Фитиль загорается

You don't lose any sleep

I have to live with this

Citizen Soldier "Hope It Haunts You"

                    Тей открыл слипающиеся глаза с ощущением дежавю. Снова. Яркий свет резко ударил в лицо, отражаясь пятнами на сетчатке, и он зажмурился, пытаясь понять, что успел заметить. Хотел было закрыть лицо руками от света, поднял руку и… осознал, что она привязана.       Обе руки.       Борясь с яркостью, Тей прищурился, стараясь осмотреть себя получше, — вокруг запястий кольцами тянулись белые тряпки, напоминающие толстые бинты. Он дёрнулся, и ткань больно врезалась в кожу, словно царапнула изнутри. Что-то защипало под плотными слоями.       Он дёрнулся сильнее, но ткань даже не поддалась. Или у него было недостаточно сил. Что-то словно придавливало к постели: он едва мог поднять голову, чувствуя, что прикладывает титанические усилия для этого. Ощущение казалось подозрительно знакомым, но никак не всплывало в воспоминаниях, откуда оно взялось.       Помещение вокруг отдавало белизной настолько стерильной, что, казалось, светится и блестит — Тей понял, что находится в медцентре. На оплату которого у него нет денег.       В отчаянии он ударился головой о подушку и разозлённо и разочарованно простонал. В палате он почему-то находился один, хотя напротив стояла похожая койка, что только добавляло нулей в воображаемом долге медцентру. Палаты на двоих с чистыми белыми стенами, простыни, от которых не тянуло тошнотворным затхлым запахом, лёгкие рулонные шторы вместо облупившейся краски на голых рамах и приятная зелень на той стороне окна — чем он заслужил такой уровень комфорта?       Тей не мог вспомнить, что случилось, как он оказался в медцентре, тем более в настолько элитном, и как его сюда доставили. И кто. И когда.       Тело ощущалось ватным, особенно ноги: болью тянуло вдоль бёдер, фантомным ощущением простреливало грудную клетку от каждого вдоха. Тей попытался пошевелить ногой — она двигалась, — попытался поднять, но тянущая боль усиливалась, и он бросил попытки. Лицо немного тянуло схожим ощущением, что и рёбра, — чем-то похожим на боль после неудачно пойманного кулака, но в остальном всё казалось слишком хорошо. К правой руке была прикреплена канюля капельницы, на флаконе вверху штатива виднелись надписи, но слишком мелкие, чтобы прочитать их, не поднимаясь. А движения его сильно ограничивались плотными слоями, обмотанными вокруг половины предплечий.       Отчаявшись, он резко дёрнул руки и сел, отчего внезапно закружилась голова. Зажмурился, пережидая приступ, осторожно лёг обратно: не был уверен, что заботливый персонал предоставил ведёрко для блевотины, хотя и не проверял.       — О, — раздался женский голос, — вы очнулись!       Тей приоткрыл один глаз, наблюдая, как женщина средних лет в светло-розовой одежде укладывает стопку белья на соседнюю койку.       — Может, вас тоже сегодня выпишут, — продолжала она раскладывать полотенца на спинку койки, а идиотские ажурные салфетки на прикроватную тумбочку. Затем спохватилась: — Точно! Надо позвать доктора!       Тей одним глазом проследил, как резво она умчалась по коридору, вздохнул, не ощущая ни малейшего желания говорить с какими-либо докторами. Его кошмарно мутило, и он начал подозревать чёртов флакон. Но кто бы его спрашивал об этом?       — Так-так-так, — появился в дверях мужчина среднего возраста в светло-серой форме, не отрывающийся от бумаг в руках. Он едва не споткнулся о порожек. — Господин Фербер. Доктор Фишер, приятно познакомиться. Рассказывайте, что же с вами случилось.       — Что, — начал Тей. Ощутив, как язык еле движется, сглотнул вязкую слюну. Доктор услужливо поднёс стакан воды с трубочкой. Тей принял, решив повременить с бунтом и собрать чуть больше информации. — Развяжите меня.       Он понимал, что должен злиться, но вместо этого почувствовал только непонятную странную пустоту, словно все эмоции кто-то вытащил, пока он лежал здесь.       — Это ради вашей же безопасности. Вы помните, почему вас привязали?       Тей покачал головой.       — А зачем вас сюда привезли?       И снова он покачал головой.       — Вы затеяли драку с несколькими молодыми людьми. Затем разбили бутылку и угрожали им осколками, пытались нанести увечья, нескольких поцарапали. Это зафиксировала камера, но пока не поступало никаких запросов по вашу душу. Вероятно, не получив желаемого, вы решили нанести увечья себе. Но тут, я думаю, преувеличенно говорить «решили». Помните что-нибудь?       Сердце охладело и упало. Он сглотнул противный ледяной ком в горле.       — Некоторые фрагменты. Как я сюда попал?       — Вас привезли в изменённом сознании, так что желание кому-нибудь навредить никуда не делось, потому пришлось привязывать.       Тей пытался восстановить в памяти полную картину, но всё ощущалось таким смутным. Неудовлетворённый, он несколько раз подёргал руками, чувствуя, как кровяная корочка словно осыпается с кожи. Понял, что стёр руки, пытаясь вырваться. Но кадры воспоминаний в голове не появились.       Доктор заглянул в планшет, прочистил горло, занял место на стуле у кровати, деловито закинул ногу на ногу.       — Скажите, пожалуйста, у вас когда-нибудь возникали мысли о том, чтобы умереть? Всё закончить?       — Что? В честь… Я не пытался себя убить, — вяло запротестовал Тей, не до конца себе доверяя. Он помнил, как пил в баре, как куда-то пошёл, помнил случайную девку на улице, как текла кровь по асфальту… и как проснулся здесь. Кое-какие размытые воспоминания пытались прорваться в сознание, лицо доктора казалось знакомым, и ощущение того, как жёсткая ткань затягивается на запястьях, но детали он восстановить не мог.       — Раны говорят немного иначе, — окинул взглядом одеяло доктор. — Ваши часы сработали из-за большой кровопотери.       — Мои… часы?       — Приложение вызова скорой.       Тей несколько раз моргнул, точно помня, как Паук старательно выкорчёвывал все отслеживающие и наблюдающие приложения ещё тогда, когда они впервые примкнули к банде, чтобы никто не использовал данные против них, и совершенно точно в часах не могло остаться ничего вроде…       Всплыло воспоминание, как Марк говорил, что они взломали часы, когда он находился при смерти после встречи с бандой Цветных в новом городе. Могло ли это быть?..       Тей раздражённо помотал головой, выбрасывая лишние мысли, что сейчас не имели никакого значения.       — Как скоро меня выпишут?       — Пока рано об этом думать, — покачал головой Фишер. — Колотые раны, сломанные рёбра и гематомы — меньшие из ваших проблем. Их мы уже восстановили, хотя возможны остаточные локальные неприятные ощущения. Другая ситуация… как давно вы принимаете алкоголь и наркотики?       Тей поперхнулся от внезапности вопроса и неуверенно, неохотно пожал плечами.       — Около… недели? Но это если про алкоголь.       Доктор сделал пометку в бумагах.       — Вы пьёте крепкие напитки?       Тей кивнул без особого желания.       — Сколько литров вы можете выпить за сутки? Крепких напитков.       — Я не знаю, не считал.       — Бутылку? Две? Три?       — Может быть, литр? Два? Может, больше… Я правда не считал.       — Что вы принимали из наркотиков? И как давно?       Он поморщился.       — «Затмение». «Эдем». «Яблоко». Ещё какие-то аналоги, не знаю названий. М-м-м, вообще я начал в хелигтаг, где-то… днём. Это… пару дней назад?       — Магические наркотики — самая большая проблема. Обычная дезинтоксикация на них влияет очень плохо. Или практически не влияет. Они долго остаются в организме, медленно выводятся, быстро накапливаются и могут вызвать зависимость с первого приёма. Даже если вы принимали их всего пару дней. — Он глянул в листы и долго всматривался, листая карту. — Повезло вам, что никаких неприятных болячек не подхватили. Как часто вы их принимали? Постоянно? В течение дня, я имею в виду.       — Практически, — стушевался Тей, сам не до конца понимая почему. Взгляд доктора так и говорил, что выписывать его не планируют, а если и планируют, то не в обозримом будущем, что не входило вообще ни в один потенциальный план, а только вызывало насущные серьёзные вопросы.       — У меня нет денег на это всё, — голос дрогнул и снизился до шёпота, словно он не хотел, чтобы услышали. Чтобы хоть кто-то узнал, что для этого элитного места с красивыми шторами он совершенно точно не подходит и попал сюда случайно. Воображаемый Фишер должен был сделать круглые глаза, посмотреть в бумаги и картинно вопросить: «Как? Не может быть! Срочно выписывать! Чтобы ноги тут больше не было!», но он только покачал головой.       — Об этом не волнуйтесь.       Стало смешно от идиотской театральной постановки, что пролетела в мыслях.       — Как я могу об этом не волноваться?!       — Вам не стоит об этом сейчас думать. Самое важное — ваше выздоровление. — Доктор поднялся с места. — Я позову медсестру, она возьмёт кровь и, если вы будете вести себя хорошо, вас отвяжет. Пока вам придётся остаться в палате, но, в зависимости от поведения, мы, может быть, разрешим вам присоединиться к остальным.       — «Остальным»? Где я вообще нахожусь?       — Реабилитационный центр для людей с зависимостью имени Курта Шнайдера. С палатами наблюдения за особыми пациентами. У нас здесь очень красиво, вам понравится парк.       — У меня нет зависимости…       Фишер кивнул, будто бы поверил.       — Об этом вы поговорите на собрании. Если не будет эксцессов. Собрания очень помогают нашим пациентам.       Тей заторможенно кивнул, не понимая, что говорить или спрашивать. Информация не укладывалась до конца в голове. Кто-то взломал часы и поставил приложение для вызова скорой. Он понимал зачем. Мало ли что могло произойти с ним снова после того раза, само собой… Но в то же время…       Болью сжало и кольнуло сердце. Тей прикрыл глаза, зажмурился, стиснул зубы, пытаясь вытолкать из головы идиотскую мысль.       Но мысль никуда деваться не собиралась.       Они заботились о нём. Тогда. И после. И вообще. А он всё проебал.       По тупой и идиотской причине. И никто из них не собирается искать его, потому что никто не знает, что он здесь.       Он дёрнул руками, но узлы не пошевелились. Дёрнул вновь, и ткань только больше затянулась, впиваясь в кожу. Но боль чуть отрезвила.       Хотелось свернуться, сжаться до микрона. Глаза защипало, дыхание стало судорожным и неровным. Он стискивал зубы и сжимал веки, чтобы не дать эмоциям выбраться.       Чтобы никто не узнал, насколько он слабый, бесполезный и беспомощный и как легко всё проебал.                     Энергетический след медсестры заставил вздрогнуть. Он замаячил в районе дверей, и Тей понял, что не замечал его раньше. След немного изменился, восприятие тоже изменилось, словно… что-то было не то с магией.       Он часто заморгал, осознавая, что картинка перед глазами плывёт, и отвернулся к окну — идиотски и бессильно; сдавшись, как последний слабак, хлюпнул носом. Горячая капля скатилась по виску на подушку, впитываясь влажным пятном.       — Отдавай кровушку, Фербер.       По голосу Тей понял, что женщина была совершенно другая. Почему-то он ждал ту, что приносила бельё, — она показалась приятной. Эта же вызывала отторжение.       — Не вздумай вырываться! Знаешь, сколько мы тебя тут вязали?       — И не собирался, — выплюнул Тей, не оборачиваясь.       — К тебе, между прочим, приходили.       