Порох на крыльях

      Люми тут же припала к стене.       — Эй! А ну успокойся! Сделай то, что сделала до этого! О вселенная, не думала, что ты так грязно ругаешься… Ох! ФУ, ПРЕКРАТИ! — заорала кобыла на стену.       Голос сестры затих, но в повисшей тишине ее внимание отвлекло что-то скользнувшее на боковом зрении. Игра тени и света? Она обернулась. В игры теней и света она не особо верила — это оправдание трусливых. Если взгляд уловил движение, значит, оно там было. Лучше проверить и перепроверить, чем получить в спину или в затылок.       — Так. Эй ты, там, ты это… Не думай… Ты знаешь, сколько я мертвых душ повидала? Тысячи их было, и если это понибудь, выходи, — кобыла вздохнула, тоже выругалась, хотя более галантно, чем сестра, и пошла к месту, где ей привиделось движение. — Найду — узлом завяжу, шутник хренов! — белая, оскалившись, уверенно шла до момента, пока не наступила на пластину, и, крича что-то о половых отношениях, улетела в яму.       Люми упала на дно. Огонек погас, но тут же воссиял вновь. Что-то бубня под нос, кобыла поднялась и осмотрелась.       — Уф… Великолепно, разделяй и властвуй, да? Не тех ты кобыл пугаешь, мелкая гадость, — она осмотрелась. Найдя круглое отверстие, с осторожностью сунула туда дуло ружья. — Лучше пусть отрубит ствол, чем копыто… — поворошив там и не добившись никакой реакции, она осмелилась сунуть туда копыто, моля создателя, чтобы его не отсекло или, чего еще доброго, не пронзило сотней ядовитых игл. Однако внутри она нащупала лишь пустоту. Извернувшись копытом, она что-то задела, и стена, вновь недружелюбно зашуршав, перенесла ее на другую сторону.

***

      — Твою мать! — ругалась Мищ в полутьме, ища угрозу и пытаясь сообразить, почему до сих пор было темно, а потом вдруг стало еще темнее. — Что она там сказала делать? То, что сделала до этого? — кобыла дернула за гобелен так, что захрустели и затрещали нити, и ее с резким поворотом ловушки вернуло на место. Однако Люми не было… Была лишь темнота. — Да ты что, издеваешься? — скрипя зубами, сказала озлобленная кобыла.

***

      — Держатели факелов в виде… копыт… Оригинально, — заключила Люми, проходя дальше, однако прислушиваясь к звукам. — Мищ! — крикнула она, но ответа не последовало. Завернув за угол, она попала в зал со стойками для доспехов. — О… — потупив взгляд, проронила белая. — Злобные мордахи… Значит, вот как выглядели их доспехи, — она аккуратно сняла один из шлемов. — Ну, то, что тут нет скелетов и одержимых доспехов, которые бы мне пришлось уничтожать, уже радует…

