Фитиль загорается

Take your meds, don't complain

Citizen Soldier "Madhouse"

                    Бесило то, что Терапевт — доктор П. Зелигман (Тей прочитал на табличке, но решил, что ему это не подходит, и предпочёл оставить прозвище) — оказался прав: неугомонный Марк пришёл снова. Припёрся утром сразу же в первый перерыв, словно не мог дождаться встречи.       Это совершенно не радовало, потому что было до идиотизма смешно. Он сверлил взглядом пруд с утками, даже не ощущая остатков треугольников, что сопровождали Марка. Таблеток в крови стало настолько много, что энерголокация не просыпалась и Тей ощущал себя слепым, глухим и беспомощным, никогда не думая, что лишиться магии окажется настолько проблемным.       Марк молчал, сидя рядом на лавочке на предельно вежливом расстоянии. Тей периодически бросал взгляды, чего-то ожидая, но тот словно пришёл просто посидеть в невероятно интересном парке с утра пораньше. И посмотреть на сраных уток в пруду.       Он молчал всё время с тех пор, как пришёл, как занял место на лавке, как окинул сомневающимся, взволнованным и виноватым одновременно взглядом. В зеркало Тей так и не заглянул, осознанно игнорируя все отражающие поверхности, поэтому думал, что волноваться есть о чём, только нихера не понимал, при чём тут Марк, в конце концов.       — И долго ты будешь молчать?       Жара приближающегося лихтцайта припекала даже ранним утром, но он всё равно ощущал, как внутренности обдаёт холодом, от которого трясло и немного скручивало, словно наматывало на крутящийся штырь, сжимая острой болью каждый мускул. Ощущение приходило и уходило волнами, но иногда стискивало настолько сильно, что хотелось вцепиться зубами в руку и орать, пока это не закончится.       Вспомнилась Сора с подарками с прошлого раза, но он выкинул её из головы, зная, что в этот раз она уж точно не придёт.       — Я не знаю, что тебе сказать. Ты не станешь меня слушать…       — Да я весь внимание, — огрызнулся Тей. — Начни вот с чего: попытайся убедить меня, что ты сюда припёрся не из-за чувства вины.       — Это… не так однозначно…       Вспомнился момент в лаборатории аккурат до того, как зелье сработало. Тей нахмурился и скривился, ощущая, насколько абсурдная ситуация разворачивается, просто театр с ним в главной роли, где не хватало зрителей, которые или плакали бы, или отворачивались, скрывая отвращение.       — Точно, — кивнул он с сарказмом в голосе, — у тебя же неразделённые чувства к тому, кому на тебя похуй.       — Ты невыносимый. — Марк запустил руку в волосы, откинулся на спинку лавочки. — И вообще не помогаешь.       — А в честь чего? Это не я строю из себя рыцаря-спасителя, а потом пользуюсь ситуацией!       — Я уже извинился!       — Да с чего ты, блядь, взял, что я собираюсь тебя прощать? В честь чего ты такой упёртый?       Марк поднял совершенно серьёзный, неадекватно… обеспокоенный взгляд. Тей проглотил возмущения и замер.       — Потому что мне не всё равно.       Что-то неприятно сжалось в груди, затем запульсировало, словно холодно-разрывающая волна вернулась, обдавая внутренности предупреждением, что скоро раздерёт на части. Тей стиснул зубы и помотал головой.       — Тебе должно быть всё равно.       — Но это не так, — настаивал Марк, будто от этого зависела жизнь. Подобные люди с тупой настойчивостью выводили из себя.       — Я тебе не верю, — отвернулся он.       Потому что в честь чего бы он говорил правду? В честь чего и когда ему так резко и внезапно стало «не всё равно»?       — Это твоя проблема, а не моя. — Марк поднялся со скамьи довольно резко. Он не выглядел раздражённым — слишком хорошо умел держать себя в руках, однако… окинул таким взглядом, словно боролся с желанием высказать всё, что думает, и уйти. Как и все до него. Как и всегда. Тей заметил, как сдвинулись на переносице брови, как нахмурился лоб, как он прикрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул.       — Я знаю, что… то, что было — это моя вина. Не только тот вечер — вообще всё до этого, что Янсен требовала, и всё в лаборатории… Я не представляю, как это исправить, но… не знаю, не могу всё бросить, и это бесит. — Он отвернулся, кидая раздражённый взгляд в сторону пруда, словно это помогло бы ему успокоиться. — Я приду завтра. Если ты… если получится так же, то… я пойму. Больше ты меня не увидишь.       Острая боль сжала сердце, захотелось вцепиться в грудь рукой, растолкать рёбра, сдавить тупое сердце в кулак, чтобы… оно не чувствовало себя до идиотизма одиноким. Он должен был усмехнуться, раздражённо фыркнуть, отвернуться, сделать вид, что ему плевать, что дела нет до подобных низких способов манипуляции.       