резко сжимает мою ладонь.       Свет включается изнутри, но чтобы забиться в угол, ему достаточно и той секунды, что я трачу на выключатель. Чтобы задрожать, а потом вновь оцепенеть всем телом. Даже в потемках вижу все темные пятна на его бледной коже. Вижу, кажется, даже четче, чем при ярком освещении.       — Уже светло, все в порядке, — проговариваю полушепотом, склоняя голову на уровень его лица.       Не смотрит в глаза, но кивает. Руку тоже отпускает. В ладони сразу же становится пусто, зато внутри клокочет так, что вот-вот закипит.       Кручу кран, выставляя теплую. Проверяю воду на своих запястьях и предплечье, будто младенца купать собираюсь. Не знаю, как правильно делается, но, вроде, не горячая. Кожа у него и без того вся в синяках, лишнее раздражение не нужно.       Он так и стоит в углу. Прикрывает голый торс руками, а лицо опущено. Его разбитые губы дрожат, а спина вжимается в холодную стену. Прячется.       Боюсь лишний раз потрогать, но надо. Подхожу ближе, не тороплюсь.       — Детка, — зову тихо.       — Хен, — весь ответ. Считай, поздоровались.       Он словно из раза в раз ускользает от меня куда-то глубоко в себя. Возвращается только тогда, когда слышит, что зову я. Отрицание, долгая пауза, принятие — и вновь на повтор всех пяти кругов.       Опускаюсь на корточки, стягивая его заляпанные грязью кроссовки. Он касается моей головы, но только чтобы сохранить баланс. Никаких игр, только сухие, лишенные чувств действия. Дышу носом, но все равно захлебываюсь, как под водой. Зрение туннельное, ноги немеют, а в легких горит.       Мне надо взять себя в руки. Моя очередь помогать ему. Я задолжал с горкой.       Он прищуривается, как маленький слепошарый котенок, и наконец смотрит на меня. Смотрит так, будто это меня всю ночь мутузили, как боксерскую грушу, называя «ублюдком» и «доченькой». Шепчет беззвучно, одними губами, умоляюще, почти жалостливо. Шепчет раз за разом: «Прости, я не хотел…»       Не могу удержать эмоции внутри. Не могу сжать зубы и просто проглотить это, растворив в кислоте желудка. Потому что его «прости» — это яд. Размягчающий кости и подкатывающий к горлу.       Он не должен просить прощения. Ни перед кем и никогда. Не должен говорить «спасибо» и «пожалуйста». Не должен ничего из этой вежливой хуйни. Он не занимал, чтобы из раза в раз всего себя отдавать.       Содрогаюсь от одной только мысли, что мне придется его раздеть и увидеть не просто голым, а оголенным. Не желающим, а покалеченным и измученным.       Поднимаюсь на ноги и поддеваю пальцами замок его ширинки онемевшими пальцами. Он втягивает воздух настолько сильно, что его органы, должно быть, вжимаются в кости отбитого позвоночника. Снимаю с него все, кроме боли. Ее, похоже, снять никому не по силам.       Вода шумит, пар заполняет маленькое пространство. Торможу у дверцы душевой и проталкиваю вперед пустое тело, а не Ликса. Захожу следом.       Я в одежде, как и сказал. Футболка и джинсы промокают за секунду, потому что он вздрагивает. Я дергаюсь вместе с ним и роняю душевой шланг на кафель. Вода хлещет только по мне, и пусть уж лучше так.       На него поливаю осторожно, как на обледеневшее лобовое теплой водой. Чтобы оттаяло и можно ехать, а не лопнуло и на замену. Смываю алые пятна с его затылка и аккуратно касаюсь запекшейся на висках крови. Подкрашенная вода стекает по его спине, по выступающим позвонкам и ложбинке на пояснице. Под ногами мыльная акварель боли, убегающая в слив размытыми полосами.       Не хочу акцентировать на побоях даже взглядом, поэтому стараюсь быстро, но эффективно. Вот только все его тело настолько ужасная картина, что после финального штриха по бедрам я бы кисточку бросил раз и навсегда. После такого «шедевра» если и прикасаются к холсту, так только чтобы зарисовать его тоннами белил.       Он дышит нарочито размеренно. Пытается скрыть, насколько сейчас больно, насколько сильно пульсирует воспаленная кожа, размокая под струями воды. Не говорит ни слова. Я тоже. Если кто-то из нас откроет рот, разревемся оба. Уверен.       Я тяну за подол своей футболки и стягиваю ее через голову, просто потому что уже тяжело дышать в мокрой ткани. И тогда он меняется.       