Судья Чон

***

      Дорога в больницу не заняла много времени, но Чонгуку казалось, что он пробирается сквозь бесконечную трясину, нетерпеливо вдавливая педаль газа и стараясь угомонить гулко бьющееся о рёбра сердце. В фойе лечебного заведения его встретила Мина, она пробежалась испуганными глазами по лицу мужчины и спешно зашагала к палате, указывая путь.       — Его избили, сломали пару рёбер и руку, на его лицо страшно смотреть, — причитала девушка, задыхаясь от быстрой ходьбы.       — Они его?… — Чонгук не мог продолжать. Не осмелился задать этого вопроса, но Мина всё поняла.       — Нет, господин судья, слава Богу, его не насиловали, но всё остальное…       Они добрались до палаты, в которой, по всей видимости, лежал Тэхён, так как Мина ухватилась за ручку двери, но услышав крик, доносившийся изнутри, девушка в нерешительности остановилась.       — Уходи! Я тебе, кажется, сказал, что больше не хочу иметь к тебе отношения. Ты мне никто и звать тебя никак!       Чонгук заглянул в приоткрытую дверь и увидел спину высокого, крепко сложенного мужчины, который стоял над парнем. Костюм, принадлежащий известному дому моды, дорогие кожаные туфли, часы на запястье, прямая горделивая осанка и твёрдый, чуть грубоватый голос.       — От того, что ты ушёл, хлопнув дверью, ты не стал мне чужим, Тэхён, ты мой…       — Я тебе никто! Я повторяю ещё раз — ты для меня не существуешь, уходи! — мужчине не дали договорить.       Тэхён явно был расстроен. Голос дрожал, то ли от злости, то ли от бессилия. Парень лежал на кровати, весь перевязанный, и сверлил гневным взглядом визитёра перед собой. Чонгук не стал медлить. Отодвинув Мину в сторону, он решительно вошёл внутрь и строго проговорил:       — Пожалуйста, покиньте палату. Тэхён не желает вас видеть. Вы не видите, ему плохо!       Едва взгляд Тэхёна наткнулся на Чонгука — боль и злость, искажавшие его лицо, словно растворились. Губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле. В огромных, чуть затуманенных глазах мгновенно вспыхнул свет — тот самый, чистый и детский, который бывает только в минуты настоящего счастья. Радость, хлынувшая из глубины души, отразилась в его взгляде так явно, что Чонгуку показалось: ещё миг — и вся палата наполнится теплом и светом этого внезапного чувства.       Их взгляды встретились, и всё вокруг для Тэхёна будто перестало существовать. Тяжесть перевязок, боль в теле, слова, сказанные минуту назад, чужой нависший силуэт — всё растворилось в одно мгновение. А Чонгук ощутил, будто их разделяло не несколько метров палаты, а целая вечность. Но в этот миг вечность рухнула. Они будто обнялись глазами, так крепко, что никакие стены, никакие люди, мораль, мысли не могли разорвать эту связь. Чонгук опешил от этих ощущений, неосознанно приподнял руку, приложив к груди, будто проверял — это оно бьётся сейчас в бешеном ритме?       Тэхён чуть приподнялся, забыв про боль, и хрипло, почти беззвучно выдохнул:       — Ты пришёл…       — Ты кто такой? — тут же перебил пациента жестокий голос, обращаясь к Чонгуку, будто плетью хлестая по лицу каждым словом. — Тэхён, это кто такой?       Не успел Чонгук ответить, как в палату зашёл врач:       — Господин Ким, я подготовил для вас всю информацию, о которой вы просили. Пациент идёт на поправку, список необходимых медикаментов для его реабилитации тоже в папке.       — Вы не смеете! — выкрикнул Тэхён, очнувшись от разглядывания Чонгука. — Вы не смеете распространять эти сведения, вы слышите? Вы не имеете права давать какую-либо информацию обо мне постороннему человеку. Я подам на вас в суд! Чонгук, они не имеют права! — с просьбой о защите, сияющей безмолвно в глазах, обратился он к Чону.       Доктор растерянно уставился на пациента и на нахмурившегося мужчину в идеально отглаженном костюме:       — Господин Ким Намджун, но вы сказали, что вы его…       — Он мне никто! — вновь отчаянно крикнул Тэхён. — Если хоть одна бумажка попадёт к нему в руки, я… я просто… вы пожалеете…        Парня начало трясти, рука, которую он угрожающе поднял, дрожала, голос срывался и, казалось, ещё мгновение — и парень разрыдается от бессилия.       — Доктор, ваш пациент прав. Он уже совершеннолетний, и поэтому вы не имеете права разглашать о нём конфиденциальную информацию. Полагаю, вы не собираетесь этого делать? — с явной угрозой в голосе произнёс Чонгук, не понимая, что здесь происходит, но благоразумно решив, что первым делом необходимо выпроводить из палаты настолько сильно раздражающего Тэхёна мужчину, успокоить парня, а затем уже узнать о причинах такого поведения.        Доктор ретировался из палаты со скоростью света, а Намджун не шелохнулся. Он уставился в лицо лежащего на кушетке, будто хотел его загипнотизировать и заставить передумать.        — Уходи, — бросил ему Тэхён с презрением, и только тогда тот молча развернулся и, широко шагая, покинул палату.       Чонгук подошёл ближе к больничной койке:       — Тэхён, ты как?       Выдохнув с облегчением и откинувшись на подушку, парень поднял на посетителя глаза, в которых беспокойство и гнев сменились на радушие и щемящую грудь Чонгука нежность.       — Я в порядке. Ты пришёл. Но как ты узнал о случившемся?       — Вот именно, Тэхён, я же тебя просил при малейшей необходимости звонить мне. Почему ты проигнорировал мою просьбу? Если бы не Мина, я так и жил бы в неведении?       Тэхён как-то странно взглянул на судью и прошептал так слабо, будто совсем потерял всякие силы:       — Я хотел… даже до произошедшего, но…       — Что «но»? Что «но», Тэхён? Я не просто так приехал к тебе в тот день, я будто чувствовал, не зря беспокоился…       — Так беспокоился, что ни разу за всё это время не вспомнил обо мне? — теперь глаза парня затопила обида.       Чонгук нахмурился, услышав упрёк. Слова Тэхёна задели его сильнее, чем он мог представить. Всё в этом парне отзывалось в судье странно, «не так».       — Нет, — ответил он тихо, стараясь говорить спокойно. — Я… я думал о тебе. Просто… глупо считал, что не стоит лезть без повода.       Тэхён отвёл взгляд, усталость легла на его лицо.       — А я хотел позвонить, — пробормотал он, почти не двигая губами, — но в последний момент всегда передумывал.       Чонгук вздохнул и сел ближе к койке, опёршись локтями о колени. Он не знал, что сказать, но ясно видел — Тэхёну сейчас важнее всего простое присутствие рядом.       — Кто тот мужчина? Он огорчил тебя? — хмуро поинтересовался Чонгук, кивнув Мине, которая жестами показала, что подождёт внизу.       — Никто.       — Ну как никто? Он явно кто-то. Для тебя кто-то, — произнёс мужчина, наблюдая за тем, как глаза парня наполняются растерянностью и тревогой. — Ты боишься его? Ким Намджун, кажется так его зовут. Что он от тебя хотел?       — Боюсь? Я его ненавижу, — выпалил Тэхён и вновь опустил голову, будто раздумывая, стоит ли довериться Чонгуку.       — Я понимаю, я чужой для тебя человек, Тэхён, но я пытаюсь защитить. Без твоего доверия у меня никак это не выйдет, понимаешь? Если ты мне сейчас скажешь: «Не лезь не в своё дело» — я пойму, но... — Чонгук как-то обречённо выдохнул и не успел продолжить, как Тэ выпалил:       — Он мой бывший… Любовник… Мы расстались, и я не хочу его видеть…       — Любовник?!        Чонгук на миг окаменел. Слово ударило в виски, заставило сердце неловко споткнуться и замереть. Будто не Тэхён, а кто-то чужой произнёс его — слишком резко, слишком прямо. Грудь сдавило странным колючим чувством. Оно не походило на ревность. Чонгук не позволял себе думать в эту сторону. Скорее, это было похоже на то, как будто в его руки сунули вещь, к которой он не имел права прикасаться, но уже обжёгся.       Взрослый мужчина, почти его, Чонгука, ровесник — и «любовник»… Нет, Чонгук не осуждал, кроме того, каких только историй он в жизни не слышал и не сталкивался. Но сейчас… Возможность того, что Тэхён мог близко к себе подпустить человека настолько старше его самого — мужчину, каким-то непонятным уколом отозвалась в душе Чонгука.       «Любовник…» — слово будто эхом застряло в голове. Он посмотрел на Тэхёна, на его измученное лицо, и вместо того, чтобы злиться или осуждать, ощутил ещё больший прилив желания защитить. Да, бывший. Но это человек, которого Тэхён ненавидит. И именно это «ненавижу» и дрожь в голосе парня зацепили Чонгука сильнее всего.       