Фитиль загорается

There should be nothing I can't take

But the littlest things still make me break Citizen Soldier ”Bulletproof”

"You're growing so much", that's what they say

But I'm starting to crack and lose my faith Citizen Soldier ”Bulletproof”

                    Утром Тей едва продрал глаза, обнаруживая себя наполовину забравшимся на Марка: нога лежала сверху, почти заплетаясь голенью, рука обхватывала за плечи — и он легко шевельнул ею, кончиками пальцев проводя осторожные линии по задней поверхности шеи. Марк что-то фыркнул и зарылся носом в грудь, будто замерзающий кот.       Климат-контроль, о существовании которого он узнал в этой квартире, не позволял просыпаться утром от жары, умирая в луже пота, а Тей уже корнями врос в квартиру и не представлял, зачем уходить, когда и здесь хорошо кормят.       Он осторожно отодвинулся, заглядывая в спящее лицо; без привычно серьёзного или нахмуренного выражения Марк выглядел совсем молодо, безобидно и даже слегка беззащитно — хотелось обнять его, как вчера, и долго шептать, что всё будет хорошо и никаких проблем не существует. Тей не представлял, сколько ему в самом деле лет и каким вариантом летоисчисления считать, потому даже не пытался вдаваться в подробности, но спящим он казался маленьким и совершенно домашним — захотелось протянуть руку и погладить, приглаживая торчащие пряди.       Не выдержав, он коснулся пальцами чёлки, зачёсывая её назад, но она тут же упала на лоб, не желая держаться, нос рефлекторно сморщился. Тей тихо усмехнулся, повторяя такую же бесполезную попытку.       Вчера Марк сказал, что хочет прекратить думать, и Тей сделал всё, что было в его силах, хотя был уверен: физически не сможет сделать что-то такое же невероятное, как Марк в тот раз, и получит в результате неловкую усмешку, намекающую, насколько его познания в хорошем сексе ограничены и что он вообще-то так себе специалист.       Но ничего подобного не случилось. Марк не смеялся, а лишь смотрел влюблённым плывущим взглядом и позволял делать что вздумается, шепча нежные глупости и притягивая ближе, оставляя на коже алые пятна. И до сих пор не кусался.       От этого в животе сворачивался тёплый ком. Довольный ком. Уверенный в себе ком.       Тей не думал раньше о чужом удовольствии, но с Марком не получалось иначе. Хотелось сделать всё, чтобы он стал зависимым, не мог выкинуть из головы воспоминания, чтобы вернулся — «обязательно», как и сказал.       Потому что сам он уже добрался до такого уровня неадекватности. Смотрел на спящее лицо и пытался понять, что будет делать, когда откроет глаза и никого не увидит, когда будет просить Коржика сделать только одну кружку чая, когда шутки Люми станут неловкими, потому что это Марк склеивал их и мог остановить перегибы с юмором.       И вот это было… он ещё не знал как, но уже больно. И не представлял, что будет дальше.                     «После обеда» из требований матери Марка совпадало с пятью с половиной часами утра для Альбина, Тей вызвался провожать до станции. Никогда на ней не был и едва переступил границу портала, что вёл сюда с поверхности, понял, что и немногое-то терял: орбитальная станция Альдогоста представляла собой забитую людьми под завязку, шумную, кишащую яркими рекламными вывесками локацию, которая была даже хуже, чем Мерцающий квартал.       Энерголокация еле справлялась с тем, чтобы разделять потоки людей, и всё смешивалось в такой шум, что от него почти мгновенно начала гудеть голова. Или это снаружи ужасно гудело.       На станции были окна — Марк сказал, что были, — но их закрывали ставнями, когда снаружи становилось слишком ярко, так что Тей даже не смог поглазеть на космос или планету издалека.       Через шумную толпу по указателям они двинулись следом за бесчисленными толпами людей. Тей молча следовал, потому что перекрикивать шум было последним, чего хотелось, и что-то тянуло под ложечкой — что-то неприятное. Он не мог до конца понять и объяснить. Хотелось по-дурацки вцепиться в рукав и никуда Марка не пускать. Будто его собирались сожрать на идиотском Эгиосе, куда они все так стремились.       