Судья Чон

***

      Ужин, как и предполагал Чонгук, длился мучительно долго.       Квон Джэхо — высокий лысоватый мужчина, с узкими плечами, широким тазом и длинными ногами, смотрелся несуразно рядом с супругой великолепной красоты. Тонкий, заострённый на конце нос вкупе с двумя полосками губ выглядел бы ужасно, если бы не огромные выразительные глаза, обрамлённые пушистыми ресницами. Но в глубине этих глаз плескалось что-то настолько неприятное, что пересекаться с ними взглядом было тяжело. Хотелось тут же отвести взор и не позволять той мутной жиже невербально касаться тебя. И самое неприятное для Чонгука — каждым жестом, каждым словом Квон Джэхо будто старался обозначить своё превосходство.         — Вы рассуждаете не как судья, господин Чон, а как представитель некой общественной организации, — усмехнулся Квон. — Люди, зашедшие в зал судебного заседания, должны чувствовать ваше превосходство и силу, чтобы испытывать уважение.       — А вам не кажется, что судья может своим давлением на них превратить участника процесса в некое безвольное существо, растерявшее мысли… Правдивые мысли, — мягко возразил Чонгук.       — Именно в моменты растерянности правда лезет наружу, — не соглашался гость, — а не это ли наша прямая задача — установить истину?       Чонгук чуть прищурился, опёршись локтем о стол и не спеша отпивая воду из хрустального бокала. Он не любил конфронтаций за ужином, особенно когда у него дома гости и, по идее, он, как хозяин дома, должен был создать благоприятную обстановку за столом, но этот человек своими словами будто нарочно пытался задеть.       — Истина, — спокойно начал Чон, поставив бокал, — не выкрикивается под давлением. Она раскрывается, когда человек чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы не защищаться.       Квон хмыкнул, откинувшись на спинку стула, будто слушал очередную наивную тираду.       — Безопасность в зале суда? — усмехнулся он. — Вы хотите, чтобы обвиняемые чувствовали себя… уютно?       — Я хочу, чтобы они говорили, — не дрогнув, ответил Чонгук. — Давление вызывает страх. А страх — это не истина, это инстинкт самосохранения. Люди в страхе либо замыкаются, либо лгут, чтобы выжить. Вы ведь не станете отрицать, что испуганный человек может признать даже то, чего не совершал?       Мимолётная тень прошла по лицу Квона, но он быстро взял себя в руки.       — Ну хорошо, — кивнул он, — допустим, кто-то испугается. Но большинство-то…       — Большинство — это удобная абстракция, — мягко перебил Чонгук. Его голос оставался спокойным, но в глазах вспыхнул холодный огонёк. — В зале суда нет «большинства». Там есть один конкретный человек, одна судьба. Ошибка с «большинством» стоит одной жизни. Иногда невинной.       За столом повисла тишина. Даже посуда будто звенела громче обычного. Сина незаметно потянулась под столом и сжала руку мужа. Предупреждающе.       Квон склонил голову набок, глядя на Чонгука так, будто пытался его «прочесть».       — Вы говорите слишком… странно для судьи, — заметил он, сдержанно усмехаясь.       — Почему же? Я лишь говорю как человек, который не считает себя богом, — тихо ответил Чонгук. — В моей вселенной судья не демонстрирует силу. Он удерживает равновесие. Если кто-то должен чувствовать давление в зале — так это мы, судьи. Потому что на нас лежит ответственность за каждое слово.       На секунду на лице Квона мелькнуло нечто, похожее на раздражение.       — Благородно, — протянул он. — Но слишком… утопично. Мир устроен иначе. Людям нужно показывать власть, иначе они не уважают.       — Уважение, которое строится на страхе, называется покорностью, — спокойно парировал Чонгук. — А покорность — не истина.       Эта фраза повисла в воздухе тяжёлым камнем. Даже супруга Квона, до этого мило улыбавшаяся и поддерживавшая разговор о еде, на секунду отвела взгляд, будто ей стало неловко. Чонгук улыбнулся едва заметно — не победно, а почти грустно.       — Понимаете, господин Квон, вы говорите о власти. А я — о справедливости. Это разные вещи.       — Справедливости? О какой справедливости, судья Чон? — гость презрительно фыркнул, прежде чем продолжить. — Вы хотите найти или показать мне справедливость в нашем обществе, стране или вообще в мире? Её не существует, господин Чон! Справедливость можно найти только в словаре — между словами сука и сифилис! Запомните это.       — Если вы так считаете — зачем вы пошли в судьи, господин Квон? Разве не наша прямая обязанность вершить справедливость?       Квон Джэхо выдержал паузу. Дискуссия приближалась к той границе, когда вежливые маски за ужином могли начать трескаться. Его улыбка стала тонкой, почти хищной.        — Помните дело, которое вы рассматривали несколько лет назад, о педофиле — отчим, который насиловал мальчика? Сколько лет он получил? Какой вы вынесли приговор?       — Лишение свободы сроком на четырнадцать лет.        — В этот же период я рассматривал дело по организации преступного сообщества. Организатор продумал схему по обналичиванию денежных средств. По сути, человек украл миллионы у государства, но дал заработать сотне нуждающихся людей, которые снимали денежные средства небольшими суммами и получали за это проценты. Как думаете, какое наказание получил этот организатор?       — Понятия не имею.        — Пятнадцать лет, — Квон удовлетворённо дёрнул бровью. — Педофил, что искалечил мальчика, ребёнка… и человек, которому, может, возносила благодарность мать, сумевшая накормить ребёнка на заработанные обналичкой деньги… Справедливость... — фыркнул гость.       Чонгук не отреагировал сразу. Он снова чуть склонил голову набок, как будто внимательно рассматривал Квона, а не думал над его словами. Его молчание тянулось достаточно долго, чтобы за столом снова стало неловко. Даже звуки посуды как будто стихли.       — Вы хотите сказать, — наконец произнёс он негромко, но отчётливо, — что чья-то благодарность может быть мерилом справедливости?       Квон прищурился, но ничего не ответил.       — Вы противопоставили два приговора, — продолжил Чонгук, не повышая голоса, — но забыли одну важную деталь: суд оценивает не чувства общества, а конкретные преступления и доказательства. Суд не торгует справедливостью — он старается удержать равновесие в её шатком весе.       Он чуть подался вперёд, опёршись локтями о стол. Его голос стал мягче, почти доверительным, от чего слова прозвучали особенно весомо.       — Если вы считаете, что справедливости нет, потому что одному дали столько же, сколько другому… — Чон сделал короткую паузу, глядя Квону прямо в глаза, — тогда вы путаете справедливость с личным удовлетворением.       Уголок губ супруги Квона дрогнул — не то от удивления, не то от невольного согласия.       — Преступления нельзя сравнивать, как яблоки и груши, — продолжил Чонгук. — Педофил лишил ребёнка безопасности и доверия к миру. Организатор преступного сообщества — обманул систему. Разные мотивы, разные последствия, разная юридическая квалификация. Суд не может по прихоти придавать вес словам «хуже» или «лучше», — его взгляд стал холоднее, — иначе мы станем не судьями, а палачами с рулеткой, выбирающими срок по наитию.       Квон скривился, но уже не с той самоуверенностью, что вначале.       — Но ведь общество… — начал он.       — Общество всегда хочет крови, — мягко, почти печально перебил Чонгук. — И если суд начнёт ему подыгрывать, то превратится не в гаранта закона, а в толпу с факелами.       Он откинулся на спинку стула и посмотрел в бокал с водой, как будто разговор ему не предоставил возможность злорадствовать, а скорее утомил.       — Я не оправдываю систему. Она несовершенна. Но если даже те, кто призван удерживать её в равновесии, будут цинично махать рукой и говорить «справедливости не существует»… тогда, господин Квон, она действительно исчезнет. И начнётся хаос.       Квон напряг челюсть, но возразить ничего не смог. За столом повисла тишина — плотная, как натянутая ткань.       — Знаете, — Чонгук снова улыбнулся своей спокойной, почти усталой улыбкой, — когда вы говорите, что справедливости нет — вы снимаете с себя ответственность. А я не могу себе этого позволить.       Он вернулся к еде так просто, будто речь шла о погоде, а не о столкновении принципов.       — Вам легко рассуждать, — Квон заметно начал нервничать, — вы слывёте неподкупным, справедливым, честным представителем нашей системы. Но… давайте будем откровенны, господин Чон — труда не составляет быть неподкупным, когда в этом нет смертельной нужды, когда родители оставили вам, то есть не вам, а вашим детям, в наследство огромное количество недвижимости и акций ведущих предприятий страны. Вам не нужно думать о том, как жить и обеспечить достойное существование своих детей. Господин Чон, скажите, пожалуйста, а почему вы отправили своих детей учиться за границей, если считаете достойной ту систему, которой вы служите? Мне интересно. Ваша профессия — ваш выбор? Вы —вершитель справедливости по призванию?       Чонгук было собирался ответить, но Сина тут же его перебила:       — Ну хватит уже… Мужчины… Я полагаю, вы забыли о нашем присутствии, — она лукаво подмигнула госпоже Джэхо. — Давайте поговорим о чём-либо другом, пожалуйста. О делах — только на работе.        