Он неожиданно для себя понял — ему больно думать, что кто-то мог иметь такую власть над этим молодым человеком. Больно и вместе с тем страшно важно быть рядом сейчас, когда тот явно изо всех сил отталкивает прошлое. В груди поднялось тяжёлое, почти злое упрямство: «Я не позволю больше никому сделать ему больно».        Чонгук сжал пальцы в кулак и, стараясь не показать своего смятения, выдохнул:       — Ясно. Но теперь он тебя больше не коснётся. Никто не коснётся и не сделает плохо. Сейчас главное — чтобы ты поправлялся. Всё остальное… потом.       Чонгук ещё долго сидел у койки, не отводя взгляда от Тэхёна. Тот, уставший и до сих пор бледный, постепенно успокаивался, но напряжение, которое поселилось в душе Чонгука после этого разговора, не отпускало.       Чон понимал — чужая жизнь, чужая история…       Он судья, привыкший отстраняться от эмоций, трезво оценивать факты. Но стоило ему услышать это одно слово, увидеть, как Тэхён морщился от воспоминаний — и внутри всё переворачивалось.       Чонгук вышел из палаты, но не для того, чтобы уйти. Он тут же направился к посту дежурного врача, выслушал список лекарств, аккуратно переписал назначения и ещё уточнил про перевязки и сроки восстановления. Его голос звучал сухо, почти официально, но внутри всё кипело — хотелось разорвать на куски тех, кто довёл Тэхёна до такого состояния. Аптеку Чонгук нашёл быстро. Вернувшись, поставил на тумбочку целый пакет с препаратами, купил ещё воду, пару соков и даже простые фруктовые пюре — сам не понял, зачем.       — Я сказал, что справлюсь, — тихо заметил Тэхён, глядя на это неуверенно, но без прежней бравады.       — И справишься, — ответил Чонгук, раскладывая лекарства, будто у себя дома. — Но с помощью этого выйдет быстрее.       Он достал бутылку воды, открыл и подал прямо в руки парня. Тот поколебался, но взял. Чонгук уловил этот жест — не благодарность даже, а крошечное признание, что он не лишний здесь. Пока Тэхён пил, Чонгук поправил подушку за его спиной, проверил, удобно ли лежать. Движения Чона были деловыми, сдержанными, но слишком внимательными для человека, который «просто знакомый».       И в какой-то момент, когда Тэхён снова поднял на него глаза, Чонгук понял: он ведёт себя так, будто обязан быть рядом. Будто всё это время только и ждал повода.       «Почему мне так важно?» — спрашивал себя мужчина, выходя в пустой коридор, чтобы немного остыть. Шаги гулко отдавались в тишине, а в голове крутилась одна мысль: Тэхён слишком хрупкий, слишком живой, и кто-то мог позволить себе сделать ему больно…       Чонгук остановился, вгляделся в собственное отражение в тёмном оконном стекле, задавая себе вопросы, которые вихрем крутились в голове: «Это желание защитить пострадавшего? Просто чувство долга?»       Его тянуло к Тэхёну. Необъяснимо, необоснованно — но тянуло. Он хотел внутри себя дать определение этому явлению. Определение, которое сам сможет безболезненно переварить. Ни один другой человек за последнее время не вызывал в нём такой смеси тревоги, решимости и… нежности. И этот ворох чувств обязательно нужно было встроить в полку его принципов, в его понимание жизни, к которому он пришёл в свои годы, не нарушая внутренних убеждений, не разрывая шаблонов своей действительности. И, в конце концов, Чонгук сделал вывод: он просто хочет защитить мальчика-сироту, который попал в безвыходную ситуацию, так же, как хотел бы защитить своего сына.        Чонгук вернулся в палату чуть позже, и шаг его был уже другим — не резким, не решительным, а осторожным, будто он боялся нарушить хрупкое равновесие, которое удерживало на плаву.       Тэхён дремал, но приоткрыл глаза, уловив движение. Взгляд парня был усталым, но каким-то особенно доверчивым, словно он позволял Чонгуку остаться рядом без всяких объяснений.       — Извини, — тихо сказал мужчина, присаживаясь на край стула у кровати. — Я слишком резко спрашивал. Просто… я волнуюсь за тебя, Тэхён.       Тот чуть моргнул, едва заметно улыбнулся и, опустив взгляд, пробормотал:       — Ты не обязан…       — Знаю, — перебил Чонгук мягко. — Но я хочу.       Он сам удивился собственным словам. Обычно сдержанный, привыкший к своим границам, сейчас Чонгук не искал оправданий. Просто сказал, что чувствовал. Тэхён чуть шевельнулся, будто подался ближе к мужчине, и в этом простом движении было больше, чем в словах — осторожное принятие, тихая благодарность.       