Штормовое предупреждение

А за что? А за то, что пью я, Разве можно за это ругать, Коль на этой на пьяной планете Родила меня бедная мать.

      Ровно полночь. Воскресенье.       Выхожу из тату-салона, а дождина все прет, не проморгаться. Синоптики в который раз наебали и вместо жаркой ночи подкинули городу чуть ли не штормовой циклон.       Не психую ни разу. Плотный экип не даст коже промокнуть, а байк станет мне гидроциклом. В любом случае «доплыву» до дома.       Мне есть, куда плыть.       Подошвы шлепают по лужам, сотрясая отражение яркого полумесяца. Замираю всего на секунду и всматриваюсь в грязную воду под ногами, как в кривое зеркало. Хорошо знаю, как выгляжу, чтобы думать, что этот день может хоть что-то испортить. Выгляжу счастливым, а был бы хвост — повилял бы.       Размазываю капли по сидушке байка и перекидываю ногу. Шлем плотно поджимает виски, словно кто-то держит мою голову в ладонях. Чувствую себя в безопасности. Достаю мобилу и подключаю музло к гарнитуре.       Звуки приглушаются, будто барахтаюсь в стеклянных стенках аквариума. Готов плыть по улицам быстрой черной акулой, а не боязливо трясти плавниками, как гуппи с цыганским колером, только лишь потому, что я давно отказался от гоночных трасс.       Ночное шоссе размывается фарами, неон ярких вывесок пролетает в боковых зеркалах размазанными полосами, а по телу колотят увесистые капли. За визором — тепло дыхания, за спиной — еще один прожитый год. Свежее крыло на спине пульсирует саднящей болью.       Добил. Теперь оба есть. Теперь я цельный.       Байк — продолжение моего тела, руки приросли к рулю. Вперед, сквозь огни, сквозь ночь, сквозь шум, в котором я могу наконец-то услышать самого себя. Ловлю попутный ветер, ласково скользящий прохладой по моим кистям. Один квартал сменяется другим, и вот впереди тот самый перекресток, который я игнорировал целых шесть лет, каждый раз прокладывая себе маршрут до дома по объездной.       Светофор на моей полосе мигает расплывчатым желтым. Мягко, нерешительно, будто предупреждает: «Думай!». Но Ликс говорит, что я дурак, и думать не мое.       Я всегда лечу. На желтый, на красный. Навстречу и на прощанье.       Покрепче сжимаю грипсы, пригибаясь пониже.       Желтый. Свет дергается в глазах, и я отчего-то вздрагиваю вместе с ним. Музыка заглушает рев мотора, но я в последний момент выцепляю, как что-то выходит из темноты правого переулка.       Красный. Я не вижу ни лица водителя, ни номера. Только отражение смерти, проносящееся по мокрому капоту тачки, летящей к перекрестку без света.       Слишком резко, слишком быстро, слишком близко.       В уши врывается звук запоздалых тормозов, а запах жженой резины забирается под шлем.       Вырулить? Из такого не выруливают даже профи.       Мотоцикл по касательной прочерчивает бок машины, скользит, наскакивает колесом на бордюр и окончательно теряет устойчивость. Вилка складывается, лопается сварной шов. Кусок обода вырывается и отлетает в фару встречной машины, разбивая ее к чертовой матери. Черный пластик трескается, как рисовая бумага. Скрежет металла глушит последние аккорды в ушах.       Мой байк, наверное, глохнет. Я больше не слышу двигатель и не чувствую пальцев.       Тело выносит из седла, куртка рвется по шву, ботинки улетают на тротуар. Металлические детали разлетаются по сторонам, прочерчивают асфальт искрами и звенят, как колокол на похоронах. Зеркала разбиваются вдребезги, и в них на мгновение отражается растрескавшееся на осколки ночное небо, а потом и они хрустят под чужими колесами.       