Тей даже не знал ничего толком про закрытую столицу, чтобы делать выводы, но какая-то подсознательная часть — интуиция или шестое чувство — говорила, что ехать туда — плохая идея. Но тему поднимать не пытался, потому что и не стоял вопрос «ехать или нет».       Станция Альдогоста оказалась одной из основных пересадочных на пути к Эгиосу, потому располагала отдельным коридором и посадочной зоной для тех, кто отправляется в столицу. Народа здесь собралось в разы меньше, и Тей едва заметно выдохнул, ощущая, как энергия перестаёт рябить пёстрыми вспышками — люди вокруг обладали магией, и следы от них смешивались в голове в такую кашу, что разобрать, где заканчивается один и начинается другой, он мог с трудом. Или… быть может, дело было в вене, про которую он читал на карте, той самой, что проходила здесь и вела куда-то дальше в сторону Эгиоса.       Тей не знал, как вообще должен воспринимать нахождение в огромном энергетическом потоке, будучи не защищённым атмосферой или магнитными полями, но чем дольше стоял на станции, тем сильнее пульсировала голова, и потихоньку боль становилась невыносимой. Хотелось стиснуть виски, что он и сделал, попробовал помассировать, но не помогло.       Они заняли место в углу, ожидая, когда откроется проход к космолёту. Марк окинул обеспокоенным взглядом.       — Ты в порядке?       — Наверное? Голова раскалывается от этого места.       — Здесь шумно.       Тей кивнул, будто это могло что-то пояснить. Станция действительно гудела, и здесь, где было меньше народа и шума от рекламы, чётче ощущалась пульсация… или это всё же была вена?       — Ты слышишь этот гул?       Марк покрутил головой, пытаясь понять, о чём речь, затем прикрыл глаза.       — Немного.       — У меня от него сейчас точно башку разорвёт. Как вы вообще можете постоянно здесь находиться?       Марк слегка мазнул пальцами вдоль запястья. Тей вздрогнул и дёрнулся в сторону, сощурился настороженно и предупредительно. В ответ получил кривую улыбку, натянутую на лицо, словно маска, за которой пряталось что-то, о чём не стоило спрашивать.       Он медленно выдохнул, решая забить и перевести тему.       — Запишешь мне прикольных видосов с бухими богачами?       — Там нет никаких богачей.       — Ну неважно, просто бухими важными эгианцами, — Тей пихнул в бок локтем, слегка посмеиваясь. Марк совершенно не оценил шутки, медленно выдыхая. Затем поднял взгляд. Странный. Непонятный.       — Я бы хотел взять тебя с собой.       Тей фыркнул, отворачиваясь, ощутил, как мурашки пронеслись по спине.       — Не начинай. Я испорчу всё веселье.       Марк хихикнул. Глупо и по-детски.       — Я был бы в восторге посмотреть на это.       — В следующий раз. Когда отправим туда Сору, я завалюсь к тебе в гости, и даже силой не выгонишь.       — Скорее Соре придётся звать нас обоих.       — Да ладно тебе. Я бы на твоём месте давно забил и жил бы своей жизнью.       — Ты не на моём месте.       Голос заметно похолодел. Тей кивнул, ловя эмоциональный фон, куда повернул разговор, и несколько поёжился. Работники как раз начали о чём-то переговариваться: кажется, космолёт закончил стыковку или заправку, или что ещё он там должен делать на станции.       — Забей. Удачной поездки и всё такое.       Уголки губ Марка слегка дёрнулись, затем он обернулся, размышление отразилось на лице, будто он не знал, стоит ли делать то, что задумал. Тей в ожидании насмешливо поднял бровь, а затем резко выдохнул, когда его сгребли в охапку, сжимая так сильно, что рёбра почти заныли.       Он усмехнулся, похлопал по лопаткам и слегка рассмеялся на ухо:       — Так точно некому будет доставать тебя звонками. — Хватка лишь усилилась, Тей захрипел: — Серьёзно, задушишь же!       Но вместо того, чтобы отпустить, Марк обвил руками талию, укладывая голову набок на плечо. Тепло окутало, приятное и усыпляющее, и даже голова вроде немного успокоилась. Тей сделал глубокий вдох, словно пытался запомнить аромат, и ощутил, как загорелось лицо, когда он поймал мысль, что всерьёз об этом думает.       Кто бы рассказал раньше, что до такого дойдёт, он бы в голосину ржал, серьёзно. Но сейчас уже смеяться не хотелось. Хотелось, чтобы объятия не заканчивались, никто никуда не уезжал и не было ни тупого робота с красными диодами, ни Цветных, ни проблем.       