Тэхён перевернулся на бок, морщась от боли, но не отводя взгляда от Чонгука. Губы дрогнули, и голос прозвучал тихо, почти шёпотом:       — Когда ты рядом… мне легче дышать.       Он будто сам удивился тому, что сказал и поспешно прикрыл глаза, чтобы больше ничего не произносить.       Чонгук сидел неподвижно, словно слова парня коснулись самой глубокой части его души. Он не стал отвечать — только осторожно поправил одеяло, чтобы Тэхён не мёрз, и задержал ладонь на краю ткани чуть дольше, чем требовалось. Впервые за долгое время мужчина почувствовал, что его присутствие кому-то действительно нужно.       Тэхён, утомлённый болью и разговорами, постепенно начал клевать носом. Веки тяжело опускались, дыхание становилось ровнее, а пальцы, до этого сжимающие край простыни, разжались. Сидя на краю койки, Чон наблюдал, как парень сдаётся сну. Он поправил подушку, убедился, что капельница не тянет руку, и только потом позволил себе немного расслабиться.       В палате стало тихо, Чонгук склонил голову набок и, сам того не заметив, начал следить за выражением лица Тэхёна. Даже во сне в нём оставалась какая-то детская уязвимость — будто он всё ещё нуждался в том, чтобы кто-то прикрыл его от бурь этого мира. Чонгук поймал себя на мысли, что хочет остаться рядом с кем-то без обязанностей, без профессиональных ролей, без вопросов. Ему было достаточно сидеть вот так, в тишине, и знать, что Тэхён спит спокойно.       Он тихо выдохнул и прошептал так, что его слова растворились в воздухе:       — Спи… я пойду, но я вернусь вновь, Пундя.

***

      — Доброе утро, Мингю.       Всю ночь Чонгук ворочался, не в состоянии уснуть. Каждый раз, когда закрывал глаза, перед ним вставала одна и та же картина — перевязанное тело Тэхёна, его дрожащие пальцы, вцепившиеся в простыню, и взгляд, в котором смешались боль, злость и… облегчение, когда он увидел его — Чонгука. Эти глаза не отпускали, тянули за собой, заставляли сердце биться с какой-то пугающей силой.       Чонгук ворочался, уговаривал себя: «Это просто жалость. Просто сострадание. Он ещё совсем молодой, избитый, одинокий. Любой бы на моём месте переживал». А мысли упрямо возвращались к Тэхёну. И чем больше он пытался убедить себя, что всё это лишь проявление человечности и профессиональной привычки защищать слабых, тем сильнее внутри поднималось странное, беспокойное чувство.       Чонгук точно знал, кем был и кем себя считал: муж, отец, мужчина с устоявшейся жизнью. Больше всего Чонгука пугала не сама мысль о том, что он нарушает собственные границы, а то, что он не мог отмахнуться. В груди жила настойчивая потребность быть рядом, защитить, вытащить этого парня из беды, спрятать от всего мира. В конце концов он, как и раньше, нашёл простое объяснение: «Я судья. Я привык вмешиваться, когда вижу несправедливость. Я просто хочу помочь. Я отец. Я вижу в этом мальчике своего сына. Ничего больше».       — Доброе, Чонгук, что-то случилось, дружище? Звонок в такую рань явно не сулит ничего хорошего.       — Хотел встретиться с тобой перед началом рабочего дня. Во сколько будешь на работе?       — Я уже на работе. Стражи порядка не спят, дружище, ты забыл? Подъезжай сейчас, я жду тебя.        Чонгук собрался так быстро, как, наверное, не собирался за последние десять-пятнадцать лет. Мингю — старый приятель Чонгука, с которым они сдружились в университете — был верным товарищем. К нему Чонгук точно мог обратиться без проблем, он ему доверял. А его должность начальника отдела полиции была как нельзя кстати. Мингю предупредил постовых о визите друга, и Чонгука беспрепятственно провели в кабинет приятеля, который встретил судью с распростёртыми объятиями.       — Ещё раз доброе утро, Мингю, — голос Чонгука звучал хрипло. Он пытался держаться ровно, но усталость и тревога выдавали его с головой.       Мингю внимательно посмотрел на судью.        — «Доброе» не похоже на то слово, что сейчас описывает твоё лицо, Чонгук. Что случилось?       Судья провёл ладонью по лицу, задержал дыхание, собираясь с мыслями. Ему было трудно признаться даже самому себе, насколько сильно зацепило его вчерашнее зрелище. Взгляд Тэхёна, согнувшееся от боли тело парня, отчаянное «ты пришёл», снова и снова возникающее в голове по дороге сюда.       — Есть один парень… Тэхён. Он проходил свидетелем в деле, которое я рассматривал. Его избили. Ситуация непростая, и я уверен, что угроза может повториться, — Чонгук старался говорить сухо, по-деловому, но голос предательски смягчался. — Я хочу попросить твоей помощи. Нужно выделить ребят, чтобы присматривали за ним. Официально это не предусмотрено законом, я понимаю, и ты не обязан. Но если не сейчас — боюсь, может быть поздно.       Мингю некоторое время молча смотрел на него. В этом взгляде читалось многое: и знание о том, что судья не из тех, кто просит ради пустяков, и ощущение, что в его словах звучит личная нотка, слишком личная.       — Ты переживаешь за него больше, чем сам понимаешь, — негромко заметил полицейский.       Чонгук напрягся, но промолчал. Вместо оправданий он лишь твёрдо добавил:       — Он в опасности. И это единственное, что сейчас имеет значение.       Мингю кивнул, решив не давить дальше.       — Ладно. Я поговорю с ребятами. Организуем дежурство, чтобы никто лишний к нему не приблизился.       Чонгук впервые за всё это время позволил себе выдохнуть чуть свободнее. Поблагодарил друга за одолжение, рассказал о ситуации, в которую тот попал и где он сейчас находится. Поинтересовался семьёй друга, ответил на заезженные вопросы о своей и внутренне был признателен Мингю за то, что тот больше не задавал ни одного вопроса о мальчике.       Когда Чонгук ушёл — дверь за ним мягко закрылась, и в кабинете вновь воцарилась тишина. Мингю откинулся на спинку кресла, сжав руки на животе. Сколько он знал этого человека — всегда уравновешенного, хладнокровного, с безупречной репутацией — никогда не видел его таким. Ему будто что-то внутри сдвинули. Взгляд метался, голос дрожал, а за сухими формулировками «угроза», «опасность», «охрана» слишком явно просвечивало другое: страх потерять кого-то, кто вдруг оказался важен.       Мингю хмыкнул, покачав головой.       — Что ж… ты, похоже, вляпался, Чон, — пробормотал вполголоса. — Всегда сторонился лишних привязанностей, а тут…       Он вспомнил лицо судьи, когда тот произнёс имя пострадавшего. Не просто «парень», не просто «жертва нападения». Там было что-то ещё, особенное, как будто одно имя само по себе оживляло в Чонгуке всё, что он тщетно пытался заглушить.       — Тэхён, значит, — медленно повторил Мингю, словно пробуя имя на вкус. — Кажется, ты стал для него испытанием, мальчишка.       Полицейский вздохнул, потёр переносицу и с лёгкой усмешкой добавил:       — Ну, что ж, посмотрим, куда тебя заведёт эта буря, судья. Но одно я знаю точно: если он для тебя важен — я сделаю всё, чтобы его не тронули.       Чонгук вошёл в свой кабинет в приподнятом настроении. Редкая утренняя лёгкость подсказывала, что день обещал быть спокойным — сегодня не назначено ни одного судебного заседания, лишь рутинные дела. Но стоило его взгляду упасть на стол, как лёгкость мгновенно рассеялась. Перед ним высилась гора бумаг, массивная и неумолимая, как неприступная крепость. Он обречённо выдохнул.       Сколько лет Чонгук видел одно и то же зрелище каждое утро? Десять? И все десять — без единого дня, когда он уходил бы домой с чувством завершённости. Никогда. Ни разу. Каждый вечер судья покидал рабочее место с той же мыслью — сделал меньше, чем планировал, завтра доделаю. Но завтра оказывалось таким же безжалостным, как и вчера.       Накопившиеся дела будто насмехались над ним. Даже если он оставался допоздна, даже если приходил в выходные — чувство неудовлетворённости лишь усиливалось. Словно дамоклов меч, оно висело над ним, давило на плечи, впивалось в грудь, превращая каждую строчку в папке в тяжёлый камень. Работа, которой он посвятил жизнь, редко благодарила и всегда требовала большего.       Но сегодня Чонгук никак не мог задержаться. Ровно в шесть часов вечера он захлопнул очередное дело, отодвинул в сторону и с улыбкой, образовавшейся неожиданно от мысли, что скоро он увидит Тэхёна, вышел из своего кабинета.        Ему нужно проведать Пундю, и никакое дело не важнее парня, который (по крайней мере, Чонгук почему-то сильно на это надеялся) ждал его с нетерпением.