Вместо всего Тей заторможенно кивнул. Ничего не сказал, не зная, как сделать это так, чтобы Марк не услышал севший и явно собирающийся сорваться голос. Дикая, отчаянная мысль набатом стучала в голове: он не хотел терять последнего человека, который остался.                     Терапевт листал бумаги с дурацкими тестами, которые Тей был вынужден заполнять в качестве домашнего задания, кивал, периодически хмурился, иногда его лицо выражало некое восторженное просветление. Тей не слишком хотел знать, что такого интересного в бесконечных тестах, половину которых он даже не дочитал до конца, ставя галочки наугад. Но за весь день он был готов сдохнуть со скуки, так что ставить галочки было не наименьшим из зол.       Грызун заводил знакомства, и Тей был вынужден торчать с ним в общем холле, потому что лежать на кровати ему мешали постоянным нытьём, и меньше проблем и нытья вызывало его нахождение в общей комнате. Он пытался нащупать хоть какие-то следы энерголокации, но она молчала, словно её никогда и не было.       — Кажется, ваша встреча с другом прошла не так уж гладко.       Тей нахмурился. Ожидал этой темы, надеялся её избежать, но ожидал, в конце концов. Сложил руки на груди, нехотя поясняя:       — Потому что он мне угрожает.       Терапевт в удивлении вскинул бровь, но его лицо быстро приняло привычное спокойное выражение.       — Может быть, потому, что вы к нему так относитесь?       — А-а-а, — протянул Тей, ни разу не удивлённый, — персонал расписал все наши разговоры?       — Почему же? Только ваше состояние. Вы звучали довольно резко. И, кажется, ваш друг просто хотел извиниться.       «Резко». Естественно.       — Почему я должен относиться нормально к человеку, который… — он поспешно прикусил язык, чтобы не сболтнуть лишнего.       — Который? — подтолкнул Терапевт мягким, спокойным голосом. Тей нахмурился только сильнее, отворачиваясь.       — Я не собираюсь об этом говорить.       — Ваш друг сделал вам что-то, на что вы обижены? — начал Терапевт осторожно, словно пытался подобраться к дикому зверю. По крайней мере именно так Тей себя и ощущал: закрытым в клетке зверем, которого пытались научить есть с рук.       И это пиздец как бесило.       — Я не буду об этом говорить.       Терапевт, на удивление, не давил.       — Тогда поговорим о другом. Вы вполне неплохо справляетесь в последнее время, так что, думаю, вам стоит вернуться к посещению собраний.       От новости Тей молча взвыл и закатил глаза.       — Нахер они мне не сдались.       — Вы там были всего один раз.       — И мне не понравилось.       — И часто вы так категоричны? Дайте собраниям второй шанс.       — А почему я должен? Не вижу в них никакого смысла.       — Вы ведь даже не пытались разобраться, зачем нужны собрания, ведь так?       Куда всё шло, ему совсем не нравилось.       — На слабо меня берёте? У вас не выйдет.       — Только предлагаю дать шанс. В вашей жизни может многое поменяться, если вы не будете так радикально делать выводы.       Тей стиснул зубы, но ничего не ответил. Терапевт раздражал со всеми гениальными советами, потому что выбора не было ничерта. И это только удручало.       — Почему вы так категоричны в отношении собраний? Вы задумывались над этим?       — Я не хочу об этом думать.       — Не хотите, потому что не знаете, или не хотите, потому что знаете, но не готовы признать?       Тей поднял нахмуренный взгляд.       — Какие чувства вызывают у вас собрания?       — Ненависть?       — Почему?       — Потому что я не хочу говорить о сраных чувствах. — Тей сложил руки на груди, отворачиваясь.       Терапевт склонил голову, затем вновь заглянул в листы.       — И всё же что вас так беспокоит в разговорах о чувствах?       — Потому что никому нахер не сдались мои чувства.       — С чего вы взяли?       — О, и правда — с чего я взял? Наверное, с того, что, когда я открываю рот, они шлют меня на хуй — вот с чего?       — Все?       — Что?       — Все ваши друзья ведут себя так?       — Рано или поздно.       — А что делаете вы, когда ваши друзья говорят о чувствах?       — Они не говорят.       — Как думаете почему?       Улыбка на лице Терапевта оказалась такой раздражающе-намекающей, что Тей вскочил с кресла. Злость залила бы пол, будь она жидкостью, лилась бы бесконечным потоком — не остановить. Он рванулся в сторону выхода, остановился у дверей, не понимая, чего хочет, развернулся, дошёл до кресла, толкнул его, но, тяжёлое, оно даже не сдвинулось. Бросил разъярённый взгляд.       — Да идите вы со своими вопросами!       