Штормовое предупреждение

Феликс       Я пошел к матери на следующий день. Хенджин уверял, что все кончено, и я поверил. Он предлагал съездить в больницу вместе, но я не послушал. Зря.       Не нужно было отказываться от помощи того, кто нашел в сутках двадцать пятый час, чтобы за одну ночь решить проблему, которая точно страшный кошмар преследовала меня всю жизнь.       Мне не нужно было быть одному там, где он готов был быть со мной.       Я понял это только спустя пару часов.       Хенджин помог мне одеться, отыскал в капитанской запасные линзы и даже помыл мои перепачканные в грязи и крови кроссовки. Его темные очки закрыли мой синяк под глазом, а ладони пригладили мои взъерошенные волосы.       Я кивнул и поцеловал его в щеку. Он не стал давить на меня с «подвезти», и я спокойно вызвал себе такси до больницы.       На этом легкое и спокойное кончилось. И хорошо, что Хенджин оказался куда упрямее, чем я, потому что один я бы точно не справился.       Когда я переступил порог приемного отделения, меня не пустили даже просто постоять у железных дверей реанимации. Оставили сидеть на пластмассовом стуле в коридоре приемной, сжимая в руках перепачканный кровью паспорт и наполовину пустой стакан.       На сестринском посту сказали, что отец оформил опеку над все еще дееспособной матерью. Беззаконие, чтоб его. И по его указке мне, ее сыну, не положено даже узнать о состоянии родной матери без его личного присутствия.       Я просил сотню раз, давя на жалость лишь одним своим внешним видом. Прожигал персонал взглядом, надеясь, что они просто испарятся, если буду смотреть достаточно долго.       Но чуда не случилось, и они не исчезли. Исчезал только я, маринуясь в собственной беспомощности и тревожности. Они же, в ответ на мольбы и просьбы, предложили лишь обработку ран на лице и вызов чертовой полиции.       «Посетителям вход в реанимацию запрещен», — вновь и вновь повторяла мне недовольная медсестра, но я не уходил.       Отца пускали к ней. Он был тут, говорил с главврачом и провернул дела с опекой за какие-то пару дней. Я не задавался вопросом, как такое вообще возможно. Уже знал ответ: взятки, угрозы и звонки «куда следует». Так было всегда.       Даже… бездействующий, он снова оказался на шаг впереди, и это с каждой минутой разрушало меня все сильнее. У меня не было запасного плана, не было весомых слов, и тогда я просто сорвался.       Позволив отчаянию и истерике взять вверх, я перестал орать на медсестер и расталкивать санитаров только тогда, когда Хенджин оттащил меня от поста и целый час обнимал, сидя рядом на полу. Он прогнал всех медиков прочь с их чертовой водой и психологами, пряча меня ото всех в вороте своей куртки.       — Тише, малыш, тише, — шептал он, вжимая меня в свою грудь. — Не надо было мне тебя отпускать…       Но это мне не нужно было от него уходить. Если бы я его послушал, то не рвал бы на себе волосы, заливаясь слезами на холодной плитке этой проклятой больницы, а он бы не корил себя за то, в чем был совершенно не виноват. Но он отпустил, а я ушел — потому что думал, что смогу сделать хоть что-то. Потому что я так захотел, а он не стал удерживать меня взаперти и контролировать, подобно отцу.       И только потому, что он оказался в достаточной степени «Хваном», чтобы прыгнуть в машину и рвануть следом за моим такси, я не сошел с ума и никого не убил.       Только потому, что он сразу же стал моим «Хенджином», как только я оказался в его руках, я смог найти себя еще на одну неделю проб и попыток.       Хан рассказал, что у Хенджина были похожие дни. Рассказал, что все ребята думали, что он просто свихнется и потеряет себя в бесконечных поисках меня. А еще не в меру болтливый Хан растрепал о том, что в ту самую ночь, когда мы целовались с Хенджином у всех на виду, прочие посетители еще долго судачили о том, что главный холостяк всех клубов и баров наконец-то остепенился.       С самим Хенджином мы это не обсуждали, не до того было.       Он вообще старался лишний раз меня не тревожить и спокойно принял желание побыть в одиночестве. Но всегда приезжал сразу же, как только я сам писал ему в директ.       Только ради связи с ним я и завел себе страницу в «Инстаграме». Отец превратил мой телефон в груду стекла и пластика своей тяжелой ногой, но этим сам же и подтолкнул меня к социуму.       Моя первая официальная страница в сети, а не привычный «гостевой» режим — как маленькая месть тому, из-за кого я так долго не мог позволить себе подобного.       