Порох на крыльях

      Двое стражников, временами переминаясь с ноги на ногу, беседовали о какой-то понячьей ерунде, оба были уже давно знакомы и зачастую стояли тут в карауле, так что беседа была исключительно инструментом убить время. Конечно, королевская гвардия — это до ужаса почетно и круто, но как же это скучно стоять и смотреть, как мимо тебя движется жизнь, а ты словно приклеенный к полу истукан.       — Лайт, ты мне вот скажи, почему мы тут до сих пор стоим? — начал Скай.       — Потому что это наша обязанность охранять вход в замок? — подыграл Лайт, ухмыльнувшись.       — Я вот думаю, если сюда поставить манекены из того магазинчика с одеждой, немного приукрасить их картонной броней и нарисовать глазки, как думаешь, скоро они поймут разницу?       — О, уверен, можно будет безнаказанно месяц тусить где-нибудь в Мейнхеттене.       — Бр-р, не, гадкий городишко, — Скай съежился.       — Ну да, скучноватый днем, но ночью там начинается настоящая жизнь, — мечтательно изрек Лайт.       — Эй, служивые! — сказал вдруг мягкий голос, образовавшийся буквально перед ними. Кирин смотрел на парочку вскинув бровь. — Ну, что уставились? Да, я тут стою достаточно, чтобы услышать про хитрый план поставить вместо живых истуканов деревянных. Хороший план, я думаю, на досуге предложу его нашей грелке для трона.       — Эй-эй! — возмутился стражник. — Ты это, за такие слова в адрес нашей великой правительницы сейчас с фингалом уйдешь в тюрьму!       — Ого, а что, тобой правит грелка для трона? — ответил ухмыляющийся кирин, на что стражники переглянулись и, раскрыв рты, уставились на нарушителя спокойствия и, возможно, еще закона. — Ох, ну да, куда вам. Каждый день, перед тем как начинается день приема, трон немного подогревают, чтобы принцесса чувствовала себя комфортно. Так вот, ваши тупые идеи я и передам этому прекрасному приспособлению.       — Плохой день? — спросил вдруг Лайт.       — Не самый плохой, — ответил кирин. — Так что, я долго буду стоять? Пропустите уже шута… — Скай оглядел незваного гостя. Тот был потрепан, поникший и местами грязный.       — Э... Да, но… — скрещенные алебарды словно сами собой вдруг раскрылись перед ним, а ворота отворились. Гость вошел внутрь. Минуту потупив взгляд, оба переглянулись, совершенно не зная, что сказать и что сделать. Тревогу бить было глупо — шута все знали.       — Мне показалось, или у него… что-то в боку торчало?.. — спросил вдруг Лайт.       — Не показалось…       Рошо шел по коридору, и каждый его шаг давался тяжелее предыдущего; не то чтобы это его сильно волновало, точнее, нет, его существо это приводило в ужас. Угасающее тело всегда испытывает первобытный страх. Он поднял взгляд и посмотрел на перегородившую ему дорогу тележку с посудой, ну а также глядящую на него пони, шерсть которой стояла дыбом от ужаса. Да куда уж там, она, наверное, никогда не видела ничего ужасней разбитой тарелки или пролитого на дорогущий ковер чая. С этими мыслями и некоторым переживанием за душевное здоровье пони, кирин сделал шаг, который, по идее, должен был начать маневр огибания препятствия, но стал фееричным по шуму и грохоту инцидентом, огласившим весь замок звуками звенящей посуды и верещащей служанки. Кирин просто шагнул в тележку, потеряв сознание, проломив то ли рогом, то ли головой себе путь до металла, опрокинул на себя все содержимое.