Дальше беседа приобрела более непринуждённый формат. Квон рассказывал о своём хобби — охоте, его супруга верещала о крайней коллекции Луи Виттон и о том, что она в последнее время не понимает новых тенденций домов моды. Говорили о полезных и бесполезных гаджетах, новых автомобилях, погоде, природе…       Чонгук вежливо поддерживал разговор, но всё время нетерпеливо поглядывал на часы, в минуты, когда гости этого не могли заметить, чтобы их не смутить. Наконец супружеская чета поблагодарила за гостеприимство и прекрасный вечер и отправилась восвояси.        На часах было одиннадцать часов ночи. Заявляться в больницу в такое время Чонгук уже не мог. Поэтому, приняв душ и высушив волосы, он отправился в свой кабинет. Когда Сина зашла пожелать ему спокойной ночи — Чон стоял у окна, вглядываясь в темноту улицы.       — О чём ты думаешь? — обняла его супруга сзади.       — О словах Квона, Сина. В них есть доля истины, — Чонгук стоял выпрямившись, не реагируя на ласку жены.       — В каких именно?       — Я ведь и правда занимаюсь тем, что мне не по душе. С самого начала я этого не хотел. Пошёл по этому пути из-за родителей, не смог отстоять своего, не нашёл сил спорить, не бросил вызов, смалодушничал. Посчитал, что это справедливо. Что я обязан им отплатить за годы заботы обо мне.        — Но это ведь и правда справедливо.        — Я отправил своих детей подальше от себя, чтобы они не чувствовали какой-то обязанности передо мной. Я хотел для них свободы. Хотел, чтобы они нашли себя без малейшего с моей стороны давления. Я хотел их оградить от того, что пережил сам.       Чонгук повернулся лицом к супруге:       — Ты счастлива, Сина?       Женщина удивлённо приподняла бровь:       — Конечно счастлива, почему нет?       — Куда ты стремишься, Сина? Где твой потолок?        Супруга молчала, обдумывая его вопросы и не понимая, к чему он ведёт, а Чонгук продолжил:       — Зачем тебе покровительство Квона Джэхо, Сина? Почему тебе всегда всего мало? Почему ты не можешь расслабиться и просто жить? Мы стремились всё время куда-то, тянули себя сами вверх, отказываясь от помощи родителей. Мы добились успеха, заняли определённую нишу в обществе, за детей спокойны. Почему? Почему ты никак не можешь выдохнуть?        — Но… Чонгук! — Сина не нашла ответа на этот вопрос.       Она не понимала ни причин его возникновения, ни природы и не знала, какое откровение сейчас сможет удовлетворить супруга. Она даже сама себе не могла привести рациональных аргументов — она просто должна. Такова её внутренняя потребность.

***

      Тэхён лежал на больничной кровати, уставившись в стену. Рука не ныла, тело было в относительном спокойствии после утренних обезболивающих.       А душа… В душе будто застряла заноза.       Чонгук так и не появился вчера вечером, хотя и обещал. И именно то, что он таким образом реагировал на его отсутствие, напрягало Тэхёна больше всего.       Он зажмурился, будто хотел вытряхнуть из головы назойливые образы. Но чем сильнее старался, тем отчётливее всплывало перед глазами лицо Чонгука, чуть усталое, но тёплое. Смех, который будто проливался солнечным светом в самые тёмные углы, внимательный взгляд, от которого внутри всё сжималось и расправлялось одновременно.       «Чего ты от него ждёшь? — пронеслось в голове с горечью. — Он взрослый. Женатый. Состоявшийся. У него семья, обязанности, жизнь, выстроенная до мельчайших деталей. А ты… ты лежишь в больничной палате и злишься, как обиженный ребёнок, только потому, что он не пришёл».       Тэхён выдохнул и перевернулся на бок, подтянув колени. В груди опять защемило от той самой занозы, которая засела глубоко и никак не давала покоя. Он не мог точно объяснить, что чувствует. Это не была наивная влюблённость, как у подростка. Но и спокойной симпатией это назвать не получалось. Скорее… что-то зыбкое, тревожащее, как тонкий лёд под ногами.       Каждый раз, когда Чонгук смотрел на него — по-настоящему, не как судья на участника процесса — в душе будто что-то сдвигалось.       Слишком опасно. Слишком неправильно. Слишком не вовремя.       Он знал, что не должен. Знал, что такие мысли — тупик. Но разве можно запретить себе чувствовать? И ещё… Тэхён находил Чонгука невероятно привлекательным. Даже красивым. Чёрные, как смоль, волосы, выразительное лицо, крепкие руки, широкие плечи, тонкая талия и длинные ноги. Чонгук выглядел потрясающе.       После того первого раза, когда он увидел его в судейском кресле, по возвращении домой он потянулся к карандашу. Возникла какая-то непреодолимая потребность нарисовать Чонгука. И он не мог остановиться. А потом, как дурак, сидел и пялился на портрет до самого вечера, пока не обнаружил господина судью в проёме своей двери.       