Он тихо выдохнул, заставляя себя разжать руки, поднял их, скользнул по плечам, сжимая, заглянул в глаза.       Марк выглядел так, словно думал о чём-то похожем. Словно никуда не хотел ехать.       — Если не вернёшься, я сам тебя притащу обратно.       По лицу напротив расползлась кривая улыбка, глаза блеснули.       Шлюз на фоне щёлкнул, персонал начал объявлять посадку. Тей вздрогнул, внутри что-то остро кольнуло и больно сжалось. Он неосознанно стиснул пальцы сильнее, затем осознал это, силой заставляя себя отпустить.       Сделал шаг назад, ловя ощущение, что это последняя встреча. Оно сдавило глотку, но он попытался вытолкнуть идиотские мысли из головы, пока они не захватили.       Марк сделал лишь хуже, отвечая с лёгкой улыбкой:       — Будешь спасать, как принцессу из башни?       Тей неловко растянул губы, не зная, что ответить, потому что внезапно осознал, что ни башня, ни дракон, ни, быть может, сама принцесса ему не по зубам.                     На поверхности голова прошла — Тей списал всё на ужасный механический гул станции и шум толпы с орущими рекламными баннерами.       А проблемы, как бы ни хотелось, никуда не делись. Смену поставили на утро — она прошла обычно. Никто не протаранил головой стол или стену — одно это стоило считать огромным достижением. К десяти часам он нашёл в себе наглость позвать Паука на квартиру, принадлежавшую ему весьма сомнительно и, кажется, только на треть, но из-за того, что он отдал Люми деньги, находиться в ней стало чуть спокойнее: создавалось ощущение, что теперь у него хотя бы есть на это право.       Паук с сомнением оглядел стоящую на кофейном столике Руби и приложил пальцы к подбородку. Руби даже диодов в его сторону не двинула, продолжала сверлить избранного любимчика, а он сверлил механическое гладкое тело в ответ.       — Йенс, блядь, прислал мне кучу книжек, а я нихуя не понимаю ни одну из них.       — Они довольно занимательны… — Тей метнул разозлённый взгляд, Паук тут же сменил курс: — Но я понимаю, что в них больше теории, чем практики.       — Я скоро смогу нарисовать карту сраных вен по памяти.       Тей подхватил планшет, открывая страницу, где автор в подробностях рассказывал, какие вены проходят через Альдогост — с номерами и названиями — но это не давало никакой полезной информации. Книжка не рассказывала, как научить робота видеть их, когда сам нихуя не знаешь, как их видеть.       Паук заглянул через плечо, забрал планшет и приблизил один из рисунков, всмотрелся, листнул на следующую страницу. Тей наблюдал, ожидая внезапного озарения.       — Может быть, мы можем попробовать загрузить в него более подробную карту?       — Йенс сказал, что вены на поверхности непостоянные и на них не делают карту.       — Но эти крупные всё равно пронизывают планету, — он ткнул в точку, подписанную «Альдогост» на одной из линий карты. — Если нам надо избегать «частной территории», разве это вообще возможно, когда мы находимся внутри этой самой «частной территории»?       Тей закрыл руками лицо и с силой провёл по нему, простонал отчаянно:       — Я нихуя не понимаю. Это какой-то пиздец. Что этот придурошный Йенс имел в виду под «поговорить»? Как я, блядь, могу поговорить со сраным роботом? Как те, что у Ларса? Пиликая ёбаными кодами?       Паук продолжал глядеть в карту, словно тоже надеялся на озарение. Тей сполз по дивану, смотря на Руби с чистой ненавистью. Внутри тряслось желание выкинуть робота нахуй или разбить его к херам, но останавливала мысль, даже несколько мыслей. Во-первых, робот ему не принадлежал, во-вторых… Руби не была виновата в том, что он нихуя ни с чем не справляется.       — Я поговорю с Электриком. Или с Ларсом. Посмотрим, что они скажут.       — С Ларсом? Вы успели стать лучшими подружками?       Паук нахмурился. Затем легко усмехнулся.       — От подружки слышу.       Неуверенно. Словно почву проверял.       Тей подарил в ответ подзатыльник, но отчего-то совершенно не сильный. Паук потёр затылок, оскорблённый непониманием невероятно смешного юмора.       — Я ему помогаю, а он…       — Не ной. Заслужил.       — Ладно-ладно. — Затем тихо добавил: — Сам первый начал.       — Я могу и продолжить.       Паук хмыкнул, обвёл взглядом комнату, неловко и неуверенно обернулся, смотря на застывшего в зарядной станции Коржика — он часто проводил там время, когда никому не требовался.       — Что, — заметил Тей, — хочешь с ним пообщаться?       Паук склонил голову, вновь отводя смущённый и непонятный взгляд. Словно Коржика он хотел разобрать, а не пообщаться с ним.       — Ты не пробовал его попросить поговорить с… Руби?       — Ага. Он сказал, что модель не поддерживает связь. Или типа того. Она не для психотерапии создана, чтобы вести долгие беседы.       Паук кивнул, снова оглянулся на робота, и причина его странного поведения стала кристально ясна.       — И… как ты тут справляешься?       Тей удивлённо моргнул.       — С чем? С двумя роботами за раз?       — Я имею в виду в целом. Но и с этим тоже.       — Коржик удобный. Пока его не тянет «балансировать эмоциональную атмосферу квартиры». Вот он-то точно был кем-то заточен на беседы.       Паук в непонимании вскинул бровь. Тей слегка обречённо выдохнул.       — Он надоедливый. А иногда намеренно путает вещи и таскает мне что попало. — Он подцепил воротник футболки. — Она даже не моя, но я с этим смирился.       Паук улыбнулся неловко, словно понял, что за бравадой Тей слегка лукавил, а активные попытки Коржика окружить специфической заботой совершенно не разводили в груди приятного тепла.       — Звучит не так уж и плохо.       Нехотя Тей кивнул. Заботливый робот создавал атмосферу не просто так. Небось заметил, как он потерянно смотрел на кружку с рыжей собакой на столе, когда утром собирались на станцию. И будто не убрал её специально, когда Тей вернулся.       — А в остальном?       — Что в остальном?       — Ну…       — Тебе-то нахера эта информация?       — Не представляю тебя в отношениях. — Паук глянул на часы. — Вторая неделя пошла.       Тей скривился, раздражённый локальной шуткой про «рекордные три недели» его отношений. И что кто-то за этими цифрами следил. И… откуда Паук вообще считал? С того дня, когда они ходили искать Ларса, с выписки?       — Третья. И никто ещё никого не убил. Та сумасшедшая сама бы больше трёх недель не продержалась. И… — он выдохнул, — это было несерьёзно всё.       — А сейчас?       — Блядь, ты нахуя такой дотошный?       — Любопытно.       Тей прищурился, ловя внезапное озарение.       — Вы делаете ставки, — прошипел он.       Глаза Паука округлились, он почти замахал руками, пытаясь убедить, что это не так, но под тяжёлым взглядом стушевался.       — Я ставил на больше трёх недель.       — Охуенно. Я, блядь, в восторге, что все опять в курсе и считают мою жизнь приколом.       — Это не так…       — Да так, не так — похуй. — Он откинулся на спинку и сощурился, смотря с той долей угрозы, что всегда работала. — Половина денег — моя.       Паук не сопротивлялся.                     Ближе к концу дневного рабочего Марк написал, что ужины с родителями его убивают, однако стабильный короткий эгианский день — лучшее, что случалось за последние годы, но в итоге он не смог нормально выспаться из-за сбитого режима. Тей забил в поиске посмотреть, что происходит с сутками на идиотском Эгиосе, и выяснил, что ничего. Не было на Эгиосе ни времени суток, ни сезонов — вечные стабильные тёплые сумерки и фиктивное разделение на равные части, чтобы люди успевали отдыхать между работой. Ничего другого, впрочем, от искусственной планеты он и не ожидал — произведение, блядь, инженерного искусства, настолько идеальное, что даже не сдвигается с орбиты и всегда смотрит на звезду одной стороной. Чем не повод хвастаться?       Марк ничем не хвастался: кидал фотки дома — Тей не спрашивал нахуя, но всматривался в детали, пытаясь представить, что происходит внутри, какие люди там живут и какой быт строят. На Эгиосе было стабильно тепло, и сумерки на фото напоминали закатный полумрак с невероятно равномерным оранжевым освещением. Дом состоял из открытых галерей с рельефными каменными колоннами и развешанными между ними цветами в горшках; разноцветные скульптуры располагались вдоль стен или меж колоннами, занимали места в углу почти на каждой фотографии — Тей даже не сомневался, что увидит что-то такое: пафосное и чрезмерное.       