***

      Мищ же, в свою очередь, бродила уровнем выше, явно злее, чем прежде. В конце концов она набрела на коридор, который закончился входом в библиотеку.       — Люми, ты тут? — спросила она, хотя даже не догадывалась, что старшая сейчас осматривает доспехи этажом ниже.       Глаза вполне привыкли к темноте, так что Мищ спокойно шла, взглядом осязая силуэты. Нет, она не испытывала страха — не думаю, что темный замок может напугать кобылу, которая побывала в местах и похуже. Просто… тот факт, что они разделились, ее нервировал и волновал, а Мищ, когда волновалась, довольно сильно злилась, дабы эмоции не давили на нее. «Лучше гореть, чем быть раздавленным», — говорила она.       Библиотека — находка весьма желанная, но в данной ситуации совершенно бесполезная. Синяя кобыла вышла из прохода в коридор, в котором обнаружились ночное небо и библиотека, которую кобыла приметила и постаралась запомнить путь к этому месту. Можно было бы и сейчас взлететь к небу и дождаться сестру снаружи, но возможно, с Люми что-то стряслось и они были не одни? Не просто так она пропала! Это ей совершенно не свойственно. Так что, хмуро проверив свое снаряжение, кобыла двинулась вглубь через боковой проход, предположительно для прислуги, спустилась уровнем ниже.       — Тысяча морских желудей, неужели я правда спускаюсь еще ниже? — бубнела Мищ под нос. — Если это ловушка, я выгляжу как тупая героиня книжек, которая неминуемо спускается к верной смерти в попытке спасти сестру. Проклятье… — синяя фыркнула, копнув по каменному полу, выглядывая из прохода вправо, и потом ее ослепило, когда Люми вышла из-за угла.       — Ох, Мищ! Наконец-то! — сказала белая, облегченно вздохнув, и если бы не этот голос сестры, источник света получил прямо промеж глаз, потому как младшая была на взводе и напряжена. — Я думала, придется всю ночь тут ходить, искать выход…       — Так… а чего бросила-то меня, я не поняла? — спросила Мищ, недовольно копнув землю, стараясь унять дрожь. Признаться, Люми ее напугала, ослепила в моменте, даже дезориентировала.       — Я наступила на ловушку, и меня кинуло уровнем ниже. Спасибо, хоть не переломала себе чего, — ответила та, крутнув головой. — Но тут что-то все-таки есть, я один раз видела… Хотя я не уверена, что это не игра света от моей магии, но что-то по боковому зрению скользнуло. Я, обернувшись, пошла туда и наступила на напольную плиту. Возможно, оно заманивало меня — я не знаю. Но прямого контакта не было, — синяя лишь крутанула глазами и развернулась. Белая поняла сразу, но возмущаться не стала. Это и правда выглядело максимально глупо что со стороны младшей, что со стороны старшей.       — Идем, там наверху есть библиотека, потом еще на ярус выше к тронному залу, и на выход — хватит с меня ваших этих замков. Если эта тварь тут и живет, то ее власть весьма ограничена, раз она так и не смогла тебе навредить, — заключила младшая, вернувшись в проход и ожидая источник света.       — Или это чья-то древняя шутка… — подметила Люми, хохотнув, проходя вперед и погладив сестру крылом по голове.       — Не отрицаю… Но меня раздражает это место. Хотя признаю, в библиотеку мы вернемся, только днем, — ответила Мищ, выдохнув, следуя за светом сестры.       — Конечно мы еще сюда вернемся. Тут есть доспехи, к слову, там внизу. А еще… странный коридор, увешанный стойками для факелов в виде копыт. У этих леди специфичные вкусы, видимо, были, — подметила старшая, держа ушки на макушке и приглядываясь за игрой своего света.       — “Недоприключение с нотами глупости” — вот как назовут это историки, — сделала вывод младшая. — Надеюсь, копыта не настоящие, а бутафория?       — Не трогала, не знаю. Меня больше интересует возможность прибрать те доспехи… — ответила Люми.       — Если им тысяча лет, не надейся на надежность. Скорее, все лямки и крепления истлели, и только стоит их тронуть, обратятся в пыль эти доспехи… — сказала младшая, и на этом диалог резко оборвался, так как обе затихли и примечали игру теней.       В конце концов они вышли к входу развалин и направились в Понивилль. По крайней мере, полетов им сегодня хватит, но небольшой казус в замке все равно иногда веселил обеих, когда они об этом вспоминали. Так что все это, очевидно, было не зря. 