Сейчас чаще всего в памяти Тэхёна всплывали глаза Чонгука — тёмные, со строгим взором, иногда будто печальные, покрывающиеся туманом, когда он о чём-то задумывался. Глаза эти наполнялись искрящимися звёздами, когда он, запрокинув голову, смеялся рядом с Тэхёном. Это преображение заставляло Тэхёна задыхаться. Сердце неконтролируемо подбиралось к горлу и грохотало там, как сумасшедшее, не позволяя воздуху пробраться в лёгкие.       Тэхён закусил губу, глядя в безликую стену. Обезболивающее снимало физическую боль, но душевную оно не трогало. Та только крепла, расправляя острые когти внутри него.       Дверь в палату бесцеремонно распахнулась, и внутрь ворвался вихрь из трёх знакомых голосов.       — Ну что, инвалид, как ты тут без нас? — первым заявил Хосок, держа в руках огромный пакет с какими-то явно не больничными вкусностями.       — Скучно, как в библиотеке без студентов, — добавил Чимин, уже снимая куртку и устраиваясь в кресле у кровати.       Юнги вошёл последним, тихо, но с тем самым тёплым прищуром, который всегда невольно вызывал у Тэхёна улыбку. Он поставил на тумбочку маленький кактус в горшке с надписью «Не сдохни».       — Это что? — Тэхён уставился на растение, не зная, смеяться или возмущаться.       — Символ твоей живучести, — лениво ответил Юнги, опускаясь в кресло у окна, — если он выживет у тебя, то и ты выживешь.       — Вы — идиоты, — пробормотал Тэхён, но губы предательски дрогнули.       — Зато любим тебя, — Чимин нагнулся и обнял его так, будто боялся сломать, но при этом крепко. — Серьёзно, ты нас напугал.       — Ну да, — Хосок шумно разложил еду по прикроватной тумбе. — Мы тут уже спорили, кто будет первым катать тебя по коридорам в инвалидном кресле. Я, естественно, победил.       — Потому что ты единственный, кто участвовал в споре, — буркнул Юнги.       — Не мешай мне чувствовать себя героем, — фыркнул Хосок, театрально расправив плечи.       Смех наполнил палату — лёгкий, настоящий. Даже стерильные белые стены будто стали теплее. Тэхён не заметил, как его собственное настроение постепенно менялось. Где-то внутри разлился мягкий свет, как будто друзья своим присутствием вытащили его из вязкой тишины, в которой он провёл всё утро.       — Я соскучился, — неожиданно вырвалось у него.       — Ну ещё бы, — Чимин ткнул его в плечо, — без нас твоя жизнь уныла, как меню в столовой.       Они снова засмеялись, перебрасываясь репликами, дурачась и даже пританцовывая под воображаемую музыку, пока Хосок изображал медсестру с ужасным акцентом.       И именно в этот момент дверь снова приоткрылась, уже тише, аккуратнее.
Чонгук вошёл, в строгом тёмном костюме, с папкой под мышкой. Его взгляд мгновенно зацепился за Тэхёна, лежащего в кровати, со смехом в глазах, окружённого друзьями.       На секунду он замер у двери. Тэхён тоже увидел его — и будто ток пробежал по коже. Смех ещё не успел погаснуть на губах, но внутри что-то болезненно дрогнуло.       Юнги первым заметил перемену и чуть повернулся к двери.       — О, — хмыкнул он, не меняя расслабленной позы, — какой-то господин пожаловал.       — Добрый день, — спокойно сказал Чонгук, сделав несколько шагов внутрь. Он выглядел безупречно — как всегда. Костюм, сидящий на ладной фигуре, как влитой, идеально выглаженная рубашка, собранность во всём облике. И при этом в глазах тот самый тёплый свет, от которого у Тэхёна внутри что-то сжалось.       — Это господин Чон, — представил мужчину друзьям Тэхён, — судья, который рассматривал дело Мины.       Друзья уставились на Чонгука, опешив, в их глазах читалось: «Что ты здесь забыл, чувак?», но Хосок, тут же взяв себя в руки, протянул ладонь:       — Мы как раз обсуждали, кто из нас покатает его первым, — улыбнулся он мужчине, махнув рукой в сторону Тэхёна. — Так что очередь на кресло уже расписана, если что. Меня зовут Хосок.       Чон сжал протянутую ладонь, а Хосок представил ему Юнги и Чимина, красноречиво обнимающих друг друга.       Чонгук чуть улыбнулся уголком губ — вежливо, но не так открыто, как обычно:
       — Тогда мне, видимо, придётся занять место в конце списка.       — Или использовать служебное положение, — подколол Чимин.       Тэхён засмеялся — чуть тише, чем минуту назад. Его тело всё ещё отдавало тёплой волной от недавнего веселья, но рядом с Чонгуком эта волна смешивалась с чем-то другим — неловкостью, тревогой… и тем самым тянущим ощущением, которое он никак не мог назвать.       Чонгук подошёл ближе к кровати, опираясь ладонью о спинку.