Сначала я хотел оставить свой профиль пустым, но потом неожиданно подписавшийся на меня Хан скинул: «Отличное фото на аву».       Хо заснял нас с Хенджином у носового рейлинга яхты. Когда я случайно увидел это фото в его телефоне, то сразу же попросил удалить. Хо сказал, что сделал, но как же я был рад, когда вновь увидел его в своих сообщениях.       Там я морщусь от яркого солнца и прикрываю лицо ладонью, глядя на океан, а Хенджин смотрит в сторону, облокотившись на перила, — таким я помнил это изображение, пока не открыл его на широком экране ноутбука.       Я все еще смотрел на океан, Хенджин все еще стоял рядом, но, приглядевшись, я впервые заметил, что Хенджин смотрит не на воду, а на меня.       Всегда смотрел. Просто я в его сторону только сейчас повернулся.       Так прошла моя неделя, где я каждый день ходил в больницу в надежде на «что-то», а Хенджин всегда забирал меня после того, как всех «посетителей» выдворяли на улицу.       Он брал двойные смены на работе и много шутил, будто совсем не вымотался и не устал. Не говорил громких слов и не пытался лезть в душу. Не просился пойти со мной в больницу, когда я пообещал, что больше не сорвусь.       Не спрашивал: «Ты как?», а просто снимал с себя кожанку и накидывал ту на мои плечи, когда встречал холодными вечерами. Покупал поесть, когда приезжал ко мне домой перед сменой. И хотя я совсем не чувствовал голода, но все равно ел. Потому что он просил, потому что он из раза в раз клал руку на плечо. Только поэтому я не упал.       Его тепло было не в словах — оно грело поступками. Я был не в силах выразить свою благодарность осознанно, но когда он улыбался, я старался просто улыбаться в ответ.       Двое смотрели на друг друга, и больше не смотрели по сторонам.       Единственное, с чем Хенджин был решительно не согласен, так это с тем, что я продолжал жить у себя, вместо того чтобы переехать к нему. «Хотя бы на эту неделю, всего на чуть-чуть», — он не требовал большего, но я не мог дать ему даже этого.       Мне было слишком хорошо рядом с ним, и я боялся, что если соглашусь «на неделю», то уже не смогу вернуться обратно к себе. Не захочу.       Тогда после выписки моей недолеченной матери придется оказаться в квартире в одиночестве. Страдать от боли и предательства, потому что я так и не смог заработать достаточно денег на то, чтобы покрыть ее страховку и продолжить лечение.       Но даже если бы я нашел клад под старыми половицами, меня бы все равно не стали слушать в стенах пропитавшейся спиртом больницы. Отец с лихвой заплатил за то, чтобы гнилая система была благосклонна только к нему.       Я слабо представлял, как все это работает. Как следует поступить после того, как истечет проплаченная неделя… Но когда Хенджин приехал ко мне в воскресное утро и сказал, что сегодня я наконец-то увижу свою мать, я четко осознал: каким-то невероятным чудом мне достался самый лучший человек из всех, кто дышал в этом мире. Мире, под завязку полном коррупционного дерьма и бесконечной несправедливости.       Он был со мной каждую свободную минуту, а я разрывался между жизнью с ним и здоровьем матери, хотя подобного выбора он от меня никогда не просил. Только терпел все перепады и вытирал мне сопли каждый раз, когда я волком выл от того, в какую ловушку сам же себя и загнал.       Он ни разу не перешел той черты, что превратила бы наш секс в болеутоляющую грязь. Не лез ко мне в штаны, и в свои тоже не давал. Просто гладил по голове и обнимал. Просто засыпал на свободной половине моей кровати и говорил, что нужно потерпеть еще совсем немного.       И только благодаря Хенджину я выдержал эту неделю и теперь стою вместе с ним перед злосчастным сестринским постом с прямой спиной и ровным пульсом.       — Только с разрешения врача, — в третий раз повторяет нам медсестра, потирая виски.       Собранные мной документы крепко сжимаются в одной его руке, а второй он берет меня за локоть и коротко говорит:       — Пошли.       — Куда?       — К главврачу. Запишем все формальности на мой счет и покончим со всем этим цирком, — он взъерошивает волосы на моей голове и тянет меня в сторону коридора.       Я совсем не понимаю, как именно он собрался решать все это без влияния его или моего отца, но вопросов не задаю.       Барменская профдеформация, очередная глупость или реальная возможность — все равно. Я доверяю ему.       