***

      Селестия сидела у балкона. Регалии на сегодня были сняты до утра, игривая всезнающая улыбка тоже исчезла с ее мордашки. Сейчас она выглядела, ни много ни мало, разбитой? Опершись о стену, принцесса глядела на звезды каким-то пустым взглядом, в котором, однако, играла нота тоски, задумчивости и печали.        — Значит, она не пришла и сегодня? — спросил голос. Селестия набрала полную грудь воздуха, чтобы сказать что-то наподобие “уходите”, но запнулась и резко обернулась. Кирин спокойно стоял, ожидая ее внимания. Он принес что-то. Очевидно, опять пирожные от того пони скряги, который словно назло ненавидел ее и делал самые вкусные кондитерские изделия в Кантерлоте.       — Несмотря на все твои заслуги, не кажется тебе, что ты пренебрегаешь чем-то более личным, более глубоким, чем можешь себе позволить? — ответила принцесса со сдерживаемой резкостью, кирин покачал головой. Тон принцессы был тосклив, и читалось в нем больше раздражения, чем усталости. День был тяжелый, и это была тонкая игра на лезвии.        — Возможно, но я думаю, каждый в час печали заслуживает того, кто будет рядом. Прошло почти два месяца, получается? Чувствуется в воздухе эта атмосфера выдержанного ожидания. А ведь раньше так не было, — кобыла даже не соизволила ответить, но, выдержав паузу, сказала:       — Помнится мне, ты был тем, кто разрушает привычные рамки, выставляя себя за их пределы, да так искусно, что кантерлотская знать раскрывала рты в молчаливой зависти. И что я вижу теперь? Подхалимство? Зачем ты пришел сюда? Пожалеть меня? — она вздохнула, смотря на луну.       — Вздор. Жалость — яд, она убивает, — ответил он сухо. — Так что ничего подобного. Хотя я бы рад выслушать тебя. Но на нет и суда нет, — его магия желто-оранжевого цвета поставила около нее горячий чай и угощение. — Я вижу это из года в год, это ожидание. Каждый год оно съедает тебя все больше и больше. Уверен, это чувство давящей тоски миновало уже душу и носит физическую боль. Скажи мне, в чем я не прав? А сказать о своих чувствах некому… Ты знаешь, что выслушают тебя только лишь из-за благ, которые ты могла бы дать им в будущем. Разумная, так сказать, тактика, — он хохотнул, развернувшись и следуя к выходу. — Только мне блага ни к чему. Я делаю это потому, что… — он улыбнулся. — Потому что одной пони грустно. Надеюсь, пирожные будут вкусны. Сегодня я выбрал с акцентом на чернику и смородину, — на этом он закрыл за собой дверь.       Она опустила уши, смотря в небо. Конечно, он прав, эта ноша ожидания, ужас перед грядущим и то, что она вернется. Селестия сжала зубы, и губы ее превратились в тонкую линию. Луна вернется, и все решится. Опять… Опять бой? Она не уверена, что теперь ей хватит сил и мастерства противостоять Луне. В тот раз не хватило, а сейчас уж тем более. Кто ее спасет? Ее верная ученица? Возможно — она показала себя довольно сильной. Да что тут говорить, нужно ли ей это спасение? Старость. Она стара, невыносимо стара. Тысячелетие почти прошло. Нет. В этот раз она будет счастливой — кобыла вздохнула, напевая колыбельную для Луны. И она знала, что, увы, та ее не слышит.       Закончив свой почти ежедневный ритуал, она поднялась, однако, обнаружив тарелку с угощением от шута, потупила взгляд. Конечно, сложно было удержаться, да и потом сладкое хорошо помогает справиться с тоской. Сейчас она была наедине с собой и могла позволить дерзость съесть довольно вкусные пирожные, сделанные с любовью от кондитера, который ее презирал всей душой. Довольно странное сочетания эмоций испытываешь, поедая нечто подобное. Эдакое чувство неправильности происходящего. Однако кобылке это чувство понравилось, оно было… необычным? И, самое главное, никому и не вредило. Селестия улыбнулась и хихикнула от своих умозаключений, запивая смешок травяным чаем, а потом, закончив трапезу, легкий укол вины заставил ее виновато опустить уши. Этот странный кирин, который уже очень долгое время жил тут и выполнял не самую благородную работу шута. Хотя зачем бы шут вообще нужен? Миновали те времена, когда они были вообще нужны… Видимо, сейчас, по прошествии многих лет, кирин начал в чем-то ее понимать? Прожив столько лет, наступает момент, когда тебе уже не нужны блага, ты становишься выше этого? С этими мыслями она и заснула, бесцеремонно плюхнувшись в кровать.       Шут же шел по коридору довольный своей работой. Кирин был счастлив на самом деле, что смог развеять эту тоску. Селестия из года в год терзала себя мыслью о сестре, а сейчас… он видел еще и страх. Он видел возможности, отлив, когда судьба открывает скрытое в пучинах.       Жеребец не встретил никого по коридору, большая часть прислуги спала, в том числе и стража, которая зачастую умудрялась кемарить с открытыми глазами. Именно такой экземпляр кирин с интересом и не без удовольствия разглядывал вместе с его дружком. Достав черный карандаш, из тех, что плохо смывались, шут пририсовал пони монокль и забавные витиеватые усы над губами. Его дружок уже прыснул в копыто и, не удержавшись, засмеялся. Пони проснулся и, не поняв, что произошло, оглянулся, проморгался, встрепенулся, отчего товарищ уже катался по полу, и, увидев свое отражение в полированной до блеска колонне, попытался дать подзатыльник своему соседу по посту. А кирина и след простыл. Тот уже готовился ко сну в своей довольно аскетичной комнатушке, представляющей весьма скромную комнатку для прислуги. Впрочем, ему она безумно нравилась. Ведь если в ней что-то изменить, это сразу переворачивало мировоззрение. Любая мелочь могла полностью перестроить эти скромные покои, даже если переставить кровать. Это ощущение легкого изменения приятно грело того, ведь сделай бы он это, в комнате, которую не меняли несколько сотен лет, мир сразу станет другим, нарушится то устоявшееся веками, всего-то стоило что-то двинуть или повесить, например, на пустые стены картинку.