Терапевт только склонил голову и чуть поджал губы, указывая плавным жестом на кресло. Тей ударился лбом о высокую спинку, понимая, что легко от этих людей с идиотскими вопросами избавиться не получится.                     Марк смотрел в упор, и Тей не мог понять, как здесь оказался, когда он и где он, — не мог вспомнить ничерта. Воспоминания расплывались, сколько он ни пытался восстановить их в памяти, скакали с места на место и не складывались в единую плавную последовательность.       Огляделся по сторонам, отмечая забитые окна, похожие… на притон, который он совершенно точно покинул… вчера? Позавчера? Когда это было?       На языке проступил кислый привкус ржавчины, и Тей попытался потереть язык о зубы, оставляя мелкие хрустящие частицы; их контакт с эмалью вызывал дрожь, словно по стеклу водили чем-то острым. Он дёрнул плечами, пытаясь избавиться от неприятного чувства.       Марк продолжал молча смотреть.       Тей открыл рот, тут же ощущая, что не может говорить. Слова не выбирались из горла, застревали в глотке, словно… она заткнута чем-то. Что-то распирало изнутри, давило, не давало закрыть рот, сжать зубы. Что-то… склизкое. Кисло-горькое.       Он зажмурился, вцепляясь руками… во что-то.       В ушах зазвенело. Что-то в горле распухло, разбухло, надавило, вызывая рвотный рефлекс. Что-то жёсткое вцепилось в челюсть, вдавилось остриём в скулу.       — Только попробуй! — раздался непонятный голос. Тей не знал чей. Казался призрачно знакомым, но восстановить его в памяти… — Не двигайся, — продолжил голос, отдаваясь холодом волшебных приказов.       Тей распахнул глаза, внезапно осознавая, где он и когда он.       И что делает.       Член давил на горло, на глазах выступили слёзы, хотелось закашляться, но магия не давала пошевелиться.       Марк держал за волосы, крепко стискивал пряди до боли, притягивал ближе, вбиваясь в его неподвижное тело и ухмыляясь.       Внутри всё похолодело. Тей не мог вырваться, не мог пошевелиться, не мог даже возмущённо замычать, пытаясь… спастись.       — Не делай такой взгляд, тебе же нравится, — раздался голос словно со стороны. Однако Марк продолжал улыбаться так, будто он говорил это, склонил голову, и что-то сверкнуло синей искрой на его виске.       — Ну же, Птичка, весело должно быть обоим.       Тей распахнул глаза, ощущая, как сумасшедше рвётся из груди сердце. Воздуха не хватало, спазмом сдавило горло, тошнота поднималась неконтролируемо, пытаясь вытолкать из него всю грязь.       Он сглотнул, вцепившись пальцами в простыни, зажмурился, делая глубокий вдох и медленный выдох, открыл глаза, осматривая полутьму палаты. На мгновение показалось, что в углу мелькнула синяя искра, и сердце рванулось в горло, всеми силами пытаясь убедить, что надо бежать, пока не поздно.       — Это не имеет значения, — зашептал себе под нос, словно мантру. — Просто тупой сон. Не имеет значения. Захлопнись нахуй и не думай про такую херню.       — Ты чё там бубнишь? — раздалось со стороны соседа. Тей прикусил язык, молча покрывая себя матом.       — Случилось чё? — приподнялся Грызун. Тей надеялся игнорировать его до последнего, чтобы тот просто отъебался, но взгляд настойчиво прожигал. Скрипнула кровать, словно он собирался вставать, чтобы проверить, не сошёл ли сосед с ума посреди ночи. Тей стиснул зубы, нехотя выдыхая:       — Всё норм, спи.       Грызун сделал вид, что поверил. Было достаточно и этого. Говорить посреди ночи о хуйне в голове он точно не собирался — уж не слабохарактерный тюфяк, с такой хернёй мог и сам справиться без клуба анонимных нытиков.                     Собрание происходило после обеденного перерыва, но по непонятным причинам на этот раз его перенесли на утро. Тей перестал следить за временем, хотя часы продолжали его считать, а в главном холле даже висел электронный календарь. В однообразии локаций и бесцельности деятельности время превратилось в единый поток, никуда не приводящий, а потому он и не пытался его остановить, чтобы понять, в какой именно части потока находится. Терапевт вызывал два раза в день — утром и вечером, собрание — раз в день, после обеда; кормили четыре раза, включая поздний второй ужин, а гулять пускали дважды — в утренний перерыв, когда посетители могли навестить пациентов, и вечером после окончания рабочего дня. Это всё, на что он ориентировался, и перенос собрания на утро совершенно не вписывался.       Та же самая женщина в халате держала ту же самую деревянную палку, и Тей судорожно пытался вспомнить, как её зовут. Потратил целую минуту, пока она не откинула назад волосы, открывая бейджик.       Кауфман, точно.       Как же было насрать.       