Сердце ухнуло вниз, оставляя вместо себя что-то панически холодное, а затем резко забилось в горле, не давая говорить. Медсестра продолжала, не требуя от собеседника ответа, и Тей весь обратился в слух.       — Такой славный молодой человек. Вежливый, учтивый. Я когда тебя увидела, подумала: дурак, ну точно, щас будем колоть, а потом орать будет каждую ночь и в окна прыгать — весёлые смены обеспечены. А потом посмотрела на друга твоего — и вот думаю: наверное, не тот тип ты дурака.       Она резко развернула руку, дёрнула за запястье. Тей обернулся, нахмурился раздражённо, но ничего не сказал. Её бессмысленные рассуждения влетали в одно ухо, цеплялись где-то на полпути за болезненные мысли и оседали осознанием, что он действительно какой-то «тип дурака», только сам ещё не знал какой. Видимо, клинический, раз его в медцентр затолкали.       — Ну вот, а то делаешь вид, что не слышишь, — ухмыльнулась медсестра, обошла с другой стороны и вколола шприцы в систему, где уже была зафиксирована капельница. Кровь потекла внутрь пластика, и Тей ощутил, как рука холодеет, хотя никогда не думал, что его могут беспокоить уколы и утекающая из тела кровь.       Он пытался понять, о ком шла речь. Паук точно был вежливым, но… Тей был уверен, что он не придёт. Не после того, чем закончилась последняя ссора. Чувство вины сжалось внутри, будто что-то острое и колючее царапало внутренности. Он понимал, каким был ебланом, но не представлял, как теперь может на что-то повлиять. Паук совершенно точно ненавидел его до глубины души, и пути назад не было.       Боксёр вряд ли пришёл бы сюда: он точно не знал ничего про часы, да и последняя встреча закончилась так себе. Снова. Горький смех поднялся из груди, но Тей затолкал его подальше, чтобы не пугать медсестру. Боксёр ведь был в Дункельхайме, мог услышать слухи, узнать, прийти. Это он всегда был душой компании, тем, кто держался до последнего даже за самых отбитых. Вежливость как критерий образа подходила, хотя Паук куда больше тянул на «учтивого», а Боксёр же был скорее «свой в доску». Сомнительно, что он пришёл бы, но среди друзей именно Боксёр был ближе всего к кандидатуре того, кто простил бы идиотскую драку без лишних слов.       Был ещё один вариант, промелькнувший в голове, но казавшийся максимально невероятным.       Марк.       Он знал про часы, мог быть запредельно вежливым когда и где угодно и совершенно точно не имел ни малейшей причины сюда приходить. Не после того, как Тей послал его и игнорировал все попытки наладить отношения.       Марк не был настойчив, не выглядел отчаянным. Он извинился, но Тей всё равно не собирался его прощать. Если Марку было похуй в тот раз на его сраное согласие, то какое значение имело всё то, что он делал до и после?       Тей сам себя этим и успокаивал — это сука Янсен сказала им минимизировать контакты, и он выполнил. Если придурок решил заявиться сюда из чувства сожаления, то нахер ему не сдалось.       Медсестра как раз закончила выкачивать кровь и складывала заполненные пробирки в лоток.       — Если будешь хорошо себя вести, доктор разрешит тебе свидания.       Тей слишком бурно отреагировал на эти самые «свидания»: сердце снова прыгнуло в горло, хотя он совершенно точно не думал ни о чём таком, в конце концов!       — Скоро к тебе подселят соседа, — продолжала медсестра. — Завтрак пока принесут сюда. Если, опять же, будешь вести себя хорошо, пустят на обед. Туалет — вон та дверь. За пределы палаты не выходить. Всё понятно?       От строгости её голоса Тей стушевался и нехотя кивнул. Она тоже кивнула и принялась развязывать узлы на запястьях. Кожу хотелось разодрать от того, насколько сильно щипало и чесалось в местах, где жёсткая ткань оставила красные следы. Тей рефлекторно попытался потереть развязанную руку, но вторая ещё находилась в плену. Он потянулся стягивать узлы сам, но медсестра ударила по руке. Размотав крепкие обороты ткани, она намазала стёртую кожу чем-то щиплющим, но приятно тёплым, от чего зуд начал постепенно уходить.       — Это всего лишь пара царапин, так что не плачь — до свадьбы заживут, — ухмыльнулась она, подхватывая лоток. В другую руку взяла капельницу, успев вынуть иглу, пока брала кровь. Тей саркастично и раздражённо оскалился вслед и показал в спину средний палец, ощущая себя подростком, оставленным после уроков.       След от медсестры почему-то терялся за пределами палаты, и Тей начал настороженно прислушиваться к ощущениям. Не имея возможности почувствовать кого-либо в округе, он списал всё на саму палату. В конце концов, если он имел дело с магическими наркотиками, почему бы и не положить его в магическую палату?       Но и сам по себе след ощущался не таким ярким, как обычно. С магией что-то было не так. Тей опустил взгляд на правую руку, где на тыльной стороне запястья торчала обмотанная бинтом пластиковая трубка, куда была вставлена капельница. Один вид этой трубки вызвал отвращение, но трогать её Тей побоялся. В голову пришла мысль, что кровь польётся фонтаном, если он попытается выдернуть её. Мысль заставила поёжиться, а внутренности — неприятно булькнуть поднимающейся тошнотой.       Он заметил на запястье пластиковый браслет, присмотрелся и обнаружил на нём своё имя и некоторые другие данные: какие-то цифры — возможно, номер палаты или его медицинской карты. Они мало о чём говорили.       Не зная, чем себя занять, он принялся осматривать белые крашеные стены, такие же белоснежные простыни, ровные линии серого кафеля на полу и чуть шипящую вентиляцию на потолке, которая периодически щёлкала, словно отсчитывала время для смены направления потока воздуха.       