***

      Дверь тихо приоткрылась, и едва Чонгук шагнул внутрь, как Тэхён оживился, будто боль и усталость куда-то испарились. Его лицо засветилось настоящей, открытой улыбкой. Такой, какой судья ещё не видел.       — А я уж решил, ты передумал! — воскликнул парень, приподнимаясь на локтях. — Судья, знаешь ли, занятой человек, дела, заседания… А тут — бац! И я в списке твоих вечерних визитов.       Чонгук не удержался от смеха и сам удивился, насколько легко и искренне этот смех прозвучал. В груди что-то расправилось, будто тяжесть последних дней на мгновение отступила.       — Ты так говоришь, словно у меня очередь на приём, — покачал головой он, но в голосе сквозила явная теплота.       — А разве нет? — не унимался Тэхён, хитро щурясь. — Только я — привилегированный пациент.       И Чонгук снова рассмеялся. Не сдержанно, не вежливо, а по-настоящему, как будто давно забыл, что может смеяться так свободно. Сидя рядом с этим взъерошенным перемотанным мальчишкой, он вдруг почувствовал себя удивительно спокойно и правильно. Здесь, с ним, Чону было хорошо. Просто хорошо — без лишних объяснений.       — Значит, не оставляешь меня на произвол судьбы?       — Ты меня с кем-то путаешь, — усмехнулся Чонгук.       — С кем-то? Хм… Может, с супергероем? — подхватил Тэхён, не сдерживая улыбки. — Хотя, знаешь, ты очень похож на Бэтмена. Только без плаща.       Чонгук хмыкнул:       — Бэтмен, говоришь? Ну, плащ я, конечно, могу купить. Но вот по ночам по крышам прыгать — уволь.       — Жаль, — Тэхён театрально вздохнул. — А я уже представил тебя с этим серьёзным лицом и с ушами на голове.       Хохот в палате набирал обороты. Чонгук давно не ощущал себя так расслабленно. Ни на работе, ни в семейной круговерти — нигде. Только тут, в больничной палате, рядом с этим язвительным, но живым мальчишкой чувствовал эту самую жизнь.       Тэхён снова поддразнил его, придумав нелепую сценку о том, как Чонгук тайком носит под мантией супергеройский костюм, и они оба едва не согнулись пополам от смеха, представив себе, как после строгого «Судья удаляется в совещательную комнату для вынесения решения» Чонгук нечаянно цепляется мантией за угол стола, и взору участников судебного процесса предстаёт обтягивающий все части тела эластичный костюм, с огромной летучей мышью на груди.        — А если бы на тебя решили писать жалобу, представь, Гук: «Федеральный судья был одет не по форме. Предстал перед участниками процесса в костюме Бэтмена», — Тэхён корчился от смеха, отдающегося по израненному телу, а Чонгук, сердце которого подлетело к горлу от этого «Гук», пытался его успокоить, но понял, что это невозможно. Слишком заразительно, слишком красиво.       Когда шум их веселья чуть стих, Тэхён, ещё улыбаясь, сказал тише, почти как бы невзначай:       — Знаешь… я и правда ждал тебя. Всё утро смотрел на дверь, думал, придёшь или нет.       Слов было мало, но в них прозвучало столько искренности, что у Чонгука на мгновение перехватило дыхание. Смеяться он перестал, но уголки губ всё равно дрожали в улыбке.       — Вот как… — произнёс он хрипловато, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Значит, не зря торопился.       И Тэхён снова заулыбался — уже не в шутку, а открыто, радостно, по-настоящему.       Чонгук уловил в словах Тэхёна что-то большее, чем простая благодарность. Эти простота и открытость, с которыми парень признался, что ждал его, снова выбили его из привычной роли судьи, привыкшему к формальностям, к дистанции, к сдержанности. Чон снова ощутил, как у него внутри опасно и тревожно дрогнуло сердце. И тут же следом обесценил эти самые ощущения: «Ну, конечно, естественно — Тэхён один, ему страшно, он нуждается хоть в ком-то рядом. Тут нет ничего личного, просто так сложилось».        