Насколько изменился состав, Тей не знал: он не запомнил никого с прошлого раза. Однако некоторые поглядывали на него настороженно, особенно девушка рядом с Кауфман, с лицом настолько бледным и осунувшимся, что пугала похуже смерти. Тей не был уверен, что видел её в прошлый раз, а она, если и поднимала глаза от пола, то смотрела настолько напуганно, словно кто-то собирался её пытать, так что и его вряд ли бы запомнила, увлечённая своими проблемами.       Со скуки он начал пытаться представлять, какие бы энергетические следы чувствовал от них, если бы трясучные таблетки не зашкаливали в крови. Бледная девушка точно была бы едва заметной, колебалась бы волнами, может, отдавала острыми углами, словно линии следа разрывались каждый раз, когда она вздрагивала. Энерголокация не отображала эмоций… Наверное, Тей в самом деле понятия не имел, что вообще она могла или не могла, но зачем-то эти мысли лезли в голову.       — Сегодня давайте начнём с чего-нибудь простого, — начала Кауфман. — Наши ряды пополнили целых два друга, так что давайте поговорим о том, чем мы все занимались вчера, и расскажем об одной интересной вещи, что с нами случилась. Кто-нибудь хочет начать? Если нет, я…       Кауфман явно хотела предложить подать пример, но девушка-призрак, на бейджике которой значилось «Эми», робко подняла руку, принимая палочку.       — Всем доброго дня, — начала она тихим, но относительно уверенным голосом. — Я была в лечебном отпуске, и… он закончился не очень хорошо.       Она резко вздрогнула, оборачиваясь, словно кто-то тронул её за плечо, и пыталась разглядеть призрака.       — Хотите рассказать подробнее?       Эми кивнула, впрочем, неуверенно окидывая взглядом окружающих. Большинство смотрело с ожидаемым пониманием и сочувствием. Тей откинулся на спинку, собираясь наслаждаться идиотизмом, в который его вогнали, раз других вариантов не предоставлялось.       Единственная проблема заключалась в том, что он едва ли мог сидеть неподвижно и слушать чей-то поток сознания — хотелось куда-то бежать, что-то делать… чем-то занять голову и заткнуть поток мыслей о том, какой прекрасной была его жизнь до медцентра.       — Я сорвалась, — выдохнула судорожно Эми, тут же начиная плакать.       Женщина слева от неё протянула руки, чтобы обнять, и тоже всхлипнула. Мужчина рядом с Теем сочувственно закивал и, пытаясь выглядеть незаметно, потёр рукой лицо.       Тей сложил руки на груди и принялся барабанить пальцами по предплечью. Как там она сказала? «Лечебный отпуск»? Перспектива заманчивая: он получит этот сраный отпуск и просто не вернётся. Но выудить подробности не мог, пока Эми держала идиотскую палку. Да и сомневался, что Кауфман позволит увильнуть от темы дня.       — Мы все вас очень хорошо понимаем, — кивнула Кауфман, — как это тяжело и как было сложно бороться с желанием.       Внезапно хлопнула дверь и раздались шаги. Тей вздрогнул от резкого звука, ощутил, как забился в глотке пульс, и стиснул зубы, пытаясь побороть раздражение. Жизнь без энерголокации становилась всё менее и менее комфортной.       — Простите, опоздала, — раздалось знакомым голосом, и Тей поднял взгляд, отмечая потрёпанные цветные косы. Стефа поймала взгляд и кисло усмехнулась, плюхнувшись на свободное место.       — А вот и второй новый друг, — сказала Кауфман спокойным, но явно намекающим на недовольство неподобающим поведением голосом. Тей усмехнулся, поглядывая на Стефу. Он прекрасно помнил, как она его кинула, но кто-то адекватный в море отчаянных наркоманов был нужен как глоток свежего воздуха.       Кауфман объяснила правила и попросила её представиться. Стефа деловито и несколько демонстративно приняла палочку, закинула ногу на ногу и откинулась на стуле.       — Меня зовут Стефания, — сказала она, поигрывая палкой, чем вызвала раздражённый взгляд со стороны Эми, — и мой парень запичужил меня сюда, потому что я, видите ли, слишком развеселилась. Ненавижу его.       Тей рассмеялся в кулак. Стефа небрежно положила палку в центр, неуверенно поглядывая в его сторону, чуть улыбнулась, словно прося прощения. Тей пожал плечами — они не были настолько хорошо знакомы, чтобы воспринимать её предательство всерьёз.       — Давайте, пожалуй, продолжим, на чём остановились. Эми?       Почему-то вздрогнув от своего имени, Эми приняла эстафетную палочку из рук Кауфман и неуверенно оглядела собравшихся.       — Как вы себя чувствуете после вчерашнего?       Тей полагал, что она нарушает правила, раз говорит без палки — но кто он такой, чтобы указывать женщине в белом халате?       Стефа поглядывала на него с прищуром и подмигивала, кивая на Эми. Что-то произнесла одними губами, за что заслужила предупреждающий оклик.       — Стефания, вы к нам только присоединились, а уже нарушаете правила.       Стефа сделала извиняющийся жест руками и чуть склонила голову. Впрочем, насмешливая улыбка её губ не покинула. Тей откинулся на спинку, начиная подумывать, что теперь-то станет хоть немного веселее.       — Эм, — протянула Эми, — я не уверена, что могу рассказать что-то хорошее про вчерашний день… Это было ужасно. То есть я думала, что всё здорово, но потом, когда поняла, что сорвалась…       Она закрыла лицо руками, снова начиная плакать. Стефа повторила жест за ней с той долей картинности и вычурности, какую могла вложить, и Тей прыснул в кулак, пытаясь сохранить лицо. Это не помогло: Кауфман окинула их строгим взглядом. Тей поднял руки перед собой, сдаваясь. Стефа даже глаз не подняла из своей скорбящей позы.       — Может быть, вы расскажете что-то интересное? — Кауфман протянула палочку, но Тей её не взял, сложил руки на груди и медленно вскинул подбородок, пытаясь смотреть сверху вниз. Кто-то сбоку раздражённо и недовольно что-то прошептал, но он не успел разобрать слов и понять, кто это говорил.       Лицо Кауфман дрогнуло, будто она сдерживала неприязнь из последних сил, но натянутая улыбка не покинула её губ, и она передала палочку соседу, который пытался незаметно вытирать лицо, когда Эми заговорила.       — Спасибо. Я понимаю тебя, Эми. Ты мне очень напомнила мою дочь. Её зовут Эмилия, она примерно твоего возраста, и мне почему-то кажется, что вы и в мелочах похожи. — Он скупо рассмеялся, вновь вытирая щёки широкой ладонью. — Она приходила вчера. По правде, я не видел её с прошлого сезона. Даже не знал, чем занимается. Оказывается, успела поменять работу и теперь батрачит в офисе какой-то компании — она говорила, но я не запомнил. Наверное, она бы и не пришла, если бы не Маргарет, моя жена. Она сказала, что я здесь. — Он замолчал, уставившись в стену, и глаза его вновь заблестели, и он поспешно принялся вытирать их. — Я так люблю её, не знаю, как ей сказать… Если бы не она, я бы давно уже подох где-нибудь… И Эмилия… Она у нас одна. Мы серьёзно поссорились, наговорили друг другу всякого. Я сказал ей, что… что вызову полицию, если она не уйдёт из моего дома… Так… глупо сейчас об этом думать, она тогда просто ткнула меня носом в правду, что я… а я…       Он замолчал, опуская голову, и женщина справа положила на его плечо руку. Тей оглянулся на Стефу — она пристально смотрела на мужчину, словно пыталась увидеть в нём кого-то знакомого или была невероятно заинтересована душещипательной историей — ещё немного, и сама бы начала хлюпать носом и реветь в три ручья. Тей не особенно хотел во всё это втягиваться, потому что подобное его просто утомляло. Какое дело ему до историй какого-то мужика, которого кинула дочка из-за наркоты? В честь чего должно быть не похуй? Только потому, что их обоих заперли тут, не давая возможности выбраться? Мужчина достал из кармана платок и начал промакивать глаза; сопли и нытьё вызывали раздражение, так что Тей отвернулся, не желая больше обращать внимания на этот цирк.       Кауфман вновь протянула палочку. Тей поднял бровь и покачал головой.       — Ну же, Тей, я знаю, что вам есть что сказать.       Он скептически оглядел палку, протянул руку с желанием заткнуть Кауфман, чтобы она больше не пыталась доёбывать.       — О, вы тоже читаете заметки о моей жизни?       — Это моя работа.       — Вчера не произошло ничего интересного. Как и позавчера. Как и сегодня не происходит. И завтра не будет. И вы ничего не измените. Мы все проебались. И жизнь вокруг нас наёбывает. И никто этого не изменит только потому, что будет плакаться, как всё плохо, окружённый охуенным клубом нытиков.       Стефа громко, выразительно фыркнула со своего места. Тей демонстративно передал палку ей, не отрывая взгляда от разочарованного выражения Кауфман.       — Да ты просто королева драмы, — рассмеялась Стефа, принимая эстафету. — У меня, между прочим, вчера был отличный день. Ровно до того момента, как я оказалась здесь. Так что поддерживаю всеми лапами.       Натянутая улыбка Кауфман всё же треснула, и Тей посчитал это неплохим достижением.                     — Прости, что я тебя бросила, — обняла Стефа после собрания, кидаясь на шею, совершенно не звуча виноватой. — Но ты тоже меня пойми! Я запаниковала! Ты нёс какую-то херню и пытался на кого-то напасть. Мне было пиздец как страшно!       Тей кивнул, пытаясь восстановить в голове пазлы, что ни разу не складывались в цельные воспоминания, и ничерта не преуспел.       — Этот придурок Ларс! — отцепилась она, зло вскидывая руки. — Сначала он меня игнорил неделями, а потом вылезает из ниоткуда и говорит, что я стала слишком беспечной и мне стоит полечиться. Я охреневаю с этого, ты не представляешь насколько! Знаешь, что он мне сказал? «Моя девушка не должна быть наркоманкой». Да какого хера, прости? Ты не писал мне неделю!       — Это тот, который хакер? — уточнил Тей из вежливости. Похождения Стефы с её парнями мало его интересовали, однако, выбирая между её личной жизнью и шахматами…       Он ненавидел шахматы.       — Вау, ты реально помнишь! Это он, да, и я его презираю! Сам-то как тут? Тебя сюда кто запихал?       В общем холле были и другие настолки, но вырвать их из лап желающих не представлялось возможным. Грызун говорил, что встал в очередь на «Мастеров пламени», но Тей понятия не имел, что это такое, почему ему не должно быть похуй и какого чёрта вообще существует очередь на тупые настолки. Стефа не знала, что наступала на больную мозоль, которую он игнорировал, пока никак не мог на неё повлиять. Всматриваться в персонал и выслеживать их смену казалось уже бесполезным: мышцы ощущались ватными и практически неподвижными, чтобы всерьёз вырвать у кого-то ключ и свалить до того, как они заметят. Для побега нужен был план. План следовало продумать до мелочей. Тей едва мог заставить мысли в голове двигаться в нужном направлении, а ноги — шевелиться, чтобы подняться утром с постели.       — Никто.       — Сам, что ли, пришёл? — удивлённо округлились глаза Стефы.       — Нет. Случайно нашли из-за… не знаю, чего именно, и знать не хочу. Мне говорят, у меня есть спонсор. Я пиздец как этому факту рад, не представляешь. Просто в восторге, что должен какому-то неизвестному придурку.       — Может, это богатая красотка, что нашла тебя в переулке? — толкнула в бок локтем Стефа, улыбаясь заигрывающе.       Тей усмехнулся, ощущая, как тягостная жизнь маячит намёком на что-то интересное.       — Если бы я была богатой красоткой, я бы точно завела себе милого мальчика, который мне должен, — продолжала Стефа, поглядывая на двигающихся мимо людей в общем холле. — Но точно не стала бы сюда запихивать.       Они сидели на диване в углу, пока в центре на столиках разыгрывалась война за очередную настолку с живыми полупрозрачными фигурками, что двигались по полю и иногда разговаривали с игроком. Какая-то девочка, едва ли вчера отметившая совершеннолетие, скрипучим, уже прокуренным голосом утверждала, что наступила её очередь, но два парня за столом игнорировали её, не отрываясь от поля, будто зависимые. Лицо одного напоминало выжатый лимон, и, кажется, он проигрывал, потому что огрызался на девушку больше, чем второй.       Стефа наблюдала за представлением какое-то время, затем вцепилась в волосы и простонала:       — Мы сдохнем тут со скуки! Как ты ещё держишься?       — На чистой ненависти, — сполз ниже по дивану Тей, следя за куда менее заинтересованными в перепалке, амёбно гуляющими туда-сюда пациентами, совершенно не отделяя одного от другого. Здесь были книги — настоящие, бумажные (он со времён Килии бумажных книг не видел) — настольные игры, за которые дрались до крови, и… шахматы. Он понятия не имел, почему именно они, какую любовь к интеллектуальным играм хотели привить здесь хроническим отщепенцам общества.       Таблетки в крови убеждали, что думать не стоит. Он сам чувствовал себя не менее амёбным, чем окружающие: голова работала замедленно, словно её окунули в кисель и там она и застряла.       — Так за что тебя сюда? — спросил Тей, пытаясь отвлечься.       — Потому что мне было весело. Ларс терпеть не может веселье. Весь такой серьёзный и умный. Терпеть его не могу!       На мгновение Стефа замолчала, оглядывая окружающих. Может, планировала отобрать какую-нибудь игру?       — Зачем тогда согласилась?       — Потому что… — Она тяжело вздохнула. — Потому что он такой милый, когда просит. Как я могу ему отказать? Вот это всё: «Стефания, моя девушка не может быть такой, пожалуйста, я хочу, чтобы ты вылечилась». Тьфу! С одной стороны, он эту фигню несёт и я таю, а с другой… ну серьёзно, это же такая чушь! Он игнорит меня неделями — а потом это?       — Может, он занят работой…       — Да нихрена у него нет работы! Сидит в своих подвалах со своими программами и ковыряет роботов! А я должна у его ног сидеть и ждать, когда ему надоест и когда же он соизволит обратить на меня внимание!       — И зачем он тебе тогда?       Стефа обернулась с удивлённым выражением, приоткрыла рот, словно собиралась высказать ещё одну тираду, но остановила сама себя и вздохнула.       — Потому что с ним веселее, чем без него… Только не смей ему это говорить!       Усмешка растянулась по лицу сама собой, Тей кивнул:       — Я даже не знаю, кто он.       Затем Стефа решила перевести тему:       — Так что тут такого интересного, из-за чего эта докторша так к тебе приставала?       И лучше бы она этого не делала. Тей медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы.       — Понятия не имею. Бьюсь об заклад, они ставки на меня делают. Кто первый к нему придёт! О чём ещё они посрутся! Вот это темы для унылой дыры.       — К тебе кто-то приходит посраться?       — А, забей. Тупая история. Не хочу даже думать о ней.       — О, если бы Ларс пришёл, это была бы сцена! Ставки бы все ставили! У тебя хоть красивая?       Тей нахмурился и окинул Стефу предупреждающим взглядом.       — Ладно-ладно. Не хочешь говорить — не надо. — Она подмигнула. — Я же всё равно узнаю.       Какое-то время они снова молча рассматривали пациентов: кислые парни за столом доиграли партию под утомлёнными взглядами персонала — тот, который с лицом-лимоном, всё же проиграл и, раздосадованный, ударил по столу, так что фигурки посыпались на пол маленькими проекторами, тут же отключаясь. Девушка пожаловалась, что ей не отдают игру, позвала персонал, и парни всё-таки передали очередь.       — Ларс хоть и мудак, но я вообще-то была бы рада его увидеть. Я бы попыталась выдрать ему волосы, но… было бы неплохо, если бы он пришёл.       — Это не сработает. Ты не заставишь меня говорить.       — Да ты что! Даже в мыслях не было!       Стефа прищурилась, настойчиво всматриваясь в лицо.       — Я уверена, ты ждёшь.       Замечание ужалило чем-то неприятным и заставило вскочить с места.       — Никого я, блядь, не жду!       Стефа подняла руки в примирительном жесте.       — Как скажешь, дорогуша!       Она пробубнила под нос что-то вроде «под кайфом ты был веселее», но Тей сделал вид, что не услышал.       Он никого не ждал. Вот вообще. В честь чего ему было кого-то ждать? Тем более придурка, который только и делал, что творил какую-то херь, а потом припёрся шантажировать.       И Стефа нахер ему не сдалась, тем более вместе с её тупым парнем и их идиотскими отношениями. Тею было кристально похуй. И он не собирался менять мнение из-за того нытья, что Кауфман развела на собрании.                     Но Марк пришёл. Вечером.       Тей хотел высказать всё: как заебался думать о том, какую херню тот сказал в прошлый раз; какого чёрта, увидев его сейчас, начал думать, что в самом, блядь, деле ждал, поглядывая в окна и прислушиваясь к разговорам персонала в ожидании, когда медсестра объявит, что к нему пришли; какого хрена вообще всё это лезло в голову, когда, очевидно, Марк должен был стать последним, кого он надеялся бы увидеть, а не, сука, единственным и самым преданным посетителем.       Вместо этого он молча сверлил взглядом.       На улице уже темнело, на прогулку не пустили и приходилось торчать в тупой комнате с диванами в цветочек. Это навевало воспоминания, которые не хотелось бы иметь в голове.       Марк напротив подёргивал носком кроссовка закинутой на ногу ноги и барабанил пальцами по колену.       — Как ты?       Тей натянул на лицо пародию на улыбку, ощущая, как хочется скривиться от подобного уровня вежливости.       — Хуёво. Сам-то как думаешь?       — Я не знаю.       — Тем более.       Желание закончить всё здесь и сейчас неимоверно сжигало внутренности; хотелось бросить бесполезную затею, этот разговор, сказать, чтобы шёл на все четыре стороны, как Марк когда-то вначале… Тей усмехнулся мыслям.       Тишина угнетала, он перебирал пальцами, не зная, чем себя занять; смотреть на Марка было… неприятно. В голове всплыл тот сон, и замутило от смешанных воспоминаний. Он мотнул головой, заставляя себя выбросить ненужные мысли из головы.       Ничего не имело значения. Тем более сейчас.       — Так, — начал Марк неопределённо. И замолчал, видимо, не решив, чем собирается заканчивать. Тей тоже знать не знал, что говорить. Вспомнились дельные настоятельные советы Терапевта, которым он следовать не собирался. Однако…       Он вздохнул, складывая руки на груди.       — Я не знаю, могу ли вообще тебя простить.       — Я понима…       — Нихуя ты не понимаешь! Это не с тобой происходил ебанутый пиздец всё это время! Не на тебе ставили эксперименты, не над тобой издевались все кому не лень, не тебя кинул каждый, кого ты знал, и не…       Тей прикусил язык, находясь на грани от того, чтобы сболтнуть лишнего, отвернулся в сторону, потому что на лице Марка появилось сожаление.       — Если скажешь «мне жаль», обещаю, я тебе врежу.       