Ощутил себя в стерильности Белого города. Отвратительно тошнотворной.       Внутренности всё же предпочли взбунтоваться. Он был даже рад, что бежать до туалета оказалось всего ничего.                     Сосед Тею не понравился. Он начал бесить с первого взгляда: впавшие глаза напоминали, почему сам он избегал смотреть в зеркало, а бегающий взгляд маленьких крысиных глаз и явно не соответствующая его возрасту лысина выдавали в нём хронического наркомана.       Он представился, но Тей пропустил мимо ушей, ощущая, что личность перед ним была скорее огромной мутировавшей мышью, чем реальным человеком.       И бесило то, что Тей прекрасно понимал: выглядел сам нихера не лучше.       Соседа он решил звать Грызуном, потому что никаких других ассоциаций в голову не лезло. По нему Тей оценил, что энерголокация работала со сбоями, а после обеда медсестра выдала таблетки, проигнорировала скептический взгляд и настойчиво проверила, выпил ли он их, заглядывая прямо в рот. Тогда он наконец вспомнил, почему чувство придавленности к земле показалось таким знакомым.       Имя Фишера он почти забыл, но Грызун о нём не затыкался: им так повезло быть не только соседями, но и иметь одного лечащего врача, о котором он столько всего слышал: какой это прекрасный специалист и какая удача попасть именно в его отделение, отчего тот был просто в восторге, тогда как Тей ни разу энтузиазма не разделял. В специалистах и отделениях он не разбирался, но пазлы в голове наконец встали на место, напоминая, почему он не должен быть в восторге от этого места: в своё время ему несказанно повезло, что медработники и воспитатели Килии пичкали его таблетками сами, оставляя без необходимости торчать за решёткой в стерильности белого медцентра. И как он только мог забыть это «волшебное» ощущение расплющенности, словно в тебя влили три тонны свинца и каждая мышца едва способна двигаться?       Однако мысль о парке казалась заманчивой, так что он прилежно выполнял все указания, заталкивал негодование поглубже и терпел соседа, подумывая, что его выбрали и поместили именно к нему в палату ровно для того, чтобы проверить выдержку.       Испытание, впрочем, он прошёл, получив доступ к другим локациям реабилитационного центра. В парк, к огромному сожалению, просто так не пускали — прогулки входили в расписание, — поэтому Тею пришлось слоняться по коридорам, пытаться играть в бессмысленные настольные игры с другими пациентами, вести диалоги и заводить «невероятно ценные» знакомства. Он выяснил, что не все здесь живут по расписанию Альбина, и это напомнило о том, о чём он помнить не хотел, окончательно испортив остатки настроения ещё до обеда.       Так что, когда они всё же вышли в парк, Тей был слишком взбешён, чтобы оценить его красоты.       — Ты чего такой хмурый? — плюхнулся рядом на лавку Грызун, с какого-то перепуга решивший считать его лучшим другом или по какой-то другой причине излучавший непомерную общительность. Они сидели на лавочке неподалёку от главного входа, откуда персонал грозно наблюдал за ними. Тей пожал плечами, предпочитая молчать. Он чувствовал, что любая мелочь способна вывести из себя, стать последней каплей, словно он находится на грани взрыва.       И слишком давно.       — А-а-а, — протянул Грызун, — понимаю. Во время ломки всегда настроение херня.       Точно. Ломка.       Тей прикрыл глаза, подставляя лицо горячим лучам в надежде впитать достаточно солнечного света, чтобы ожить. Вспомнилась Люми с волшебными волосами, и он осознал, что хотел бы такую же способность. Может быть, у Люми не было бы таких проблем. Люми бы и до наркотиков не дошла, а нашла способ разобраться со всем самостоятельно, не ждала бы, когда её вытащат за шкирку из грязи.       Только нихуя он не понимал, к чему в голову лезут подобные мысли. И при чём тут ломка, если его только-только отвязали от кровати и выдали разрешение пойти погулять? Не мог он скатиться так низко и глубоко всего за пару дней… Хотя и не был в этом уверен так, как хотелось бы.                     На собрание идти пришлось, даже если Тей не особо туда хотел.       Ему дали бейджик с именем и посадили на стул в круг к остальным. Женщина в белом халате сидела в том же кругу, словно пытаясь притвориться одной из них, но халат её отвратительно выдавал. Впрочем, может, Тей слишком утрировал. Он оглядел пациентов — их было всего восемь вместе с женщиной, и половина выглядела так же кошмарно, как и он сам.       — Сегодня у нас новый друг, — начала женщина, пристально поглядывая на него и улыбаясь. Казалось, улыбкой совершенно дежурной, рабочей, но другие обернулись почти с такой же. Тей подумал, что, может, здесь так принято, и попытался растянуть губы достаточно, чтобы никто не посчитал его сумасшедшим или слишком старающимся вписаться.       Он прочёл надпись на бейджике женщины в халате: «Доктор Кауфман». Имя ни о чём не говорило и не вызывало никаких ассоциаций, поэтому Тей даже не смог дать ей какую-нибудь тупую кличку. Да и желания не было.       — Расскажете что-нибудь о себе?       Тей поднял брови и удивлённо ткнул пальцем в грудь, вопрошая, уверена ли она в том, что говорит.       — Это, — Кауфман подняла перед лицом деревянную палку, обмотанную красным скотчем по центру, — наш жезл оратора. Или эстафетная палочка. Кто-то называет её леденцом. Вы можете выбрать свой вариант. Когда вы держите её в руках, можете говорить, а все остальные будут слушать. Если хотите что-то сказать, пожалуйста, дождитесь очереди и возьмите палочку. Иногда всё выходит из-под контроля, — рассмеялась она, — но мы будем стараться придерживаться правил.       