***

      — Но принцесса, — сказала одна из служащих пони. — Как же встреча?! Гости ждут ауедиенции! — но аликорн даже не обратила на голос должного внимания.       Селестия, к своему великому стыду, начала забывать, что был когда-то тут представитель архаичной профессии шута, который веселил ее своими проделками. Королевские обязанности, королевские обязанности. Собственная игла упрека кольнула бессмертную пони — она ведь так много забывала за стеной этих бесконечных послов, аудиенций, написания и принятия разных законов. Череды поднятия и опускания солнца и луны. Лишь вечером, когда она могла быть наедине с собой, кирин врывался в ее жизнь. Нет, не врывался. Что за вздор! Он мягко входил, жестом спросив разрешения. Даже если она находилась в моменте слабости, в моменты, когда хотелось кричать, возникал этот кирин. Даже когда войти ему не разрешалось, кирин делал это наперекор всему. Рисковал ли он? В пылу метающего молнии величественного разума мог ли он быть стерт? Нет, наверное, нет.       Насколько мы ценим оглушающую тишину ночи, когда никто больше не приходит в твои покои… не приносит чай и печенье.       Первые шесть веков после потери сестры для Селестии были… временем, когда она забыла себя в работе, заботе о других, решении важных задач. Точнее, не так. Первые сто лет были агонией. Вторая сотня обнажила довольно неприятный факт: она такая одна. Аликорн была до жути одинока. Пони приходили в ее жизнь и исчезали, обращаясь в воспоминания. Третья сотня была временем примирения. Окунуться в заботы родной страны, забыть себя в дарении радости другим. А потом дни, недели, месяцы и, наконец, года стерлись. Пока однажды в тронный зал не зашел кирин в колпаке и накидке, пестрящей всеми цветами радуги. Он был довольно нетипичный житель, это было эффектное появление диковинки, которое пугано и жутко интриговало пони. Но по молодости он был весьма застенчив, спокоен и словно не подпускал к себе других. С годами нрав его размягчился, и кирин стал более общительным, более открытым, даже более веселым.       Когда он ушел в отпуск, принцесса узнала это не сразу, только пару недель спустя от секретаря, все это время она испытывала давно позабытое чувство лишения чего-то важного в жизни. Сейчас, стоя над больничной койкой в лазарете и глядя на сопящего кирина, она сжималась от еще одного давно позабытого чувства — сочувствия. Нет, кобыла сочувствовала своим пони, конечно, не могла переносить осознания, что им может быть плохо, но то было другое сочувствие — величественной принцессы к своим подданным. Сейчас же это было сочувствие к другу. Принцесса попросила медсестер и докторов оставить ее наедине с больным, пони, почти синхронно кивнув, ушли.       Селестия не отрывала взгляд от мордашки шута, немного растрепанной гривы и странного по своей форме изогнутого рога. Наконец-то что-то для себя решив, она опустила взгляд на одеяло, укрывающее его ранение. Принцесса положила копыто на грудь шута, желая осмотреть, он вдруг плавно открыл глаза и положил свое копыто на ее. Кобыла вздрогнула, но не отпрянула. Рошо улыбнулся.       — Приветствую. Увы, ваш верный шут сейчас не может показать задорный фокус, — Рошо мягкой стороной копыта погладил ее. — Даже чаю с пирожными не могу вам дать… — он вздохнул. — Как-то так вышло, что я возвращался со своего странствия по миру. Видел сородичей, грифонов, драконов. С последними у меня, так сказать, возникли некоторые препирания. Что мог сделать скромный я против толпы подрастающего сброда мелких драконов? Хотя… Мог бы. Конечно, я мог бы! Но не стал. Все глупо как-то вышло. Знаешь, мне кажется, они не хотели этого. Ну, всаживать мне кусок камня в бок... — кирин продолжал говорить, а принцесса с внимательной молчаливостью матери слушала, позволяя ему поглаживать ее копыто.       Откровенно говоря, она не чувствовала отвращения или даже намека на подобное. Нет. Селестии нравился этот жест. Она не считала его раненым и нуждающимся в жалости. Шут, если бы принцесса попросила его встать, исполнил ее волю даже не поморщившись. Это ощущение было другим, сродни с чем-то теплым, когда недавно утраченное вдруг неожиданно находится, хотя ты уже смирилась с очередной утратой. Этакая смесь облегчения и радости. Кирин продолжал говорить и говорить. Его истории, если честно, всегда были интересны. Одно время, он ей рассказывал ужастики далекого мира, где мертвецы не дают покоя живым. В другое, шут повествовал об авантюристах, которые боролись со злом — теми самыми мертвецами. Истории были всегда. Однажды одним вечером кирин поведал о единорогах, пришедших из другого мира и повелевающих туманом, на что пони изумленно переспросила, о чем это он. Шут хихикнул и уверил, что это лишь его мысли, не имеющие к Эквестрии никакого отношения. Еще рассказ был о великом единороге, который отказался от божественной сущности ради любви и свободы. Селестия, откровенно говоря, позавидовала герою, ведь он выбрал свою участь быть и любить. Она же, стоит только ей на день забыть о своих обязанностях, может погрузить мир в темноту. Она не свободна. Пони в золотой клетке, сотканной из обязанностей, почестей, титулов.       — Расскажи историю, — вдруг попросила она, поймав себя на том, что эта мысль вырвалась бездумно и спонтанно.       — Историю? — кирин хохотнул, его сразу прострелила боль в боку, но шут виду не подал. — Ух, хорошо. — Можно я расскажу о звездах? — величественная пони кивнула, улыбнувшись. — Вселенная не наша, само собой, ты же знаешь, я рассказываю свои фантазии. Шуты любят фантазировать. Так вот, не секрет, что эта история берет начало с ужасающей по своей огромности вспышки. Хе-хе, бывают такие маленькие зловредные точки в пространстве, которым все не имется, хочется навести суеты вокруг. Так вот, эти точки появляются из ниоткуда, и они настолько маленькие, что могут поместиться буквально в ложечку для мороженного. И ты не поверишь: это вселенная, семя вселенной. Когда точка готова и когда соблюдены некоторые условия, а то есть совершенно пустое пространство вокруг, в радиусе… наверное, бесконечности, ну или туда, куда может свободно поместиться целая вселенная, эта точка взрывается. Настолько мощный этот взрыв, что он искажает саму суть пустоты, выворачивая ее, изменяя. Происходят чудовищные выбросы материи, света, энергии. Так появляется вселенная. Ну или, по крайней мере, так говорит моя фантазия. Вся эта материя, предположительно, остывает, рассеиваясь и расширяясь. Не знаю, не хватает ума додумать, — Рошо сделал короткую паузу и продолжил. — Потом сгустки, называемые туманностями, под действием чудовищной силы гравитации сжимаются и разогреваются, создавая самые разные вещества, в конце концов, высвобождая колоссальную энергию, звезда загоралась… Потрясающе прекрасное зрелище, словно зажигаются в ночи стаи светлячков. Эти звёзды были гигантскими, яркими и… недолговечными. В их огромных котлах бурлила невероятная сила, создающая множество веществ. И когда этих веществ становилось слишком много, звезда взрывалась, создавая еще больше веществ и металлов. Звезды — это баланс гармонии и чистейшего хаоса энергии, — он хохотнул, многозначительно посмотрев на Селестию.       Селестия внимательно слушала. Она любила эти рассказы о звездах, о планетах, о туманностях. Конечно, кирин всегда добавлял, мол, все это мои фантазии и придумки. Любые его истории сопровождались этим примечанием. Но почему-то принцессе всегда верилось, что Рошо не придумывает это и… Словно он не фантазирует, а видел это воочию. К своему стыду, спросить об этом она не решалась. Шут рассказал ей эту историю. Кобыла задумалась, не слишком ли она оплошно и нагло поступила, ведь ему вероятно больно и сложно говорить? Кирин не подает виду, но она видела эти маленькие знаки его тела, маленькие едва заметные вздрагивания, едва-едва уловимое прерывистое дыхание. Наверное, она слишком эгоистична? Эту раздумья прервала другая мысль, все это время он не выпускал ее копыто, а она не стремилась его убрать. Что-то было в этом жесте, довольно теплое, что принцесса давно не чувствовала. Ход мыслей был прерван самим рассказчиком.       — Тут было бы уместно предложить тебе клубничные вафли с зеленым чаем? Хотя нет, лучше молоко или какао? — он хихикнул и задумался.       — Нет, не нужно. Это было бы лишним… Требовать историю тогда, когда раненому нужен просто покой, — повинилась принцесса, опустив ушки и смотря на копыто, которое шут продолжал поглаживать.       — А, пустяки, разве жеребцами рождаются не для того, чтобы превозмогать боль и различные неприятности, — заметил Рошо, — дабы порадовать одну пони, которая, между прочим, кажется, бросила все королевские обязанности ради простого старого шута? — Селестия сжала губы, вспоминая, что буквально сбежала с аудиенции, как только узнала, что случилось. Но винить себя она не хотела, ведь её душа тревожилась, пропажа кирина волновала ее. А теперь он тут, и хотела бы она сказать, что здоров, но нет.       — Да. Это правда, — Селестия убрала копыто, встав перед кроватью. — Я рада, что ты вернулся, и да, мне надо идти. Кажется, союз фермеров будет немного недоволен моим опозданием… — она покачала головой, улыбнувшись.       — Ничего страшного, в конце концов, принцесса Селестия тоже живая пони. Или они это начали забывать? — шут вскинул бровь.       Кобыла, улыбнувшись, не ответила, — наверное, он в чем-то прав. Для всех пони она была чуть ли не богиней. А ведь она была живой. Хотя... была ли? Кобыла могла десятилетиями не чувствовать ничего, кроме долга вставать рано утром, поднимать солнце и опускать луну, встречаться с делегациями, рассматривать законы, спорить с советом, появляться на скучнейших аристократических вечеринках. День за днем. Без выходных. В момент она осознала свою агонию. Агонию вечной пони. Одинокой пони.