Отвечать было нечего: новостей не появлялось — и он только задавал вежливые вопросы, пытаясь делать вид, будто никакое одиночество его не трогает. Как и то, что Коржик таскает чужую одежду, чтобы утешить. Что Паук шутит про «три недели» и не уверен, сможет ли выиграть ставку. Что Руби продолжает сверлить взглядом, но понимания не приходит. Что Люми начала подозрительно поглядывать, но до сих пор ничерта не сказала, чего хочет.       Был ли смысл что-то такое писать? У Марка там ведь свои проблемы, которые он едва вывозит и без чужого нытья.       К вечеру смотреть на фотографии надоело, внезапно захотелось хотя бы услышать голос. Тей достал наушники, нажимая кнопку вызова. Марк сбросил. Обида откликнулась болью, но следом Коржик влетел в спальню, даже не стучась, радостно оповещая о звонке, и она растворилась.       Вздохнув, Тей откинулся на спинку кровати, пытаясь устроиться так, словно не ожидал звонка, ощутил, насколько тупо и по-идиотски волнуется.       Коржик запустил видеоряд: сначала вместо лиц мелькнули трясущиеся колонны и что-то красное, раздался шум, похожий на шуршание ткани о микрофон.       — Да поставь ты его! — возмутился незнакомый голос, а следом пронёсся сдавленный смех. Уже знакомый. Теплом и неловкостью сдавило горло, но Тей попытался сдержать выражение лица неизменным. Изображение болталось ещё какое-то время, затем мелькнули лица: Марка и кого-то другого; чьи-то татуированные руки вцепились в камеру. — Отдай уже, раз не умеешь нихрена!       Вновь раздался смех, и, наконец, камера замерла, показывая неадекватно огромный диван, покрытый чем-то похожим на багровый бархат, цветные подушки с геометрическими узорами и деревянный поднос в самом центре, где — как Тей и представлял себе отдых в подобных хоромах, — стояли пустые бокалы и ваза с фруктами: веточка, напоминающая виноград, торчала сверху, наполовину съеденная. Марк развалился на диване звездой и глупо улыбался, пытаясь держать голову, но тут же опускал обратно, посмеиваясь.       Тей нахмурился. Не то чтобы завидовал, но мысль, что он-то там хорошо проводит время… выдохнул, пытаясь не думать.       Незнакомый парень вошёл в кадр, босиком забираясь на диван, и пихнул Марка ногой. Тей всмотрелся в крупные чёрные линии татуировок, покрывающих практически всю кожу, что было видно из-под лёгкой майки и завернувшейся штанины. Часть татуировок напоминала птиц.       — Вставай давай, сам хотел звонить.       Марк недовольно что-то буркнул, поднимаясь на локтях, взгляд с трудом фокусировался на чём-то, что снимало.       Тей прыснул со смеху.       — А это безопасно — набухивать человека с такой магией?       Татуированный подхватил Марка за запястье, что безвольно повисло, и потряс его рукой.       — Я знаю, как обуздать этого жеребца.       На запястье мелькнул браслет. Тей не видел точно, но предположил, что примерно такими же полиция сковывала его при попытке ограбления того самого дома. Поёжился от мысли, что Марк позволил кому-то использовать на себе такие штуки. И напиться в зюзю. Кем бы ни был Татуированный, он вызывал раздражение. Хотелось сделать что-то непоправимо ужасное.       — Ты кто такой?       Татуированный толкнул Марка в бок, тот сдавленно рассмеялся, словно был уже не здесь.       — Представляй давай, умник!       — Что? Я думал, тебя каждый знает.       — Точно. Особенно те, кому ты безостановочно строчишь сообщения.       — Никому я… ничего не строчил.       Марк всё же поднялся, наконец сел и глупо улыбнулся.       — Привет.       Тей кивнул, не ощущая ни малейшего желания говорить с ним. Но пытался бороться с эмоциями. Терапевт говорил: дать им паузу, дать им время, не действовать в соответствии с эмоциями, как только они появляются. Предпочёл молчать, потому что конкретно сейчас это нихуя не работало.       — Это Анри, — он кивнул на Татуированного, что завалился рядом, подпирая голову рукой и принимаясь отламывать небольшие ягоды от чего-то, всё больше напоминающего ветку винограда. — А это Тей, — кивнул Марк в сторону камеры.       — Будем знакомы, — хмыкнул Татуированный, ни капли не заинтересованный, затем ухмыльнулся и пихнул Марка в бок. — Он здесь всего два дня, а я про тебя знаю больше, чем про него. Что ты с ним сделал?       