Он идет быстро, почти волоча меня за собой, как будто этот больничный лабиринт ему хорошо знаком. Не плутает в дебрях всевозможных коридоров, а с легкостью находит нужную дорогу.       Он сказал, что сестра умерла в скорой. Но мне хватает нескольких четких поворотов, чтобы понять, что он провел здесь немало времени, прежде чем его отец смог спокойно склеить историю для СМИ, пока его самого, должно быть, накачивали успокоительными или привязывали к кровати.       Мне не хочется, чтобы я оказался прав, но когда Хенджин замедляет шаг рядом с коридором, ведущим в «психиатрическое отделение», я крепко сжимаю его подрагивающую ладонь.       Длинный коридор, соединяющий два корпуса больницы, несколько лестничных пролетов вверх, и мы оказываемся перед дверью с синей табличкой и шрифтом Брайля под ней.       Он стучит кулаком в дверь, но заходит, не дожидаясь «Войдите».       — Здравствуйте, — говорит без фирменной улыбки, а значит, серьезен. — Простите, что без записи, но у нас срочная ситуация.       Слово «простите» дается ему с трудом. Скрипит на зубах, когда он выталкивает его из себя. Главврач захлопывает стоящий перед ним ноутбук и недовольно выгибает одну бровь.       — У всех здесь срочные ситуации, так что будьте любезны, покиньте мой кабинет.       Хенджин прищуривает глаза и по слогам зачитывает имя и фамилию на бейдже, висящем на груди врача. Делит так, словно сверяет в памяти, что перед ним сидит именно нужный ему человек.       — Я в курсе, кто я, а вот ваше лицо мне не знакомо. Дверь там, — указывает врач нам за спину.       — Тогда вам следует выписать себе таблетки для памяти, — говорит Хенджин и без приглашения садится на стул напротив его стола.       Я так и стою у дверей, слабо понимая, что тут вообще происходит.       — Хван. Не припоминаете такого?       И вот теперь я вижу, как Хенджин ухмыляется, а главврач нервно сглатывает.       — Слушаю вас, мистер Хван. Рад видеть, что вам уже лучше. И вы присаживайтесь, — предлагает он мне стул у стены.       Я сажусь, молча сжимая руки на коленях. Фамилия Хенджина творит чудеса, но почему это чудо не сотворилось чуть раньше, в толк взять не могу.       — У женщины, лежащей на шестой койке в реанимации первого уровня, оформлена опека на имя ее мужа. Но так случилось, что его больше нет, — Хенджин говорит спокойно, но я все равно вздрагиваю, а врач еще сильнее выгибает бровь. — Он испугался и бросил ее, как только запахло трудностями. Остался только сын, — указывает он на меня кивком головы.       — Мистер Хван, при всем уважении, вам надо в суд, а не ко мне, — пожимает плечами доктор.       — А я был в суде, и они рассказали мне о законе под номером… — Хенджин берет со стола листок бумаги и ручку, что-то пишет, а потом кладет поверх ладонь и скользит ей по столу в сторону врача.       — Допустим, — глаза врача округляются от написанного, но он старается держать марку. — Но вы же знаете, что даже в этом случае ее страховка не покроет дальнейшего лечения, так что…       Он намеренно не договаривает, и тогда я понимаю, что на листке была конкретная сумма, и теперь мы на торгах.       — Разумеется, я готов заплатить столько, сколько потребуется.       Врач кивает и что-то печатает в компьютере, пока я сверлю Хенджина взглядом. Ни один, ни второй на меня не реагируют. А когда он разворачивает экран к нам, выгибать бровь и терять челюсть приходится мне.       — Без проблем, — отвечает Хенджин и кладет стопку документов на стол.       Нет, Хен, не без проблем. Это очень проблематично. Ни у тебя, ни тем более у меня такой суммы нет и не будет.       — Счет оформите на меня, все необходимые данные есть в документах, остальное — на ее сына.       — Как вам угодно, мистер Хван. Спасение каждой жизни — наш приоритет. Мы сделаем все, что потребуется. Можете не беспокоиться, — доктор кивает, едва скрывая полную наживы улыбку, а потом передает мне какие-то бумаги из своего стола.       Я просто подписываю, где он указывает. Молча, но пальцы с трудом держат ручку. Голову кружит от количества нулей в документации. Уверен, здесь указано не только то, что действительно может понадобиться матери, но я даже не вчитываюсь.       Я подписываю последний листок, именуемый добровольным согласием, и передаю его за стол. Хенджин сразу же поднимается на ноги и, не пожимая протянутой ему навстречу руки, аккуратно подталкивает меня в сторону двери.       