Затем она положила палку на табурет в середине круга и кивнула на него. Тей без особого желания палку взял. Мысль о правилах уже першила неприятным ощущением, застряла в глотке, как напоминание о том, где он находился, и ни разу не радовала.       — Меня зовут Тей, — начал он, чувствуя себя сраным школьником, так что решил разбавить неадекватность шуткой: — И я проебался.       — Без матов, пожалуйста.       Он скривился, но кивнул, продолжая:       — Ну это, в общем-то, всё, что я могу рассказать.       — Расскажите о себе. Чем вы занимаетесь, какие у вас планы на жизнь, что вы делаете в свободное время?       Тот факт, что Кауфман говорила в настоящем времени, настораживал, будто бы кто-то здесь серьёзно чем-то занимался и строил планы.       Или это он один пока не ощутил радости от пребывания в волшебном реабилитационном центре имени какого-то хера, которым они явно гордились, раз так пафосно упоминали каждому пациенту.       — Я ничем не занимаюсь, — огрызнулся Тей. — Торчу в непонятном месте и понятия не имею, что тут забыл.       — И это нормально.       Все вокруг закивали с понимающими лицами вслед за Кауфман. Тей опешил на секунду, словно его облили чаном «понимания и поддержки», что ощущалось как кипяток, не меньше. Он тут же взвился:       — Ничерта вы не понимаете!       — Все, кого вы видите в этой комнате, прошли через то же, что и вы. Многие потеряли всё, что у них было, и не знали, для чего им жить. — Все снова закивали. — Поэтому мы рады, что вы к нам присоединились, Тей.       Он небрежно бросил палку на табуретку, отчего она скатилась вниз, и сложил руки на груди, не желая продолжать. Палку поднял мужчина справа — с ярко выраженными залысинами и мешками под глазами такой глубины и черноты, что в них можно было утонуть. Тихим, неуверенным голосом офисного клерка он промямлил, но смотрел на удивление горящим, воодушевлённым взглядом:       — Я просто хочу сказать, что понимаю твою потерянность. Я тоже был таким. Да я всего-то неделю назад был таким, но сейчас, после того как я…       Тею было плевать, что за душещипательную историю ему собрался втирать вчерашний офисный планктон. Что зацепило — так это мысль про неделю. Провести здесь целую неделю и не сойти с ума?       Вот это точно задачка со звёздочкой.                     Кауфман предложила всей группе установить цели на следующие три дня и записать их на листах, чтобы они всегда находились под рукой и было удобно следить за их выполнением. Тей только поморщился, предпочитая думать, что его единственная цель — убедить персонал, что ему нечего здесь делать и что он может сам разобраться с какими-то там проблемами. Кауфман, правда, дала несколько инструкций о необходимости целей быть выполнимыми, и Тей скуксился, скатываясь по пластиковому стулу.       После собрания их выпустили погулять по зданию, в тех пределах, в которых было разрешено, и он внимательно всмотрелся в барьеры на окнах: они подрагивали едва заметным свечением, а по периметру окна стояли ярко выраженные металлические арки, их поддерживающие. На первом этаже, однако, окна по старинке защищались крепкими стальными решётками.       Невидимый барьер вызывал куда больше вопросов, чем ответов. Первый этаж был полностью отдан под большой общий холл, столовую, несколько хозяйственных помещений и кабинеты врачей: захочешь протиснуться через решётку — тут же заметят. Так что Тей разочарованно принялся наблюдать за персоналом. В типичной медицинской одежде они, однако, различались по цветам — кажется, всё зависело скорее от личного предпочтения сотрудника, чем от требований начальства, так что Тей даже не мог сказать, кто есть кто. Но двери открывались картами, которые носили сотрудники, а также ключами, массивными, квадратными, словно полагаться только на технологии здесь не любили. Он пытался выяснить распорядок и кто из персонала наиболее подходит в качестве потенциальной цели: у кого утащить ключи было бы проще и быстрее. Но работники мелькали в большом количестве, часто менялись короткими сменами по несколько часов, и пока он не мог дать однозначного ответа.       Грызун продолжал бесить. Он находился здесь меньше времени, но уже обзавёлся передачкой от кого-то. Тей вспомнил, как медсестра говорила, что кто-то приходил к нему, но больше он никакой информации не получал. А радостное копошение Грызуна в совершенно точно несколько раз проверенном на запрещёнку пакете только выводило из себя. Он даже не делился, а ещё комментировал вслух, какая ужасная здесь еда и как радостно, что он может поесть что-то нормальное.       Выдержать наплыва настолько показушной и отвратительной радости он просто не мог.                     Он расположился в удобном кресле в пахнущем чем-то хвойным кабинете. Напротив, в схожем кресле, сидел приятно выглядящий мужчина в строгом коричневом, кажущимся мягким на ощупь костюме.       На этом положительные вещи заканчивались.       — Итак, — начал мужчина, — вы подрались с соседом.       Даже не спрашивал — просто ставил перед фактом, что особенно раздражало. Имя Тей прочёл на кабинете, но уже забыл, так что терялся в догадках. Чем-то мужчина напоминал командира Лундгрена — может, они были одного возраста и линии морщин вокруг глаз и губ выдавали годы, может, лица казались одинаково строгими, но с какой-то скрытой мягкостью, что должна была располагать к себе. Не имея вариантов, Тей решил остановиться на обезличенном «Терапевт». Что-то такое и было написано на его кабинете, в конце концов.       Терапевт ждал ответа, и Тей вздохнул.       — И потому я здесь?       — Нельзя посещать собрания, если вы не можете себя контролировать.       — Прекрасно. Я всё равно не вижу ничего интересного в этих собраниях. Какой в них толк?       — Пациенты делятся своими переживаниями, поддерживают друг друга и…       — Да, — перебил Тей, — звучит очень полезно.       — Вы, создаётся впечатление, не из тех, кто делится с другими своими мыслями?       — Потому что в честь чего бы? Я знаю, что людям похуй на мои мысли.       Терапевт на это улыбнулся, чуть склонил голову; тем, что на его маты он никак не отреагировал, нравился Тею куда больше женщины с собрания. К тому же у него не было халата. Зато был кабинет приятной расцветки, без лишних перегружающих деталей: деревянный матовый паркет из тёмного дерева, светло-бежевые стены, слегка выбивавшиеся из тона тёмно-коричневые шкафы и стол у окна, и два серых кресла с мягкой обивкой в центре. И что важнее — кабинет отдельный, за закрытой дверью, в дальнем крыле, куда не доносился шум из общего холла. Тей был согласен провести здесь как можно больше времени, чтобы не слушать нытьё и тупые шутки Грызуна.       Терапевт словно читал его мысли.       — Давайте вернёмся к изначальному вопросу. Что за конфликт случился у вас с соседом?       — Он просто меня бесит.       — Без причины? — улыбнулся Терапевт, говоря таким странно мягким понимающим голосом, что Тей даже разозлился на явно провокационный вопрос.       Или это были таблетки. Может, они начали вгрызаться в мозг лучше. Да и потом… в обед медсестра принесла маленькие белые, а на ужин уже большие зелёные… наверняка из-за драки.       — Люди бесят. Зачем причина?       — Вас бесят люди в принципе или только сейчас?       — Как меня сейчас может ничего не бесить, когда меня заперли в какой-то дыре, на которую у меня нет денег?!       — Насколько мне известно, за вас исправно платят. Правда, я не могу вам сказать кто, так что… у вас есть люди, которым не всё равно, что с вами происходит.       Мысль, что кто-то за него платит, ударила словно гром. Он и без того ненавидел быть в долгу, а тут ещё и у кого-то неизвестного. Это был самый настоящий пиздец. Но вряд ли Терапевт собирался рассказывать подробности.       — Ага, — скептически нахмурился Тей. — И где же они тогда?       Мысль о том, что он с каждым днём становится всё большим должником кого-то, кого даже не знает, кого даже не видел, выводила из себя.       — Я слышал, что к вам приходили. Вы только вчера поступили, а сегодня уже умудрились подраться. Скорее всего, в ближайшее время свидания вам не разрешат.       — Это не имеет значения, всё равно никто не придёт.       — Давайте поговорим о том, почему вы так в этом уверены. Вчера ведь кто-то приходил.       Тей не хотел говорить, насупился, сложил руки на груди, попытался вжаться в кресло. Терапевт смотрел снисходительно, но не насмешливо, ожидал ответа, затем глянул на бумаги на столике рядом с креслом, рассеянно касаясь страниц, словно пересчитывал их.       — Давайте посмотрим на это с другой стороны. Есть в вашей жизни кто-то, кого бы вы могли назвать другом?       — Были, — процедил Тей.       — Не слишком ли вы категоричны?       — Нет.       — Вы думаете, им всё равно, что с вами случится, но при этом они приходили к вам и оплачивают счёт?       — Я не знаю! Может быть, кто-то заплатил, чтобы потом тыкать мне этим в лицо, когда я выберусь отсюда, заставить делать то, что ему нужно, помыкая этим самым долгом?       — Вы думаете, что люди не могут сделать что-то хорошее и доброе, потому что им этого хочется? Обязательно должна быть выгода?       — Всегда есть выгода. Никто ничего не делает просто так.       — Давайте представим, что кто-то всё же сделал это просто так. Кто-то приходит на ум из вашего окружения?       В голове мгновенно пролетело несколько вариантов.       Сора? Их последний разговор явно вывел её из себя, и ей было совершенно насрать на протяжении всего времени с тех пор, как она ушла. Может быть, ей всегда было насрать и она думала только о себе.       Паук? То же самое. Тем более у него вообще ни единой причины помогать после последней встречи. Всё, что было у них, натянуто названное «дружбой», пошло по пизде одним лёгким движением в исполнении Теевой неадекватности.       Боксёр? Он мог бы. Он в принципе влезал в любую жопу как затычка, постоянно пытаясь кому-то помочь. Но откуда бы у него взялись деньги? Да и у Паука, если на то пошло, откуда деньги?       Электрику точно похуй: он прямым текстом сказал, что нахер ему не нужен такой проблемный член банды. Да и остальные бы против него не пошли — за Тея, в принципе, некому было вступиться, разве что он только всех бесил.       Оставалась одна потенциальная кандидатура, но её Тей отмёл сразу же — кому-кому, а вот Марку точно до него как до лампочки.       — Нет, — скривился он.       Терапевт разочарованно покачал головой.       — Это вы так думаете или ваши друзья в самом деле…       — Мои друзья, — перебил Тей, — знать меня не хотят, потому что я проебался по всем фронтам, потому что меня запихали в тюрьму для нариков, а им не нужен кто-то, кто настолько сломан, что не может даже справиться со своими эмоциями и… Да какого хуя я вообще об этом говорю?!       — Вы здесь как раз для того, чтобы об этом говорить. И мы здесь, для того чтобы вам помочь.       — Мне не нужна помощь, — отвернулся Тей, вновь складывая руки на груди. Пальцы подрагивали от напряжения, и он ужасно хотел кому-нибудь разбить нос. Но на пациента кинуться уже попытался — медсёстры кричали в истерике, как много документов пришлось бы заполнять, если бы он Грызуну что-то сломал. А нападать на врачей… Тей, в конце концов, понимал границы и не собирался кусать руку, что его кормит. Особенно когда она кормит таблетками, от которых клонит в сон и становятся ватными и тяжёлыми мышцы. Особенно если это означало, что таблеток станет только больше.                     