Тей притворно ткнул в себя чуть дрогнувшим пальцем, делая удивлённое лицо. Марк на изображении расплылся в довольной улыбке.       — Неправда.       — Правда.       — Это ты у нас второй кандидат на свадьбу, господин младший брат жениха.       — О, какими картами раскидываешься! Ты бы тогда карге сказал, что уже занят, и она бы мгновенно заткнулась с невестой. Орала бы только как сумасшедшая, что ты развалил наследие и опорочил предков. Ох, Духи, я бы посмотрел.       Татуированный рассмеялся. Тей ощутил, как кольнуло в сердце, а затем оно забилось как сумасшедшее, зацепившись за то, за что следовало. Он прошептал низким, почти угрожающим голосом:       — Невестой?       Глаза Марка округлились.       — Блин, это не то, что ты подумал. Просто прикол. Анри, серьёзно, иди в жопу, кто тебя за язык тянул, блядь?       Тей про себя усмехнулся, ловя ехидную мысль: как долго Марк притворялся там хорошим воспитанным мальчиком, который ни в коем случае не матерится? Но мысль продержалась недолго, залитая пульсирующим осознанием, что это вовсе не «просто прикол».       Татуированный вскинул руки в жесте капитуляции, затем обернулся на камеру.       — Внутренние шутейки, не бери в голову.       — Я так и понял, что вы охуенные друзья, ага, — вырвалось слишком резко. Он ощутил, с какой грустью уставились на него пьяные глаза Марка.       — Да не волнуйся ты так. Отыграет примерного сына на свадьбе брата и вернётся к тебе.       — Я не с тобой говорил.       — Ой, — Татуированный притворно прикрыл рот ладошкой, — грозный парень.       Затем он поднялся, подхватывая бокалы.       — Я вас оставлю. С него всё равно хватит. Было приятно познакомиться, в следующий раз приезжай с ним вместе — карга точно будет в восторге.       Татуированная рука помахала в камеру, затем что-то прилетело Марку в руки, тот неловко поймал предмет, мелькнувший стальным блеском.       Тей пристально всмотрелся и прищурился. Не был уверен, что связь передаёт все грани разочарования, злости и… грусти тоже. Но последнее он показывать не собирался.       Марк опустил взгляд на предмет, затем сжал его в руках, поднимая щенячьи извиняющиеся глаза. Плывущие, они смотрелись уморительно, но желания ему верить не вызывали ни капли. Однако голос звучал куда более трезво и осознанно:       — Я её даже не видел. И не собираюсь жениться на девушке, которую выбрали мои родители и которую я не видел. Это же просто…       Тей кивнул, но не нашёл, что сказать, чтобы не вылить тонну обвинений в… чём-то. Он не решил, в чём именно Марк виноват: что веселился без него, что позволял кому-то цеплять на себя ограничивающие магию наручники, чтобы набухаться без последствий, или что незаметно внезапно обзавёлся сраной невестой меньше чем за сутки!       — Я не вру. Я же обещал не врать, помнишь? — Глаза заблестели, он придвинулся ближе к камере. — Скажи что-нибудь.       Тей опустил веки, выдыхая. Затем сделал глубокий вдох. Злость бурлила и пыталась вырваться наружу, но он пытался сдержать её внутри. Стиснул зубы.       — Я не знаю, что тебе сказать.       — Я здесь только ради Церемонии, а потом вернусь, — раздалось на удивление спокойно. Затем что-то щёлкнуло. Тей открыл глаза, отмечая, что тот предмет со стальным блеском был ключом от наручников. Глаза на проекции плыли и блестели уже, кажется, не столько от алкоголя, лицо потемнело, уголки губ опали под тяжестью гравитации или невыносимых эмоций. Тей ощутил укол вины, что расстроил Марка тем, что расстроился сам.       Хотелось его обнять, сказать, что плевать он хотел, что там за планы у него за спиной строятся, и в то же время — вспылить, высказать всё, что думает про богатых столичных мальчиков в родовых поместьях, а потом больше никогда не отвечать на звонки.       Тей выдохнул.       Терапевт бы сказал, что это всё нездоровые механизмы самобичевания или то тупое стремление сбежать, пока не сделали больно. Он теперь умудрялся и сам это понимать, а потому выдохнул, пытаясь звучать спокойно:       — Вернёшься — расскажешь.       Изображение с другой стороны вселенной дрогнуло и изменилось, отображая лёгкую улыбку.