Когда мы выходим в коридор, он берет меня за руку и тянет прочь от кабинета, но я насилу вырываюсь из его хватки.       — Где ты взял деньги? — моя спина липнет к рубашке от напряжения и беспокойства.       Отец дал? Банк ограбил? Обманул главврача?       — Успокойся. Они мои. Я же не всегда был нищим, — прячется он за шуткой.       — Я верну. Все. До последнего цента, — говорю, глядя ему прямо в глаза.       — Ты дурак, что ли? — хмыкает и склоняет голову набок.       — Нет, просто я не могу так, и это твои… — мямлю, потому что не могу отказаться прямо, но и взять не могу.       — Ты тоже — мой, — говорит, но, словно задумавшись о двойственности, сразу же поправляется: — Мой парень, а не должник. В отношениях не живут пятьдесят на пятьдесят, в отношениях живут вместе. А со мной ты можешь и на халяву, — он смеется, а мне совсем не до смеха.       Сумма серьезная, но речь я теряю не от нее. Мой мозг делает пару оборотов, как будто произнесенная им фраза подгружается с сильной задержкой.       — Парень? — переспрашиваю.       — Ты против?       Он пытается выглядеть расслабленно и спокойно, но я вижу, как его пирсинг начинает проскальзывать по зубам. Он всегда делает так, когда нервничает. Его искреннее замешательство отзывается во мне теплой волной, и мне становится легче и… проще.       — Встречаться мне предлагаешь? — ловлю легкую улыбку от абсурдности ситуации.       — Разве такое еще предлагают? — цокает языком и даже закатывает глаза.       Намеренно делает, чтобы мне было не тревожно. Даже в такой обстановке, даже при наших с ним обстоятельствах он все равно остается комфортным. Не удобным, а таким, каким подходит именно мне.       — Если ты не произнесешь это вслух, то я не смогу понять, насколько ты хочешь все усложнить между нами, — набираюсь прыти неожиданно даже для себя.       Он по-доброму улыбается, словно и без этого знает, что внутри у меня все устроено совсем не так, как у всех. Что я иду по прямой, но спотыкаюсь на каждом камне, потому что смотрю в небо, а не под ноги. И если он приведет меня в кафе и встанет на одно колено, это будет не так уместно, как здесь и сейчас.       И тогда мне становится почти хорошо, а все тревожное уходит так, будто и не было вовсе. Воздух чище, люди добрее, а мир вокруг — красочнее.       — Детка, ты ведь согласишься… — он делает паузу, а я подначивающе дергаю подбородком вверх. — Быть со мной, ну, знаешь, как парень и… не знаю… парень?       Когда слышу это от него, в животе возникает такое чувство, будто мы несемся с ним с горки. Все внутри сплетается в единый ком и затягивается приятной тяжестью, а потом поднимается к горлу эйфорией и сразу же падает вниз с облегчением.       Я попросил, но не ожидал, что подействует так. Неглубоко вдыхаю, ведь глубже и не выходит. Выдыхаю также — с трудом.       — Да к черту, — он резко притягивает меня к себе и целует.       Встаю на носки. Тянусь к нему. Никакого протеста, никаких мыслей о снующих рядом людях. Только он. Только я.       Он слегка прикусывает мою почти зажившую губу, и тогда я шепчу в его:       — Да буду я, буду…       — Что будешь? — чувствую его улыбку.       — Все, что ты там в своей голове крутишь, то и буду, — целую еще раз и только потом слегка отстраняюсь. — Ты только не закипи там от перегрева, — говорю и улыбаюсь в его губы.       Улыбаюсь, потому что понимаю: тут все просто.       Я просто люблю его.       Люблю за что-то и ни за что одновременно. Люблю «вопреки» и «благодаря».       Он улыбается мне в ответ, потому что тоже любит. Нам громкие слова не нужны. Достаточно чувствовать, что взаимно.       И у нас — да.       — Но учти, — произношу уже громче. — Я «на халяву» больше не стану, — специально копирую его интонацию, потому что подобного слова в своем лексиконе точно бы не нашел.       — Так и быть, я запишу ту сумму на твой счет, — пожимает плечами, продолжая удерживать меня в объятьях.       — И даже скидку не предложишь?       Шучу. Мне и со скидкой не вытянуть. Как руки трястись перестали, так и понял, что даже если распродамся на органы и верну хотя бы часть, то он попросту не возьмет, а потом мозаикой меня обратно сложит.       — А я дважды не предлагаю, — игриво прищуривается он. — Ты же не думаешь, что я настолько добрый? Или настолько дурак?       — Думаю, что ты — мой парень, — вырывается, словно само собой.       — Ну вот, — он улыбается уже широко. — Догнал. Молодец.       Догнал самого «Шторма». Догнал, и больше бегать не надо.       