Ветер бьет в мое горячее плечо, но мне не холодно. Дождь хлещет каплями по визору, но «дворников» нет. Ребра впиваются в легкие, лишая меня воздуха, будто я проткнул их осколками.       Шлем слетает с головы и катится через перекресток. На асфальте — размазано. Что-то красное и густое уже течет по порванным шмоткам.       В моей голове все идет кувырком. Глаза плохо фокусируют, их режет встречными фарами и полумесяцем в кривой ухмылке. Запах разлитого бензина — удушливый яд; запах крови — мокрая ржавчина. Все кажется каким-то приглушенным, но слишком явственным. Словно глубоко нырнул, и водная гладь забрала себе все лишние звуки.       Рву к поверхности, ловлю кислород и слышу едва различимый крик со стороны тротуара.       — Дыши! Блять, дыши! Держись, парень, ты только держись!       Я думаю о доме. О том, как ключ-карта пикает у замка, а потом к моим ногам ластится до ужасного приставучий Хендж. О мягком свете из кухни и о босых ногах, ступающих ко мне по напольной плитке. Слышу сонный голос, который канючит: «Ну где ты так долго?», а потом шепчет в мои губы ласковое: «Я скучал».       Ликс обещал не ложиться спать без меня. У меня день рождения, у него — свечи. Я давно перестал их считать, но он же дотошный, он обязательно поставит все.       Мне нечего загадывать. У меня все сбылось.       Хочу позвонить ему и сказать, что скоро буду. Что почти приехал, что всего один поворот остался. Но губы дрожат, а руки отказываются слушаться. Прикрываю глаза, а внутри, словно остановка сердца.       Маячки скорой, как смазанные пятна акварели, разведенные по внутренней стороне век.       Красный.       Нет, синий.       Снова по кругу.       Мерцает, дергается, запечатывается в памяти и уже никогда не забудется.       Красный — синий, красный — синий.       Ад и рай, спорящие, кому забирать душу.       Вдох — выдох, красный — синий, жив — не жив.       Вой сирен отрезвляюще бьет по ушам, и тогда я открываю глаза.       Я стою. Просто стою.       Ладони все так же лежат на грипсах, две ноги держат тело и байк в балансе. Мотор еле слышно гудит на холостых, а значит — мотоцикл цел.       Я дышу. Полной грудью дышу.       В своей полосе, на своем зеленом, который загорается, должно быть, в тысячный раз.       Я затормозил. Я ждал.       Ждал желтого, ждал красного, ждал зеленого. Потому что меня тоже ждут. Дома, блять, ждут.       Но тот, кого подоспевшие фельдшера уже накрывают простыней посреди этого чертового перекрестка — не ждал и не тормозил. Он сделал то, что всю свою жизнь делал я, и больше не сделает никогда.       Медики даже не достают черный пакет или что там у них на такой случай положено. Белое полотно докрасна напитывается чужой кровью за считанные минуты. Когда носилки поднимают, из-под ткани безвольно свисает рука. Кожа рассечена, пальцы чуть поджаты, а по запястью струится тонкая, красно-синяя от света сирен, полоса крови.       Никто не берется за эту руку.       Минуты превращаются в часы. Я стою в паре футов. Стою и смотрю, как дрожат капли чужой крови, перед тем как сорваться в грязную лужу. Стою и дрожу вместе с ними.       В висках стучит, словно кто-то долбит изнутри головы. Я даже не сразу понимаю, что это оно — мое сердце. Все еще бьется, все еще держится за жизнь, за которую наконец-то, научился держаться и я.       Научился. Притормозил. Дожил, выжил, и еще поживу.       Выдыхаю и медленно выкручиваю руль к повороту. Оставляю чужую аварию и этот роковой перекресток за спиной, как и все прошлые убийственные дороги моей жизни.       Теперь я знаю верный путь, мне его Ликс показал.       Ну, прощайте, самые лучшие двадцать семь.       Мне двадцать восемь…