Сначала мне кажется, что я налажал и снова его испугал. Уже было принимаюсь натягивать мокрую ткань обратно, но он перехватывает мою руку. Смотрит на меня в упор, грудь вздымается, а язык спешно проскальзывает по разбитой губе. Сглатывает, пробует израненные уголки рта, снова морщится и вдруг опускается на колени по ломаной линии.       Не успеваю сказать ни слова, не успеваю оборвать, как в следующую секунду его пальцы оказываются на моей ширинке, а его лицо замирает напротив паха.       Я цепенею. Сердце стучит так, будто сейчас пробьет ребра. Не двигаюсь, борюсь с собой, с ужасом понимая, что где-то внутри меня отзывается что-то темное. Скребется изнутри каждый раз, как его разбитые губы поджимают меня через мокрую ткань.       Он молчит и запускает руки в мои трусы так, как будто это что-то нормальное. Как будто так и должно, как будто и я должен принять это. Словно это правильно, когда он весь в синяках и ссадинах, я… А я — таблетка.       — Ликс, — хриплю. — Не надо.       Он не слышит или попросту игнорирует. Только сжимает ткань джинсов и поглаживает сверху вниз. Когда начинает вытаскивать мой член и приоткрывает рот, то я резко бью его по рукам.       Больно, и в первую очередь мне. Потому что встал, потому что я мудак.       Я не хотел, чтобы так, но реакция есть реакция. Хватаю его руки, дергаю, чтобы отпустил, и насилу вытаскиваю те из своих штанов.       Че ж ты делаешь, пацан. Совсем поехал?       — Посмотри на меня.       И в этот раз смотрит. Глаза стеклянные, только теперь вместо страха и боли — отчаяние. Желание раствориться в чем и ком угодно, лишь бы не быть собой и с собой. Лишь бы не быть этой ночью в сознании.       Нихуя, детка, я здесь не для этого. Я с тобой не для этого.       Старался быть нежным, но теперь я ебейше зол. Хватаю его под подмышки и вздергиваю вверх. Теряется, вновь открывает рот, но уже не для того, чтобы мне отсосать, а, наверное, чтобы что-то да пробурчать в свое сомнительное оправдание.       Нахуй мне не сдалось это твое: «Прости» или «Ну давай же, Хван».       Перекрываю воду и, не дожидаясь горечи его слов, снимаю с крючка белое полотенце. Заворачиваю его в кокон. Он ни капли не сопротивляется. Просто дышит часто и не отводит от меня растерянного взгляда.       Мне хочется обнять его, прижать к себе и баюкать в руках, пока не уснет крепко и только с хорошими снами. Вот этого хочется, а трахаться — точно нет.       — Не делай из меня монстра, — шепчу. — Я так не стану.       Он мнется секунду, а потом я вижу влагу в уголках его глаз. Не вода, а слезы. Не понимаю, че за хуйня и схуяли вообще, и от этого совсем тошно. Мне пиздец как страшно. Ловлю истинный ахуй, когда в моменте доходит, откуда взялись все эти его заскоки «на пожестче».       И ты заставлял меня участвовать в этом? Наказывать тебя за то, что ты просто позволяешь себе получать удовольствие? Каждый гребаный раз «до», и сейчас тоже?       Сломан сам. Меня почти доломал. Жестоко, вообще-то.       Он лишь растерянно моргает в ответ на мое злобное клацанье зубов, втягивает голову в плечи и даже делает шаг назад. Как косплейщик без фантазии, замотанный в простынь на манер привидения в чертов Хэллоуин.       Конфетку не дали и поскакать не позволили, так себе праздник, да? Мне вот тоже не весело.       Еще шаг назад, и вновь замирает. Выключается в моменте и просто гоняет по кругу свое ебучее: «Прости», как заевшая на репите пластинка. Треснутый винил, зажевывающий буквы и ноты. Бездумно перематывает просто чтобы я… не ударил?       Это еще жестче. Это точно не надо. Забыли, потом обсудим. Все обсудим, только не надо так со мной поступать.       Я молча цепляю еще одно полотенце и отвожу его в каюту. Стягиваю с него мокрое и укладываю под одеяло в постель. Бесконечные «прости» разрывают мне все нутро.       Еле касаюсь ладонью, закрывая своей рукой почти половину его лица, просто чтобы совсем меня не добил. Чувствую, что наконец перестает шевелить губами, и только тогда я перемещаю ладонь на его дрожащую руку.       Он натягивает одеяло до подбородка, а его мокрые волосы разлетаются по подушке. Сжимаю его руку до тех пор, пока дрожь не отпускает его разбитое тело и разум.       