Какое-то время напряжённая тишина давила так, словно закатали в бетон и он постепенно застывал. Тей понятия не имел, каково это, но почему-то ощущал себя близким к тому, чтобы захлебнуться, будучи сброшенным в воду, пока бетонный саркофаг тащил на дно.       — Ты прав, — проронил Марк севшим голосом и прокашлялся. Тей вздрогнул от непонятного чувства, внутренности застыли, стянутые льдом, а сердце шмякнулось о рёбра, словно выброшенная на берег рыба.       Он совершенно точно тонул, независимо от исхода.       — Ты прав, со мной происходили совсем другие вещи и я могу только представить, что ты чувствуешь и что для тебя это значит.       — Я не буду об этом говорить.       Всё к этому и шло. Постоянно. К прекрасным разговорам по душам, которые он так обожал. Однако Марк настойчиво продолжил:       — Я не прошу тебя об этом говорить. И… ни о чём не прошу. Я не знаю, что вообще могу просить и чего ожидать. И тебе стоит мне врезать, потому что… Я даже не понимаю, на кой чёрт этим занимаюсь, когда ты уже послал меня не раз.       Отчаяние в голосе заставило обернуться. Марк сжал пальцами виски, затем скользнул в волосы, склоняя голову и упираясь локтями в колени. Что-то сжалось в груди от вида его силуэта, сгорбившегося на тупом диване в цветочек в идиотском медцентре, где ему совершенно точно не стоило находиться, ведь ни одной причины в самом деле не было, кроме, разве что…       — Люми сказала, что у тебя синдром спасателя.       Марк вскинул голову. Брови нахмурились, взгляд не выражал ни капли согласия.       — У меня нет синдрома спасателя.       Почему-то от этого стало так смешно, что Тей прыснул в кулак, пытаясь сохранить остатки вежливости. Марк окинул ещё более сомневающимся и непонимающим взглядом, но ответом на главный вопрос это всё так же не являлось.       — Зачем ты здесь?       — Я не знаю, я же сказал. Просто…       — Чувствуешь себя виноватым, ага, я так и понял. Станет легче, если скажу, что простил?       Взгляд напротив похолодел. Марк поднялся, выпрямился, откидываясь на спинку, смотря настолько пронзительно, что это заставило поёжиться.       — Не станет.       Тей глубоко вздохнул, вспоминая, как настойчиво Терапевт советовал начать налаживать контакты, строить круг поддержки, в конце концов. Чем бы этот круг ни являлся.       Марк в качестве круга поддержки совершенно не подходил, учитывая всё то, что он уже наворотил. Тей не представлял, как вообще может ему доверять, но он, чёрт возьми, пришёл, не кинул, когда мог, даже если просто потому, что не мог разобраться со своим чувством вины или угрызениями совести, или синдромом спасателя.       Это казалось таким фарсом: Тей не представлял, как кто-то всерьёз собирается его поддерживать, как он сам планирует делать вид, что эта ситуация совершенно нормальная и обыденная, что контекст вокруг Марка — далеко не тотальный пиздец. Но конкретно сейчас…       — Спасибо, — прошептал он едва слышно. — Что пришёл.       Марк несколько раз моргнул, захваченный врасплох, непонимающий. Это заставило чуть дёрнуть уголками губ в лёгкой улыбке.       — Пожалуйста, — кивнул он, совершенно точно до конца не осознавая, про что они говорят.       — Я… — Тей запустил руку в волосы, сжимая пряди на затылке и слегка оттягивая их в попытке сосредоточиться. Мыслям это ни капли не помогло. — Это охуеть какой пиздец, знаешь?       — Понятия не имею, о чём ты, — покачал головой Марк. Без издёвки, без усмешки. С чистым непониманием. Тей сам ничерта не понимал, что и зачем происходило, только поймал дурацкую мысль уже в который раз: не хотелось, чтобы Марк уходил.       Он мог. Конечно же мог. У него не было ни единой причины находиться здесь. После всего, что он сделал. После всего того дерьма, что Тей успел вылить на него, когда окончательно протрезвел.       Чудом было, что Марк до сих пор не кинул, не бросил тупую затею приходить сюда, докапываться, просить прощения, надеяться его получить. Нихера не понятно было, зачем ему это, в честь чего он зубами вцепился в идиотские извинения. Неужели совесть не давала покоя? Но что это была за упёртая такая совесть, что не останавливала от возможности получить по роже?       В груди защемило, словно в тиски сжало сердце. Тей сглотнул, будто перед прыжком. Пульс забился в горле, не давая словам выбраться наружу. Сделал глубокий вдох. Выдох.       И спросил:       — Придёшь завтра?       Уголки губ Марка дёрнулись в лёгкой нервной улыбке, он несколько раз моргнул, будто поражённый, глаза заблестели, словно… нет, он точно не мог от такого разреветься.       Однако голос заметно дрожал, когда он ответил:       — Обязательно.