Сложно было отмахнуться от того, что это признание греет его так, как не должно. Пугает именно своей простотой и искренностью. Всю жизнь Чонгук строил вокруг себя стены: муж, отец, судья, человек безукоризненной репутации. И вот сейчас перед ним — юный парень, с перевязанными руками и синяками на лице, улыбающийся ему так, будто он — весь его мир. Чонгук улыбается в ответ, почти по-мальчишески, и сам удивляется, как легко это оказалось. С Тэхёном ему нравится глубоко дышать. Он ловит себя на том, что уже несколько минут просто смотрит на парня, сидит рядом с тем, кто едва начал жить, и чувствует себя так, будто сбросил с плеч десятки лет.       А Тэхён будто нарочно не даёт Чонгуку уйти в привычную серьёзность.       — Думаю, что ты справишься с любой жалобой, вот не знаю насчёт себя. Что, если прилетит претензия на моё постельное поведение? — и, увидев округлившиеся глаза Чонгука, заливисто захохотал.       — Постельное поведение, говоришь? Осторожнее с формулировками, Тэхён. За такие слова я могу тебя приговорить к строгому режиму, — с улыбкой парировал он.       Чонгук совсем не хотел покидать палату, но время уже было позднее, нужно было возвращаться домой. Он краем глаза видел, что жена звонила несколько раз, поэтому, попрощавшись с Тэхёном, направился восвояси, вспоминая по пути с улыбкой то, как парень осыпал Чонгука шуточками: то про его строгий вид, то про галстук, который «точно душит больше, чем его перевязанные рёбра», то про то, что Чонгуку «катастрофически не идёт роль сурового взрослого».       Впервые за много лет ему было комфортно. Так, что все дела, бумаги, накопленные заботы вдруг стали чем-то далёким, почти несуществующим.       Он вспомнил, как между смехом произнёс: «Если бы кто-то сейчас увидел меня — не поверил бы. Это же не я. Я не умею так смеяться».       А Тэхён, довольный, хитро прищурился:       — Вот! Именно таким тебе быть и надо. Без всех этих каменных масок. С тобой даже шутить весело, а не страшно.       Чонгук тогда почувствовал, будто что-то внутри него бесповоротно треснуло. И, уже не пытаясь оправдать свою радость, просто ответил:       — С тобой, Тэ, у меня нет выбора.

***

      Чонгук вернулся домой в приподнятом настроении. Широко улыбнулся супруге, которая вышла поприветствовать его в холл, и, подхватив за талию, закружил по комнате.       — Чонгук, что ты делаешь? Нет. Поставь меня на пол, сейчас же! — Чон послушался и, щёлкнув женщину по носу, отчего она ошалело на него уставилась, прошёл к себе.        Приняв душ и поужинав, он отправился в кабинет. Огромная комната в тёплых тонах была обставлена строго консервативно и, по мнению Чонгука, слишком вычурно. Необъятные кожаные кресла будто не предполагали уютного отдыха, в них словно невозможно было расслабиться — обязательно нужно выпрямить спину и подобраться. Слишком большой массивный стол давил своими размерами. А книги, что стояли на полках, пугали своей красотой — редкие издания, дорогие переплёты.        Сина вошла в кабинет, когда Чонгук недоумевал сам про себя: «Какая разница, какой переплёт? Ведь самое важное — что содержится внутри. Ценность составляют строки этих книг, а не их внешний вид. Почему мы так сильно гонимся за обложкой, за фасадом? Почему мы боимся простоты?» Он нахмурился, проводя ладонью по корешку одного из изданий.       — Опять ворчишь на книги? — тихо улыбнулась Сина, прикрывая за собой дверь.       Чонгук обернулся и на миг задержал взгляд на жене. В её глазах светились мягкость и спокойствие, к которым он так привык за годы брака. И в то же время что-то в этом взгляде его кольнуло, словно вдруг Чон заметил расстояние, которое сам выстроил между ними.       — Не на книги, — пробормотал он, садясь в кресло и поправляя манжету,— на всё. На то, как мы прячемся за вещами, будто они что-то значат.       