Беру сухое полотенце и опускаюсь на колени у его головы. Аккуратно просушиваю волосы, обвожу шею, проскальзываю по сине-фиолетовой груди, промакивая ворсом потревоженные водой корочки на ссадинах.       Когда он расслабляется и прикрывает глаза, я понимаю, что теперь должен сказать то, что никогда бы не позволил себе в такой момент, если бы не блядское время. Оно жмет, сука, у самого горла, когда я кошусь на наручные часы и скребу в каждом углу своего сознания, чтобы собраться еще на чуть-чуть.       — Детка, — не зову Ликсом, потому что сейчас мне как никогда нужно, чтобы он услышал. — Мне надо уехать.       — Уже?       — Да, — сухо.       Еще чуть-чуть и смогу. Еще чуть-чуть и спрошу.       — Я могу позвать сюда Айена, если ты не хочешь оставаться один, — пристрелочный, скоро до сути дощелкаю.       — Он не станет с тобой говорить, — бурчит и хватается за мою ладонь.       Переплетаю пальцы. Всего один вопрос. Ты сможешь, Джинни, давай.       — Станет. — трус. — У нас было время поладить. Ну так что, я звоню?       Приподнимает бровь, прикидывает, наверное, как я с его Айеном ладил. Да никак, детка, словами и только. Иногда матом отборным, но главное, что доходчиво.       — Не надо, хочу с тобой, — жалостливо настолько, что почти сдаюсь.       Сдаюсь слишком часто, но никак нельзя в этот раз. С богом или с самим Сатаной, но надо сказать. Надо.       — Я спрошу тебя по-взрослому, всего один раз, хорошо?       Кивает и замирает.       — Твой отец… — несмело начинаю, и он в ответ вздрагивает. — …он ведь еще жив, так?       Слова скрипят на языке, будто штангой вожу по зубам. Ликс словно сжимается изнутри, но не двигается. Глядит мимо, сквозь меня, сквозь осознание моих слов. Как будто если не видеть — значит, «не случилось». Как будто если молчать — отмашку на себя возьмет кто-то другой.       Я бы и рад, детка, я бы и рад… Но вряд ли сейчас именно такой случай.       — Да, — выдыхает. Тихо, будто боится, что отец его услышит даже через океан.       — Ты хочешь, чтобы он остался жив?       Я даю паузу. Секунду, две. Мало, но большего не заложено в тайминг. Мне еще ехать, мне еще умолять, мне еще у ворот ползать.       — Потому что если нет, — продолжаю спокойно, — Тогда мне прямо сейчас нужно уехать.       Мой отец умеет решает проблемы именно так. «По-взрослому», по-настоящему. Навсегда. Делом, не словом. Не криминальный авторитет, а бизнесмен и политик. У таких, как он, стартовый пакет акций всегда плотный и черный. Под рост и размер.       Ликс шевелит губами в ответ, но не издает ни звука. И тогда мне приходится надавить. Приходится, иначе я бы никогда…       — Я не спрашиваю, можно или нет. Я спрашиваю, надо ли?       Он моргает. Один раз. Пауза. Второй. На третий как будто находит себя в собственном теле, но с буквами порой найтись куда сложнее.       Я знаю. Прямо сейчас пробую, но прямо не получается.       Он не говорит тяжелое «да», просто тянется ко мне и вжимается лбом в мою мокрую грудь. У него тоже не получается, но то, что надо услышать, я читаю без слов. Его тело подсказывает, расслабляется и вверяет себя мне.       — Не твоими руками, ладно? — с такой дрожью и мольбой в голосе, что я уже не уверен в ответе.       Если отец мне откажет, то моими и будет. В душе не ебу как, но сделаю. Ему не скажу. Ни за что. Никогда.       Я поглаживаю его по спине и выдыхаю в ухо еле слышное:       — Обещаю.       Прости, если окажется ложью. Прости, если опять обману.       Оставляю легкий поцелуй на его виске и поднимаюсь на ноги. Сразу же отхожу к шкафу. Быстро меняю мокрое на сухое и специально не поворачиваюсь к нему лицом.       На вопрос меня худо-бедно хватило, но на то, чтобы увидеть, что происходит у него внутри, — нет. Дышать тяжело. То ли пара наглотался, то ли все-таки утонул.       Когда берусь за дверную ручку каюты, говорю ему все так же вполоборота:       — Поспи, я вернусь утром.       Открываю дверь, и меня догоняет его безэмоциональный голос:       — Ты только вернись, пожалуйста.       Просит так, как не просил у меня никогда и ничего. «Вернуться» — это мне, но чертова интонация на конце — не для меня. Она все еще куда-то туда: в стены грязного мотеля, в прошлое, в детство, в пустоту. Не для молитвы, а для отчаянной мольбы.       Пожалуйста.       Пожалуйста.       Пожалуйста…