Его гонки закончились в тот день, когда он взял финиш на трассе. Мои — когда я проснулся на яхте у него на плече.       Когда мы подходим к отделению, нас уже ждут. Тяжелые двери реанимации разъезжаются в стороны, но мои ноги наливает неподъемным свинцом. Не могу сделать даже маленького шага через порог, хотя бахилы уже проскальзывают по полу.       Хенджин протаскивает меня за собой за руку, как каталку со сломанными колесиками. Накидывает на мои плечи накрахмаленный санитарский халат, сдернутый им с крючка в незакрытой сестринской, и аккуратно подталкивает в сторону нужной палаты.       — Ты не пойдешь со мной? — спрашиваю.       — Если ты хочешь, пойду.       — Хочу, — ловлю его взгляд своим.       — Тогда я следом за тобой, идет? — он сразу же хватает второй халат и накидывает на себя.       Не такой кипенно-белый, как тот, что на моих плечах, а утративший свой медицинский лоск в бесконечных стирках. Больше серый, чем белоснежный.       — Идет, — выдыхаю со всей благодарностью, накопившейся во мне за… за все.       Мы проходим реанимационный блок-пост, обставленный койками без штор, и входим в очередной коридор. Я не смотрю по сторонам, тут слишком много больных людей. Слишком много чужой боли в довесок к моей.       Медсестра открывает перед нами нужную дверь, и мы оказываемся в палате у мамы. Стены сразу же режут по глазам. Среди всей грязи руководящего состава их белый цвет кажется мне издевательским. Слишком чистым для места, где запятнанную репутацию отмывают взятками и договорняками.       Сюда бы больше подошел черный или такой же красный, как цвет моей новой кофты. Я надел ее сегодня только потому, что Хенджин сказал, что она подходит к моим волосам.       Хенджин вообще мне немало шмоток купил. Так что теперь в мой маленький рюкзачок-корзиночку уж точно не влезет все тряпье. Да и не нужен он мне больше, рюкзак этот.       Плиточный островок с раковиной и зеркалом на стене. Там же несколько полотенец и антисептические средства. Небольшой монитор с трубочками и проводами. Многофункциональная койка, окно, прикрытое жалюзи, и… моя мама, лежащая с перебинтованной головой.       Делаю неуверенный шаг вперед, за ним еще один, и сразу же два назад.       Я виноват, она здесь из-за меня…       Натыкаюсь спиной на грудь Хенджина, и его руки сразу же ложатся на мои плечи.       — Я еще ни разу официально не знакомился с чьей-то матерью. Не бросай меня одного, и так стремно, — шепчет он у моего уха.       Не вижу, но знаю: на его лице красуется подбадривающая улыбка. Его стойкость держит и мой скелет. Грудь разжимает, и я снова могу дышать.       Знакомство. В палате реанимации. Знакомство парня с матерью у ее больничной койки.       Если бы я знал, что все обернется именно так, то познакомил бы их еще в первый день. Маму, готовившую карри, и Хенджина, прикрывающего свои бедра моей любимой подушкой.       — Так-то лучше, — хлопает он меня по плечу и садится на стул в углу палаты.       Подхожу к постели, но перед тем, как взять руку мамы с катетером и какой-то пластмассовой прищепкой на пальце, оборачиваюсь к нему. Хенджин закатывает глаза и отмахивается от меня, безмолвно подталкивая в сторону койки. Отворачиваюсь, но вижу его лицо в зеркале у раковины.       В складке между бровей — сочувствие, в плотно сжатых губах — тревога. Не рассмотреть, но знаю: в зрачках отражение не мамы, а мое.       Там всегда я. Точь-в-точь, как на том фото.       Аккуратно беру ее ладонь в свою, и тогда она открывает глаза.       — Ликси, сыночек, ты пришел, — проговаривает бодро и радостно.       — Прости, что так долго, сюда было не так просто попасть, — поглаживаю ее кисть большим пальцем, стараясь не зацепить катетера.       — Наверное, пришлось открыть больничный… — отзывается она с нескрываемым сожалением. — Ну ничего, это уже не важно. Ты ведь хорошо себя чувствуешь?       — Да, мам, все хорошо, правда.       Вру. Мне все еще больно, но я лучше на обезболе, чем в этой белоснежной тюрьме. Я лучше буду шипеть под мазью на пальцах Хенджина, чем позволю кому-то, кроме него, прикоснуться к моему телу.       — Ты лучше скажи, как ты себя чувствуешь? — тревога сказывается на моем подрагивающем голосе. — Как голова? Приступы? Они повторялись? Если да, то…       — Не тараторь, милый, — вздыхает она, перебивая.       Никогда не дослушивает. Всегда «помедленнее». Всегда «поменьше слов».       — Со мной все в порядке. Доктор сказал, что еще пару недель, и я вернусь до… — бросает на полуслове.       Она не говорит «домой», она еще не знает, что у нас наконец-то может быть настоящий «дом». Не знает цены тех обшарпанных желтых стен, в которых я мучился в кошмарах.       Жизнь ее мужа — валюта. Жизнь моего отца — первый взнос.       Не знаю, как сказать. С чего начать — тоже. Вдруг спровоцирую приступ, вдруг ее ЦНС не выдержит этой радости?       Но что-то еще скребет изнутри, словно я упускаю главное или стараюсь не замечать сказанного ей «уже не важно».       Почему не важно? Потому что нам больше не надо готовить деньги для очередного побега? Она уже знает? Кто ей сказал?       — Мам, мне нужно поговорить с тобой об отце…       Начинаю, планируя закончить чем-то вроде: «Ни с чего вдруг передумал и непонятно куда взял и уехал».       — Ты не сердись… Я просто… Я хотела как лучше… — начинает она шепотом.       А я сразу понимаю: сейчас будет больно.       — …он вспылил, хотя обещал этого не делать, мне жаль, что… — продолжает, но я больше не слышу слов.       Вспылил?       Да он отпинал меня так, что у меня до сих пор карта звездного неба по всему телу. Я в туалет нормально сходить не могу, потому что на больничном мои почки, а не я. Я вообще не работаю, я на шее Хенджина повис.       А она… защищает его?       — …я не думала, что он снова возьмется за старое. Он клялся, что все осознал и…       Она говорит, что это не я виноват. Что она сама ответила на звонок. Рассказывает, что отец просил прощения, умолял нас вернуться, клялся ей, что все осознал, что скучает.       — Я надеялась, что он правда изменился. Он плакал, Ликси. И… я поверила. Глупо, да?       Она пытается улыбнуться, но вместо этого только глотает слезы.       — Я просто хотела… чтобы у тебя был отец.       Серьезно?       — Это ты сказала ему, где мы? — сам не верю в то, что говорю это, но меня трясет так, что еще немного, и сам в приступе завалюсь.       — Послушай, милый, давай поговорим об этом втроем, когда я…       Все. Я — все.       — Да как ты… — отпускаю ее руку и отшатываюсь от постели. — Как ты могла так со мной… — ком в горле мешает продолжать, а слезы в глазах не промаргиваются.       Потому что внутри меня не слова, внутри меня — ревущий навзрыд ребенок. Маленький я, который плакал гораздо чаще, чем улыбался. Я, который всегда был избит, но никогда не был любим.       Я не понимаю, почему? Чем я все это заслужил… снова?       В этот момент Хван касается моей руки, как молчаливая, но защищающая меня тень.       — Кто это? — спрашивает мать, словно не замечая того, каким катком проходятся по мне ее слова.       Спрашивает так, как будто дает мне паузу на протрястись, а потом снова заведет свою песнь о том, что сбежать от отца было не самым лучшим моим решением.       Только я не бежал, а спасался. Нас с ней спасал. Она и уехать-то со мной согласилась только потому, что отец сказал, что давно ее не любит. Стало быть, за те пару часов, что я был в клубе, он умудрился налить ей в уши обратное.       Я крепче сжимаю руку Хенджина, чтобы вновь не уйти на дно. Чтобы он меня на поверхности удержал, чтобы снова вытащил, как тогда, под водой.       Может, все это началось намного раньше? Может, та работа, на которую она устроилась впервые за всю свою жизнь, никогда и не существовала, и она просто бегала к нему? Я ведь не видел денег, я только платил. Платил за все ее импульсивные покупки из своего дырявого кармана и не смел осудить ее или поставить это в укор.       Она же… мама моя…       Мама, в который раз сдавшая меня ублюдку отцу.       — Не думаю, что теперь это важно, — слышу уверенный голос Хенджина за своей спиной. — Пойдем? — вопрос, а не требование.       Поворачиваюсь к нему и просто киваю. Опустошен настолько, что на слова сил уже нет никаких.       — Выздоравливайте, миссис Ли, — говорит он перед тем, как железная дверь захлопывается за нашими спинами. — В порядке? — и сразу же опускает руку на мое плечо.       А я смотрю на него. На человека, который все это время казался удерживающим меня в сознании якорем, в то время как на самом деле всегда был спасательным кругом над толщей воды.       Смотрю на того, перед кем мне не стыдно быть собой. На того, с кем можно быть и сломанным, и уставшим, и разбитым, и нужным.       — Нет, — честно. — Но буду, — обещаю.       Я не виноват. Не виноват. Больше не виноват.       — Домой? — спрашивает он.       — К тебе? — улыбаюсь и чувствую, как слеза скатывается по щеке.       Моя последняя слеза. Я уверен.       — К нам, — смахивает он ту пальцами.