Посетитель действительно явился, только Тей бы предпочёл, чтобы никто не давал ему разрешения на эти самые посещения; он был бы в восторге от факта, что посещать его запретили из-за драки, но сердобольные врачи решили не наказывать таким унылым образом. И не то чтобы из-за того, что Тей успел поныть, будто никто к нему не приходит.       Он не собирался, чёрт возьми, но они никак не успокаивались со своими идиотскими вопросами: что Терапевт, что Фишер, что разговорчивые в попытке избавиться от кучи бумажек медсёстры на посту.       Так что посетителя пустили, и рассуждения о том, кто им являлся, рассыпались мгновенно, оставляя после себя только разочарование и желание развернуться и уйти.       Центр предлагал приятные комнаты для посещений, с цветами на стенах в однотипных горшках и диванами всё в тот же идиотский цветочек, но Тея они не радовали и не успокаивали.       — Что ты здесь забыл? — нахмурился он, глядя на посетителя. Здороваться не собирался, он в принципе разговаривать с ним не собирался… после всего.       Марк поднял взгляд с таким идиотским извиняющимся выражением, что Тею стало смешно, и он почти не сдержался, прыснув в кулак. Они сидели на дебильных диванах в цветочек друг напротив друга, и ситуации это нисколько не помогало. Марк, ожидаемо, нахмурился, но всё же открыл рот, выдавливая не менее тупое:       — Я хотел извиниться.       Тей нихуя ему не верил.       — Конечно же, ещё бы ты не хотел.       — Тей, я серьёзно. Это… я не должен был…       — Тебе надо было думать об этом тогда. Не сейчас.       — Я думал. — Он отвернулся на мгновение, взгляд метнулся в сторону.       — Ага. Невероятно успешно.       Молчание и тишина угнетали. Со сложенными на груди руками он наблюдал, как Марк изучает космически интересный интерьер комнаты, как часто поднимается его грудь, словно он задыхается, не зная, что сказать и как ситуацию исправить.       Тей не собирался помогать.       Разве что малюсенькая часть где-то в глубине истошно кричала, что этот придурок хотя бы пришёл сюда, и он решил перевести тему:       — Откуда ты узнал?       Марк кивнул на часы на запястье.       — Вы всё же в них влезли, — выдохнул Тей, совершенно не удивлённый. — И что, они тебе оповещение кинули, выслали отчёт со всеми анализами и местом их проведения?       — Нет, — прозвучало тихо и хрипло. — Я просто… не хотел, чтобы ты случайно умер в подворотне по глупости.       Тей уже пожалел, что завёл эту тему.       — Ах, вот как это теперь называется? Я охуеваю с уровня твоей заботы. И что ещё я не знаю? Куда ещё ты влез? Может, ты вообще подслушивал наши разговоры всё это время… Ебать, они ведь были правы! Ты, блядь, использовал меня для своей сраной охуенной полицейской практики!       — Это неправда, — попытался возразить Марк, однако голос его звучал совершенно неуверенно.       Тей принял это за подтверждение своих слов.       — Пиздец. И какого хуя ты здесь забыл? Думал, что я в восторге кинусь тебе на шею, как… — В горле запершило от воспоминаний, и что-то холодное перевернулось в желудке. Тей стиснул зубы, надеясь удержать это что-то внутри, чем бы оно ни являлось.       Он злобно, яростно смотрел, а Марк даже не пытался отрицать. Совершенно очевидно, что отрицать было попросту нечего. Он установил это чёртово приложение, использовал в своих целях, игрался всё это время, и в конце концов, когда зелье окончательно сработало… Даже думать об этом было тошно: о том, что он делал тогда, что лезло в голову, каким охуенно красивым и невероятным казался мир. Он, блядь, был в восторге от своей искусственной влюблённости, едва ли радугой не блевал, не имея ни малейшего понятия, что влюблённости не существует. А теперь сидел напротив того, кто даже ни секунды не подумал сказать нет, когда Тей так безоговорочно предлагал себя, одурманенный похуже алкоголя.       Даже не попытался.       И выглядел сейчас таким виновато-пристыженным, словно кого-то ебало его мнение сейчас. Будто ничего не случилось. Просто недоразумение.       — Иди уже просто в пизду, а? — выдохнул Тей, не ощущая в себе сил на то, чтобы всерьёз ему въебать. Возможно, таблеток стало слишком много, но он был даже рад, что они плавали, растворённые, в крови, иначе кто-то бы действительно пострадал.       Марк, словно привыкший слушать подобные слова, даже не пошевелился. Виноватое выражение никуда не делось, как и упрямое желание повторять то, что никто не хотел слушать.       — Я правда сожалею, что сделал это с тобой. Я понимаю, что должен был…       — Захлопнись нахуй! Мне совершенно похуй, что ты там насочинял про себя, про меня, про кого угодно, и… А, блядь, в пизду.       Он резко вскочил с места, не желая даже пытаться что-то объяснить, широкими шагами зашагал в сторону выхода. Марк, кажется, что-то сказал, хотел остановить, но промелькнула резонная мысль: если бы он действительно хотел, чтобы его выслушали, воспользовался бы своей ёбаной магией.                     К утру Тей наконец понял, что палата блокировала энерголокацию и, вполне возможно, другие виды магии тоже. Он не ощущал себя полностью отключённым, однако неполная, непривычная картина движений людей вокруг вызывала лёгкое головокружение, словно мозг тянулся, пытался уцепиться, но срывался и всё никак не мог понять, чего не хватает, отчего находился в состоянии паники, будто тело стало неправильным. Таблетки прибивали и это ощущение, так что Тей понял: наверняка и они вносили вклад в испарение из головы целой реальности. Он не мог вспомнить, как было раньше, но столько всего могло поменяться за годы. Таблетки продолжали придавливать к кровати и, если бы не сраные встречи, Тей бы не поднимался. Было похуй, хотелось спать большую часть времени, но он больше не пытался сломать кому-нибудь лицо, и это шло на пользу отношениям с Грызуном.       