***

      Пожалуйста, открой ебучие ворота…       Два часа ночи, а я торчу у ворот отцовского особняка, как назойливый попрошайка. Летел сюда на радость каждой уличной камере, притормаживая только там, где попался бы под лишение, но все равно сэкономил недостаточно времени. Теряю его каждую секунду, пока брешу с охраной у шлагбаума. Сбил бы к хуям собачьим, да вот засада: металлические ворота прямо по курсу.       Отцовские клоуны в приталенных пиджаках встретили по всем правилам. Оружие, гладко выбритые морды и темные очки на глазах даже ночью. У них четкий скрипт, а у меня тахикардия и истерика. У меня Ликс. Избитый, оставленный и напуганный до критического, а у них график, где божество спит с десяти до десяти и ни часом меньше.       Звоню на отцовский мобильный, но каждый ебучий раз иду нахуй на языке гудков.       Нормальный родитель бы вскочил с кровати и ринулся на поиски своего попавшего в беду чада, но моему это все давно настопиздело. Я больше не сын, а он теперь круглый сирота на детей.       И лучше уж так, чем как у Ликса. Лучше, но не сейчас. Я так долго шел к тому, чтобы меня отпустили из моей богатой будки, но теперь тащу свой поводок в зубах обратно к хозяину и надеюсь, что примет. Вся моя самостоятельность всегда заканчивалась там, где начинались реальные проблемы. Этот раз — не исключение.       — Господин Хван, ваш визит не был согласован. Пожалуйста, покиньте территорию, — вновь и вновь повторяет мне отцовский приспешник.       Цепляюсь за это «господин», потому что испробовал все. В последнюю из проб ночного штурма ворот на меня наставили автомат. Позабавило, конечно, но в ответ на мой нездоровый смех один из охранников передернул затвор. Смеяться резко перехотелось.       — Раз я все еще господин, тогда откройте ебучие ворота! — орать не перехотелось ни разу.       Не мобилой, так криками из постели выдерну. Не могу уйти. До утра ждать тоже. Не будет у меня утра, потому что Ликса не будет.       Липкий пот заливает спину, проступая каплями на футболке. Еще пять минут и десять неотвеченных на мобиле, и я пишу ей.       Единственной, кто может нарушить приказ дьявола и не получить за это котел в его личном аду. Любовница отца, но, блять, едва ли только его.       Пальцы быстро стучат по экрану. Спишь?) Угадай кто приехал в гости))) Охрана сдохла и не открывает. так что либо растолкай их плз либо я к себе погнал Ну так что? Хочешь ко мне или мне свалить?)