***

      С тех пор, как я был в квартире Хенджина последний раз, многое изменилось. Больше никаких разбросанных вещей и шкафов, ломящихся от одежды. Вместо стенда коллекционных машинок — картина.       Климт «Влюбленные». Мне понравилась, а он наконец-то повесил.       По-прежнему четыре стены, но одна из них, та, на которой когда-то висела здоровая плазма, превращена в настоящее произведение искусства. Больше никакой черноты, теперь только яркие краски.       Выглядит так, словно Хенджин в одно утро вышел из своей тени, взял в руки валик и кисточку и просто вылил поверх черни все светлое, что отозвалось у него внутри.       Голубой океан почти под самый потолок. Граница воды прорисована четко — как будто он взял линейку и решил, что вот здесь заканчивается погружение.       Рыбы, так много рыб, что в глазах пестрит. Они снуют между кораллами и морскими звездами. Красные, синие, лимонные, полосатые — я видел их под водой, но совсем другими.       Он видел по-своему, хотя говорил, что «Рыбьи морды это для Хо».       Мне даже кажется, что они движутся, хотя не могут. Никак не могут, но я почти слышу, как шелестят их плавники и как шумит океан.       Я подхожу ближе и касаюсь пальцами угла, где одна золотистая рыбка смотрит на меня чересчур большими и не по-рыбьи голубыми глазами. Перевожу взгляд выше и только тогда замечаю в самом углу, почти под потолочным плинтусом, маленькую белую яхту.       В небе над ней — штормовые тучи с яркими молниями. Мазки густые и резкие, но сквозь них все же пробиваются узкие полосы света, подсвечивающие воду под яхтой.       — Это потрясающе… — говорю, а дыхание замирает.       — Спасибо, Хенджу тоже зашло, — отзывается он, взъерошивая черную холку растущего не по дням кота.       Насилу отрываюсь от картины и еще раз осматриваю опустевшую комнату.       — Тебя ограбили? — знаю, что нет.       Черт, Хенджин…       — Такое случается, когда живешь с уголовником, — хмыкает он.       Продал. Он все продал.       — Подождешь меня минуту? — спрашивает.       Киваю и вновь возвращаюсь взглядом к стене. Когда он уходит на кухню, я слышу, как хлопает входная дверь.       — Не сейчас, Хо. Свали куда-нибудь погулять, — недовольно бурчит Хенджин.       — Да я по делу! Не скалься, цербер. Видел твой мотоцикл… — наспех бросает Хо.       — Я же сказал: не сейчас!       — Нет, сейчас. Это важно. Сними его с продажи, это больше ни к чему.       — О чем ты?       — Вот, возьми.       — Да тут щас резинка порвется! Откуда столько?       — В карты выиграл. Считай, что это за аренду. Все, давай, нам с Хани еще две квартиры надо посмотреть.       — Твою мать, Хо!       Я слышу какую-то возню за приоткрытой дверью спальни. Хо пытается спешно ретироваться, но Хенджин не хочет отпускать его без нормального разговора.       Всем иногда надо просто нормально поговорить.       — Только не говори мне, что Хан втянул тебя в какое-то дерьмо.       — Да успокойся ты, мститель! Не Хан это. Я правда в карты выиграл, лет десять назад. Ну что ты брови хмуришь, у тебя и выиграл, совсем память плоха стала, а, старый?       — Ты продал свой «Мустанг»?       Голос Хенджина становится каким-то пришибленным, а у меня начинает скрести в горле. Хо хорошо заботился о своей тачке. Всегда чистая, всегда натертая полиролью, всегда готовая рвать мотор на помощь друзьям.       — Он никогда моим и не был. А это у тебя что? Дай посмотреть! Ну и подавись, жадина! Все, я пошел к Хани, веди себя хорошо и не обижай моего стажера!       — Блять, Лино, стой, да подожди ты!       Входная дверь захлопывается, и спустя пару секунд Хенджин возвращается в комнату с пачкой денег в одной руке и небольшой белой коробкой в другой. Толстую пачку он сразу же кидает на опустевший без винилового проигрывателя стол, а коробку протягивает мне.       — Держи, — буднично, словно конфеткой меня угощает.       На упаковке серебристое яблоко, а не конфетка. Слишком дорого.       — Я не возьму.       — Возьмешь, — всовывает коробку в мои руки. — Там уже стоит твоя сим-карта. Надеюсь, ты не особо расстроишься, когда узнаешь, что я стащил ее из твоей сдохшей мобилы, — подмигивает он.       Я чувствую, как нижняя губа начинает трястись. Мне никогда не дарили таких подарков. А часы, которые он когда-то мне впарил, в счет не беру.       — Мне пришлось самому оторвать все пломбы, так что дернуть за веревочку с «вау-эффектом» уже не выйдет, сорри.       — Хен, он ведь не пару сотен стоит, я не могу. Ты и так в больнице все счета закрыл, — протягиваю обратно, но он, конечно же, не берет.       — Вот на сдачу и взял. Да не парься ты так, детка, я не совсем на мели, — улыбается и кивает мне в сторону пачки принесенных Хо денег. — Открывай быстрей, и давай проверим, все ли работает. Мне тебе еще кучу своих фоток надо дропнуть.       Он выглядит таким довольным и радостным, что я не могу не улыбнуться в ответ. Хенджин плюхается на кровать и несколько раз хлопает ладонью по покрывалу. Сажусь рядом с ним и поднимаю вверх модную крышку коробки.       Телефон почти ничего не весит, но ложится в руку приятной тяжестью. Кручу в руке и не сразу нахожу кнопку включения. У меня никогда не было такого.       Пара секунд, и на экране загорается откусанное яблоко. Оставляю настройки на потом, потому что очень уж хочется поскорее увидеть, что же он там для меня наснимал. Вряд ли пейзажи, но и я не натуралист.       Он достает свой мобильный и открывает телефонную книгу, сразу же кидая дозвон на мой номер. Телефон в моих руках начинает вибрировать и пиликать.       Противный рингтон. Я бы лучше его барабанное соло на звонок поставил.       Смотрю на старое наименование его контакта в моем новом мобильном и вспоминаю, как Хо говорил, что я у него как-то по особенному записан. Без лишних стеснений пододвигаюсь к нему вплотную и заглядываю в экран.       — Ты это серьезно? — выгибаю бровь, как только вижу, как именно он меня записал.       — Ну да. Бейби-птенчик. Один в один ты, если не особо присматриваться, — смеется он и взъерошивает мои волосы. Одной рукой мои, а второй все еще мурчащего у ног Хенджини.       Прищуриваю глаза и цокаю языком.       — Ой, да ладно тебе! — Свое лучше покажи, кто я там у тебя? — тянется он к мобильному, но я отдергиваю руку.       — Не покажу.       Не убьет, но фыркать будет.       — Покажешь. Сюда дай, — скрипит он зубами и тянется вновь.       — Не дам! Подарки — не отдарки! — хочу было вскочить, но он хватает меня за кофту и утаскивает к себе на колени.       Обхватывает меня одной рукой и прижимает к себе так, чтобы зафиксировать мои руки. Второй выхватывает подаренный телефон и заходит в список пропущенных вызовов.       Сопротивляюсь, но, скорее, для вида. Он держит некрепко, осторожничает. Помнит, что еще не все прошло. Я благодарен ему за все. И за это, конечно же, тоже.       — А это еще что за тварь? — хмурит он брови. — Это типа я? Вот эта бесятина рогатая? Да еще и Хван? Ну пиздец, детка, спасибо! — ворчит и сразу же нажимает на значок редактирования.       — Не надо! Не меняй ничего! Я привык так! — пару раз дергаюсь в его руках. — Да и если не присматриваться… — давлюсь усмешкой.       — Тогда отвыкни и привыкни заново, — он заводит телефон за мое плечо.       — Отдай! — даже губы дую, но не уверен, что он видит.       Ну правда же привык!       — Не ной, — продолжает он щелкать по сенсору, но мне все же удается выхватить телефон из его рук.       Читаю новое наименования контакта и закатываю глаза.       — Я ждал от тебя «любимый» или типа того, а ты в своем репертуаре. Пошло и в лоб, — пытаюсь ворчливо, но смех все равно вырывается.       — А пошло-то почему? — отыгрывает он искреннее недовольство. — Я там так-то сердечко не дописал!       — Да брешешь ты все, — хлопаю по рукам, сцепленным в замок на моем животе, и разворачиваюсь к нему лицом.       — Теперь не проверишь, — пожимает он плечами, игриво вздергивая бровями.       Возвращаюсь взглядом к контакту.       «Красавчик, который меня…»       — Уверен, что не проверю? — прикусываю нижнюю губу и проскальзываю ладонью по его щеке.       Ему хватает секунды, чтобы заблокировать телефон и откинуть его на край кровати. Еще секунда у него уходит на то, чтобы повалить на постель и нас.       — Почему ты не бросил меня на той улице? — спрашивает слишком серьезно и глядя мне прямо в глаза.       — Потому что ты выглядел в тот день куда более помоечным, чем я сам, — поглаживаю его скулу и замираю пальцами на самых желанных губах.       Его пальцы сминают простыню, а мое тело выгибается ему навстречу. Мы больше не говорим. Мы уже все сказали. Губы теперь не для слов.       И, может, в этом и есть наш последний абзац. А может… Все у нас только начинается.