Сина подошла ближе, положила руку ему на плечо.       — Ты устал, Чон. Устал так сильно, что начал спорить даже с мебелью.       Он фыркнул, позволив себе короткий смешок, но тот быстро стих. Внутри снова шевельнулась мысль о Тэхёне. Та самая, назойливая, которую он гнал весь вечер. Казалось, даже эта дорогая душная комната не могла отгородить его от воспоминаний — взгляд юноши, искривлённое болью лицо, открытая радость при встрече.       — Просто устал, — выдохнул он и сжал руку жены в своей. — Мне нужно немного поработать.       Сина кивнула, не задавая лишних вопросов.       — Я зашла предупредить, милый, завтра у нас будут гости, они приглашены на ужин. Постарайся не задерживаться после работы.        — Кто? — недовольство сквозило в тоне голоса и во взгляде.       — Квон Джэхо с супругой.        Чонгук вскочил с места.       — Ты же знаешь моё отношение к этому негодяю, Сина, и вообще — разве не ты говорила, что такие вещи нужно обговаривать заранее? У меня есть планы на завтрашний вечер.       — Джэхо — судья Верховного суда, Чонгук, и нам повезло, что они купили дом в нашем районе, какого чёрта ты себя так ведёшь? Ты же знаешь о пользе общения с этой семьёй? Он в дружеских отношениях с Председателем, и тебе, и мне этот ужин очень полезен. И какие у тебя планы на вечер, о которых я не знаю?       — Поважнее, чем облизывать задницу твоему судье.        Сина опешила. Никогда Чонгук не позволял себе говорить с ней в таком тоне. Чонгук и сам пожалел о резкости своих слов, когда увидел растерянные глаза супруги, тут же подошёл ближе, ласково обнял её и попросил прощения…       — Понимаешь, милая…        Чонгук усадил Сину рядом с собой на диван. Слова сами собрались в предложения и полились из Чонгука неконтролируемым потоком. Он напомнил о деле, которое недавно рассматривал, о парне, к которому ходил и предлагал свою помощь, о том, что его избили, сломали ему рёбра и руку, о том, что Чонгук попросил Мингю выделить ребят для его охраны в больнице.       — Он совершенно один в этом мире, Сина, ты бы видела, как он мне был рад, когда я пошёл навестить его в больницу. Как ребёнок. Он и есть ребёнок по сути, милая. Глупый, но смелый ребёнок. Я не могу его бросить, понимаешь?       Сина спокойно выслушала мужа и, обхватив его ладонь, тепло взглянула в глаза:       — Наши дети далеко, милый, а ты переложил свою потребность заботиться о них на этого мальчика. Это нормально. Я тебя понимаю. Но и ты правильно меня пойми. Я случайно встретила Квонов в нашем квартале, мы разговорились, и я просто воспользовалась возможностью, чтобы сблизиться с ними. Не было времени звонить тебе и согласовывать с тобой этот ужин.        Резкий укол совести заставил прижать супругу к груди:       — Прошу прощения за мой тон, милая. Я понимаю, что ты стараешься для нас обоих, я просто терпеть не могу этого напыщенного индюка. Его методы работы, ведение процесса... Я был у него на судебном заседании. Человек, который упивается властью, полученной благодаря профессии. Видела бы ты, как он унижает и давит морально участников дела. Он чудовище, который своими наглыми выпадами и осознанием своего положения заставляет людей теряться и чувствовать себя никчемными.        — А что, если… — Сина лукаво улыбнулась. — Давай найдём компромисс. Ты завтра постараешься вытерпеть их на ужине. А я за это предлагаю пригласить твоего Тэхёна погостить у нас пару недель. Согласен?       Чонгук опешил. Он не знал, что отвечать. Мысли совсем дали сбой и путались одна с другой. С одной стороны — это прекрасное, щедрое предложение, но с другой…       А что с другой, Чон Чонгук? Ты ведь хотел позаботиться о мальчике? Вот и заботься. После выписки ему понадобится помощь. Как уговорить Тэхёна принять это предложение?