5 минут

      Крючок, чтобы не подумала, что просто использую. Туповата, но до чего надо, додуматься в силах. Отец ее в наши дела никогда не посвящал, так что вряд ли смекнет, чего же я сам не войду.       В первый раз был виски, шоты с текилой и ее шелковое белье на полу. В последующие даже оправдаться нечем: трезвый. От безделья и папке назло, конечно же. Все равно едва ли тянет на исповедь.       Уверен, он узнал. Он, сука, всегда все знает. А я вот не знаю, почему мне это сошло с рук, а она все еще живет в его доме. Больной на голову влюбленный старик. Этим я, наверное, в него и пошел.       Матери наплевать, у нее все по канонам, у нее садовник и свой особняк. Мне тоже насрать. И на мать, и на отца, и на новую «хозяйку» этой извращенной психбольницы.       Ну такой вот я гандон! Ну убейте меня!       Но только завтра, потому что сейчас у меня на повестке дня и ночи совсем другие поминки.       Долгая пауза без ответа, а потом жужжание разъезжающихся ворот.       Купилась. Все влюбленные - идиоты. Она в меня. Я тоже, просто не в нее.       Она выходит в халате и на каблуках. Будто на красную дорожку выперлась, а не в ночи шагает по гравию. Я ухмыляюсь, но так, чтобы красиво, чтобы цепляло. И работает, потому что смущенно краснеет в ответ. Дура.       Пока идем к дому, она как бы невзначай цепляется пальцами за мою руку. «Туфли и все такое», ага, как же.       Сжимаю в ответ, поглаживаю большим пальцем ее кисть. Тогда она утягивает меня за собой в сторону неосвещенного участка придомовой территории.       — Скучал? — шепчет на ухо, опаляя жаром мою шею.       Ей вот рост позволяет, а к Ликсу мне бы пришлось тянуться. Но я лучше в три погибели, чем с кем-то другим. Но веду себя, как надо. Расслабленное лицо, фальшивая усмешка и быстрый взгляд на ее губы. Отрепетировано, знающе, у меня тоже все по канонам. Этим в мать.       — Конечно, милая. Почти каждый раз, когда засыпал без тебя.       По-идиотски хихикает, играя малолетнюю дурочку, и тянется к моему лицу. Накрываю пальцем ее губы и чуть прижимаю.       — Ты же знаешь, я не целуюсь, — выдыхаю с улыбкой.       — Я надеялась, что ты перерос это, — облизывает мой палец и втягивает его в рот.       Посасывает несколько раз и потом выпускает. Еле сдерживаюсь, чтобы не заблевать ее «Лабутены».       — Как видишь, нет, — еще одна улыбка. Самая блядская, что находится.       Просто доведи меня до чертовой двери и открой ее.       — Если войдем через главный вход, у твоего отца будут вопросы.       — Они у него и так будут, но мне еще бумаги ему передать нужно. Так что давай напрямую, а потом я задержусь у твоей спальни, — подмигиваю и нарочито медленно закусываю нижнюю губу.       Как дешевая шлюха, как горячий парень. Как тот, кто должен войти в этот дом.       Соглашается, и мы снова выходим на свет. Теперь считаю шаги до лестницы. Впиваюсь глазами во входную дверь дома и терплю ее ровно до тех пор, пока эти помпезные створки не расходятся в стороны.       Переступаю порог, и все, конец спектакля. Срываюсь на второй этаж, не дожидаясь приглашения от неспящего дворецкого. Несусь, как самый быстрый бегун. Самый скорый гонец, не боящийся ни короля, ни лишения головы за очередную недобрую весть. Полосы ковролина собираются под ногами, так что у двери отцовской спальни я оказываюсь чуть ли не на заднице.       В этом моя ошибка, шаг надо было держать. Гордость спину не держит. Сутулюсь, нет ее.       Охрана подлетает мгновенно, и я даже не успеваю кулаком по двери долбануть. Оттаскивают под руки, но в целом отшить меня пробуют мягко.       Не сопротивляться? Мне? Сейчас? Да идите нахуй, ребят.       — Господин Хван! Срочное совещание! — ору, а что еще делать. Вежливо постучать мне не дали.       Скидываю одного с плеча, второго получается взглядом. Не имеют права трогать, я все еще его сын, хочет он того или нет.       Работает, отпускают. Так и знал, что и на входе не выстрелят. Живой я полезнее. Живой я могу подписи ставить.       Раздраженный голос долетает из-за двери:       — Пусть ждет в кабинете.       — Сам дойду, не заблужусь, — кидаю охране и разворачиваюсь в нужную сторону.       Теперь неспешно, теперь ноги свинцовые. Каждый шаг на два удара сердца. Самое страшное впереди.       Вхожу в нужный кабинет, хотя знаю, что настоящий в его спальне. А здесь так, переговорная. Или молельный зал, тут уж смотря, зачем на ковер явился.       Черный лак, бонсаи на полках, а на столе всего одна фотография. Отвернута в сторону его кресла, но я вижу ту, что на ней, даже через подрамник.       Я скучаю. Мне тяжело без тебя. Прости, что не уберег…       В кресло перед столом не сажусь, выбираю стул у стены. Он тут как раз для того, чтобы просящие не засиживались. К стене напротив приставлена пафосная трость с набалдашником в форме резной головы льва. Отец прекрасно ходит, она ему ни к чему. Просто очередной символ власти перед глазами «партнеров».       Сцепляю руки, закрываю глаза. Минуты капают, плечи сводит.       Подмигни ему через стекло. Помоги нерадивому братцу еще разок…       А потом дверь открывается.       Если он и вправду спал, то либо стоя, либо в обнимку со стилисткой. Черная пижама, уложенные волосы с легкой проседью и даже тапочки на манер туфлей.       Сглатываю и опускаю голову. Не шевелюсь, пока он не садится на кресло. Не за столом, а напротив меня. Не поможет мне фото.       «Прости, хоречек, придется самому», — раздается в голове нежный голос сестры.       Отец складывает руки в замок, словно меня копирует. Или это я его позу подсознательно перенял, черт его знает, почему так похожи. Видимо, гены не сотрешь, хоть оботрись.       Я сижу, пятясь внутрь себя. Шевелю штангой во рту, как будто слова где-то за щекой, просто достать пока не получается.       — Я весь во внимании, — говорит сухо. Ни один лицевой мускул, ни одна морщина не дергается.       Я не сын, а клякса на бумагах. Едкие чернила, испортившие собой добрую половину его договоров.       В голове ноющая боль, ладони утопают в поту, а сердце колотится так, что вот-вот перескочит ребра и плюхнется на стол рядом с дурацкими бонсаями. Будет дергаться и истекать кровью, и если повезет, само с ним поговорит.       — Мне нужно, чтобы ты… разобрался с одним человеком, — выдыхаю, и в горле тут же пересыхает.       Про деньги не прошу. Слишком нагло, слишком дохуя. С этим я и сам справлюсь. Денежная сокровищница — моя обсидиановая квартира. Под подушкой бабло не храню, но вот дорогие цацки с молотка улетят как нехуй.       Он смотрит, не моргая, а потом ухмыляется. Брезгливо, но так, как если бы произнес это свое «Я же тебе говорил». Как если бы всегда знал, что этим все и закончится.       Я никогда не разделял его грязных методов и однажды даже решился на то, чтобы вякнуть поперек. Пожалел практически сразу же, и дальше просто закрывал глаза на все его радикальные вершения чужих судеб. Засунул голову в песок, лишь бы второй раз не нарваться на тотальный игнор.       Во власти отца все еще есть средство, которое может сделать Ликса счастливым, и в этот раз мне абсолютно похуй, что это оружие в чьей-то ладони.       — Я не за себя прошу… — запинаюсь. — Это действительно важно. Он отец моего…       — Да что ты говоришь, — перебивает спокойно. — Разве я не сказал тебе, что ты больше не вправе меня о чем-либо просить?       — Я отдам тебе свой пакет, — выпаливаю совсем не так, как планировал. — Можешь переписать на себя мои акции. Давай прямо сейчас? Где взять бумагу?       Поднимаюсь со стула, но он преграждает путь одним лишь суровым взглядом. Послушно опускаюсь обратно, а он усмехается настолько беззлобно, что я чувствую себя просто нашкодившим ребенком, а не тем, кем я для него стал. Никем.       — В каком же ты, должно быть, отчаянии, раз пришел ко мне с этим предложением, Джинни, — проводит он рукой по своему плечу.       Первую часть почти пропускаю, потому что детское прозвище, произнесенное его голосом, режет по сердцу.       Спасибо, родная. Спасибо, что руку ему на плечо положила.       Первой меня так звать начала Йеджи, а как постарше стали, так она стала приклеивать к этому всевозможные «Тупини» и «Дубини». Я же так и остановился на ее детском «Ежик», но теперь вспоминать его гораздо больнее, чем ее имя.       — Мало? Хорошо, — включаюсь в торги, не теряя времени. — Ты хотел, чтобы я женился на этой… как ее там… на дочке твоего партнера? Я согласен. Буду фотографироваться с ней для дурацких журналов, таскаться по всяким званым ужинам и делать вид, что безмерно счастлив, — тараторю на автомате, пока не слышу, как хрустит сустав в его сжатом кулаке.       — Ты не сказал «жить с ней».       Не сказал.       — Так неужели все это ради той мелкой девчонки? — спрашивает так, будто и вправду не верит.       — Нет, — говорю уверенно и наконец встречаюсь с ним взглядом. — Ради парня.       Он смеется. Заливисто, громко, издевательски.       — Ты хотел сказать «друга»?       — Нет, парня.       — И чей это парень?       И вправду, чей? Скрывать себя надоело. Да и можно ли скрыть то, чего скрывать… не хочу?       — Мой, — осознанно и уверенно.       — Твою мать, еще и это? — он потирает пальцами переносицу и рушит ладонью свою укладку.       «Это». Я не это, я твой сын. Твой, блять, пидор-сын. Такой вот я. Смирись.       — Ты безнадежен, — сплевывает мне под ноги с отвращением. — И как давно ты с парнями трахаешься, а? Мистер Джей в курсе?       — Нет, с чего ему быть…       Я удивлен, что «надувной» меня не сдал, хотя точно в курсе. Сам из моей каюты пацана как-то вытаскивал. Не такой уж и мудак, получается.       — Не знаю даже, ты же любишь постарше, разве нет?       «Помладше», — произношу про себя, а потом догоняю: он точно знает про меня и свою бабу. Пиздец.       — Я не…       — Я так понимаю, — перебивает, потому что насрать ему на ответ. — На внуков мне не рассчитывать?       — Не знаю, надо? — на все подпишусь, прямо сейчас готов даже на это.       Но я и вправду не знаю, зачем ему такой сын и уж тем более мои дети. Зачем ему все мои слова, зачем ему мои проблемы. Знаю только, зачем здесь я. Ради кого я здесь.       — Все-то у тебя легко и просто, — желваки на его лице заходятся, и я понимаю, что плохи дела мои.       Я в таком говне, блять. Просто пиздец.       Я не встаю, а падаю. Всем весом, как будто сухожилия подрезали. Колени встречаются с паркетом так резко, что пробивает до самого позвоночника. Голова сама опускается вниз. Полное покаяние, на которое только способен.       — Пап…       Слово, что прожигает язык и мысли. Слово, которое в первый раз за очень и очень долгое время. Слово, которое лет десять не произносил.       — Пап, помоги. Я тебя умоляю, — на выдохе и глядя в глаза.       Больше не дышу.       Он замирает. Моргает один раз, следом другой. Губы поджимаются в тонкую линию, не сулящую мне ничего хорошего.       Я не знаю, как выглядят искренние молитвы в его версии мира. Но если хоть одна осталась, то вот она. На коленях, с красными глазами и трясущимися плечами. Моя, блять, самая искренняя в жизни молитва. И плевать, что обращена она к дьяволу.       Он молча поднимается с кресла и отходит к окну. К окну, за которым ничего нет. Даже фонари погасили. Там только ночь дожирает остатки моей выдержки. Там только Ликс, ждущий меня в постели на яхте.       Но сейчас перед взором лишь глухая спина отца. Не пробил стену, не смог. Подвел.       — С человеком я разберусь, — не верю, что слышу наяву. — Позвонишь мистеру Джею и расскажешь все то, что вообще о нем знаешь, понял?       — Мне бы до утра… — говорю вместо «спасибо» и целования ног.       — Будет тебе до утра. Бумаги по акциям подготовят на неделе, придешь и подпишешь.       Я потрясенно киваю, когда он оборачивается ко мне. Я не встаю с колен без указки и не спрашиваю гарантий. Знаю, что сделает, ровно как и то, что все подпишу.       — Уходи, Хенджин, просто вставай и уходи, — говорит устало и присаживается в кресло за столом.       Касается рукой фоторамки, и я замечаю стеклянный блеск в его глазах перед тем, как он их закрывает.       — Спасибо, — говорю, а потом поднимаюсь с колен, ища свою координацию по пути к двери.       И тебе спасибо, Ежик…       — Пожалуйста, — доносится в спину, а потом я слышу два граненых лязга по столу. — Выпьешь?       — Бросил, извини, — аккуратно закрываю за собой дверь.       «Горжусь тобой, Джинни».