Тот, естественно, нихуя не затыкался, ведь «им так повезло», но Тей даже не слушал. Его разбудили слишком рано чёртовой капельницей, и он лежал с закрытыми глазами, пытаясь уловить остатки движения, что размытыми пятнами плыли по коридору.       Он не думал об этом раньше, не думал, что окажется в такой ситуации, однако ужасно скучал по энерголокации. С ней было… спокойнее. Безопаснее. Он точно знал, кто и когда собирается подкрасться — внезапные появления людей не пугали. Однако сейчас… он вздрагивал, когда кто-то случайно задевал локтем в столовой, проходил мимо, появлялся в поле зрения, словно из ниоткуда выскакивал за спиной. Как Грызун. Именно потому он продолжал раздражать, даже после того, как почти получил по морде.       Всё бесило, но сил, чтобы беситься, не было.       И чтобы вставать тоже.       Пятно медсестры с помехами вплыло в палату, громким, непозволительно низким для женщины голосом оглашая:       — Фербер, доктор Зелигман вызывает на беседу.       Никуда идти Тей не хотел и не собирался, однако… выбора никто не предоставлял.                     Терапевт в кабинете с тем же приятным глазу мягким и тёплым антуражем смотрел настороженно. Утром Тей случайно заметил своё отражение в зеркале, куда боялся заглядывать несколько дней: осунувшееся, уставшее, со впавшими глазами и сероватой сухой кожей, которая словно вот-вот готова была треснуть, пуская по лицу кровавые реки. Поэтому он не удивился, что Терапевт смотрит обеспокоенно. В их искреннюю обеспокоенность нихера не верилось, но играть по правилам Тей потихоньку учился.       — Вы, кажется, выглядите чуть лучше, — улыбнулся Терапевт.       — Ага, — кивнул Тей саркастично. — Гора таблеток идёт на пользу. Ещё бы руки не тряслись — было бы волшебно.       Терапевт кивнул с таким лицом, словно принял информацию к сведению, и тут же перевёл тему. Кто бы сомневался.       — К вам приходил посетитель, — кивнул Терапевт на свой планшет. Что там написано, было не разобрать, но Тей видел, как персонал строчит бесконечные тексты, описывая каждый чих пациентов, так что не сомневался: про него настрочили достаточно.       — И? — поднял бровь он.       — Всё же у вас есть друзья, которые о вас беспокоятся.       — Он не мой друг, — отрезал Тей. Почти сразу жалея, ведь Терапевт зацепился за интонацию.       — Персонал сказал, что ваш друг приходил извиняться.       — Конечно же, персонал всё знает.       — Люди не извиняются перед теми, на кого им плевать, выражаясь вашими словами.       — Вы плохо знаете людей.       — Думаете? — улыбнулся Терапевт, ни капли не задетый. Это в нём бесило больше всего. — А вы знаете людей?       — Достаточно.       — Достаточно, чтобы не позволять им узнать вас? Мы с вами не смогли обсудить на первой встрече, что произошло между вами и вашими друзьями.       — Почему я вообще должен это обсуждать?       — Ваше подсознательное стремление к аутоагрессии.       — Чего?       — Алкоголь, — начал загибать пальцы Терапевт, — наркотики, драка и… причина вашего попадания сюда — физические аспекты. И, как вы сами сказали, вы оттолкнули всех своих друзей — психологическая сторона. Грубо говоря, вы делаете себе больно. Возможно, наказываете себя за что-то, возможно, думаете, что заслужили это.       — Я не… — начал Тей, ощущая желание спорить и защищаться. Он сложил руки на груди и отвернулся, заставляя себя замолчать, пока не сказал чего-то, о чём пожалеет.       Терапевт коротко вздохнул.       — Я предполагаю, из того, что описал персонал о вашем свидании, что вы не из тех, кто слушает, что им говорят.       За слово «свидание» Тей уже не цеплялся так остро, осознавая, насколько идиотской была реакция в первый раз.       — В честь чего я должен кого-то слушать?       — В этом есть доля правды. Исходя из вашего анамнеза, кажется, вы привыкли решать проблемы самостоятельно, а не ждать, когда ситуация изменится. Конечно, вам не нравится, когда вам говорят, что делать, но…       — А кому это нравится, скажите?! Моя жизнь по пизде поехала с тех пор, как в ней появился этот, выражаясь вашими словами, «друг»! Какого хуя я должен его слушать?!       — Вы можете послушать меня? — поднял спокойный профессиональный взгляд Терапевт. Голос его даже не дрогнул — очевидно, он был привыкший к подобным выходкам. Тей внезапно сдулся, утопая в кресле, и нахмурился, молча ожидая продолжения.       — Что я хотел сказать, так это то, что люди не желают вам зла, когда хотят с вами поговорить. Не всё, что говорят, полезно, и иногда не стоит принимать близко к сердцу…       — Я вообще не вижу в этом смысла.       — Однако… Что вы потеряете, если послушаете, что хочет сказать ваш друг? Вам не нужно следовать…       — Мне похуй, что он хочет, — огрызнулся Тей, ощущая, как от внезапно проскользнувшей в голове мысли сжалось горло и спёрло дыхание. Он выдохнул сквозь сжатые зубы: — И он не придёт больше. Нахуя ему приходить?       — Как я уже сказал, вам не нужно действовать. Просто послушать. Иногда можно узнать очень многое, о чём вы даже не думали, если позволите другому договорить то, что он хотел сказать. Попробуете? — улыбнулся Терапевт, что нихера не успокоило.       — Это не имеет смысла, если он не придёт.       — Думаете, ваш друг такой же упёртый, как и вы?       — Я… понятия не имею. Думаю, что он отбитый на голову.       — О-о, такие обычно не сдаются так просто, — хохотнул Терапевт. Нихера не смешно.       Однако дышать почему-то стало чуть легче.