***

      С Пи решаю быстро, зачитываю ему по памяти все то, что запомнил про отца Ликса. Не упускаю ни единой детали внешности и карьеры. Мне надо, чтобы сразу за дело взялись. Чтобы, если его папаша вдруг свалил из мотеля, то нашли его минут за пятнадцать, не больше.       Сразу же второй шаг: самый простой, пожалуй. Подъем щекастый!!! Если не ответишь то я расскажу твоему драгоценному что это ты раздавил своей жопой его очки

Так себе рэпер

Это подло.

Подло это то что ты все еще трешься в моей хате

Так себе рэпер

Это как раз благородно!

Ты супер классный сосед!!!😍😘💋

Ага Не сомневаюсь Помнишь ты говорил что если обнести мою хату то можно полгода не работать?

Так себе рэпер

Не помню. Я ничего не брал.

Дуру не гони Возьми и сделай Но чтобы все до копейки упало в мой карман

Так себе рэпер

Проблемы с баблом?

Сколько нужно?

Столько у тебя нет Но если начнешь платить за аренду лишним не будет

Так себе рэпер

Я серьезно.

Я тоже Сделай что прошу и этим поможешь

Так себе рэпер

Время?

Неделя максимум и лучше бы тебе начать шевелиться прямо сейчас

Так себе рэпер

Понял. Уже фоткаю твою плазму.

Ее в последнюю очередь Дай кошаку покайфовать на последок       Закрываю чат и наконец выдыхаю. Почти справился, почти.       Последний рывок до пирса, и я смогу обнимать свою детку ровно столько, сколько он этого захочет. Ни секундой дольше. Ни разу не насильно.       Все почти закончилось, почти…

***

      Открываю дверь в каюту. Темно, только тусклый свет луны в иллюминаторе позволяет ориентироваться в пространстве. Не включаю свет, чтобы если и проснулся, то от живого тепла, а не режущих по глазам лампочек.       Простыни скомканы, а одеяло скинуто на пол. Ликс лежит, свернувшись калачиком. Лицо спрятано в перекресте рук, ноги подтянуты к животу, а кулаки сжаты на моей мокрой футболке. Ей и укрывается.       В такой позе он напоминает мне Хенджа, который точно так же кутается в мои шмотки, когда я с устатку после работы бросаю их на полу.       Мну задники на ходу, оставляя кроссовки валяться как попало. Подхожу ближе и пытаюсь вытащить из его сомкнутых пальцев мокрую ткань. Поддается легко, но как только сырая шмотка валится на пол, то его начинает трясти.       Поднимаю одеяло с пола и расстилаю поверх его тела. Не помогает. Даже приколоченная кровать начинает дрожать вместе с ним. Снимаю одежду, потому что кожа к коже теплее. Ложусь рядом и прижимаю его спину к себе. Он выпрямляет ноги и позволяет мне обнять так крепко, как только могу.       Даже если во сне, даже если в бреду и в ознобе, он меня все равно узнает. Потому что «Хенджин» слетает с губ, потому что в ответ слышит: «Я рядом, детка».       Невесомо целую его в плечо, но каждое касание имеет вес. Провожу ладонью по его талии и обхватываю под живот. Еще ближе, еще, пожалуйста, еще…       — Все закончилось? — шепчет сонным голосом.       Если еще и не все, то осталось недолго. Солнце вот-вот взойдет и больше никогда для него не сядет.       — К утру все решится. Я был у своего отца, — не говорю наперед, но ни секунды не сомневаюсь ни в отце, ни в его людях.       Его резко начинает трясти, как в лихорадке. Я чувствую, как ему тяжело, даже если ничего не произносит в ответ. Просто дышит слишком быстро, как будто захлебывается изнутри.       Глажу его по животу. Плавно, медленно, аккуратно. Я запомнил каждый синяк, каждую ссадину. Не нужно видеть, чтобы знать, где лучше не задевать.       — И ходил туда не один, — говорю, сам не зная зачем.       Я такое никому и никогда, но ему хочется.       — С сестрой, — он вздрагивает в ответ. — Не то чтобы наяву, но голос слышал, представляешь? — давлюсь горькой усмешкой.       Он молчит, но я знаю, что слушает.       — Пять лет назад мы отмечали наш с ней день рождения. Я набрался, как мразь, а она почти не пила. Только полночи вздыхала по Хо и в шутку ревновала его к Хану.       Я Хана после того дня и невзлюбил, а отношения с Хо поймали долю напряга.       Глотаю через ком. Уже трудно, но продолжаю:       — Шлем был один, а я полдороги ныл, что мне в лицо летит всякая живность, и сейчас я всю спину ей облюю. И тогда она отдала мне свой.       Ладонь Ликса опускается на мое запястье, и его пальцы переплетаются с моими.       — Так и ехали. Я сзади и в шлеме, а она за рулем байка и без него. Момент аварии помню плохо. Знаю одно: вина не ее, а другой тачки. Ну и моя, конечно же, тоже…       Молчу пару секунд.       — Я выжил. Царапины и пара порезов. Ерунда, короче. А она… ударилась головой.       Ликс держит, не ослабляя. Благодаря этому и держусь, хотя в глазах горячо и больно.       — Я держал ее за руку в скорой. Отпустил, только чтобы взять плед, потому что она сказала, что замерзает…       Он дышит так, что наши ладони отстукивают по его животу. Хочу переместить руку, чтобы не делать больно, но он не позволяет и лишь сильнее вжимает ту в свои отбитые ребра.       — Не надо было мне отпускать… Она умерла, Ликс, и я не знаю, до или после того, как я расцепил наши руки. Я не знаю, дышала ли она в тот момент, когда я отпустил…       Слезы текут из глаз градом. Заливают его спину, когда он прижимается ко мне еще сильнее. Голос держать тяжело, но мне надо. Он отца потеряет сегодня. Плевать, какой он. Все равно отец, просто и мизинца своего сына недостоин.       — Это можно пережить, — шепчу, уткнувшись в его волосы. — Я свое сегодня пережил. Благодаря тебе, детка, принял и пережил.       Он оборачивается ко мне, не размыкая наших рук. Свободной ладонью вытирает мне щеки, а потом шепчет в мои соленые губы:       — То, что ты доверил мне это, значит для меня куда больше, чем ты думаешь, Хенджин…       Он гладит мой затылок, прижимаясь своим лбом к моему. Горечь уходит медленно, но уходит.       Я не один. Нас таких двое. Склеились вместе и получили заветное целое.