       — Как ты себя чувствуешь? — спросил он уже мягко, глядя прямо в глаза.       Этот взгляд. Чистый, внимательный, будто весь мир снова сузился до одного человека. У Тэхёна на секунду перехватило дыхание.       — Лучше, — выдохнул он, стараясь говорить как можно проще. — Рука не болит.       — Хорошо, — кивнул Чонгук, но задержался взглядом дольше, чем нужно.       Юнги с Хосоком переглянулись. Чимин прикусил губу, будто пряча улыбку.       Друзья Тэхёна — шумные, живые, немного неуклюжие в своей непосредственности — создавали атмосферу, в которую он не сразу смог встроиться. Его строгий костюм, папка под мышкой, сдержанные движения — всё это вдруг показалось лишним, неуместным. Он чувствовал себя чуть в стороне. Не чужим, но и не своим. Когда взгляд скользнул по компании — он заметил мимолётное: как Юнги, лениво откинувшись на спинку кресла, наклонился к Чимину и что-то шепнул. Тот тихо рассмеялся, прикрыв рот рукой, а Юнги, не меняя выражения лица, едва заметно коснулся его локтя. Всё — легко, естественно, без показной близости. Между этими двумя явно что-то было.       Чонгук отвёл взгляд, ощущая под ложечкой едва уловимое чувство… не зависти, а чего-то вроде тихой тоски. Не к конкретным людям — к состоянию. К той молодости, когда всё кажется простым, когда близость не требует обоснований, а радость не выглядит как редкий гость. Он наблюдал за ними со стороны — будто за сценой, на которую когда-то выходил сам, но теперь остался в зрительном зале. Не с сожалением, а с лёгкой, почти философской отстранённостью.       А потом взгляд непроизвольно наткнулся на Тэхёна — смеющегося вместе с друзьями, живого, настоящего. Чонгук вдруг поймал себя на том, что не знает, что делать с этим ощущением своей… иной роли.       — Хосок, — обратился к другу Тэхён, — хочу попросить тебя об одолжении.       — Всё, что угодно, мой поломанный мальчик, — приложив руку к груди и склонившись в поклоне, отвечал тот, вызвав очередной взрыв хохота.       — Не дурачься, я серьёзно, — надулся Тэхён и продолжил: — Ты не мог бы мне привезти альбом и карандаши, мне сильно нужно.       — Да хоть мольберт с гуашью…       — Я сам привезу, — перебил его Чонгук, и все взгляды обернулись на него, от чего мужчина снова почувствовал себя неловко. — Я всё равно собирался вечером заехать. Я привезу.       — Ладно, — Хосок хлопнул в ладони, поглядывая на молчаливого Чонгука. — Раз тут началась драма категории «медицинский роман» — мы, пожалуй, пойдём.       — Ага, оставим вас с вашим строгим куратором, — добавил Чимин, подмигнув Тэхёну.       — Не ведите себя как идиоты, — проворчал тот, но щёки всё равно едва заметно порозовели.       — Мы всегда себя так ведём, — философски заметил Юнги, поднимаясь.       Через минуту они вышли, оставив палату в тишине. Только звук шелестящих на ветру занавесей да редкие шаги в коридоре.       Чонгук остался стоять у кровати, чуть сдвинув папку под мышкой.       — У тебя отличные друзья, — тихо сказал он.       — Да, — кивнул Тэхён. — Они... всегда рядом.       Их взгляды снова встретились. Никаких лишних движений, громких слов, но напряжение между ними стало почти ощутимым, как натянутая нить.       — Ты чувствуешь неловкость, — вдруг начал Тэхён, сжимая как-то боязливо край одеяла. — Не обращай внимания на их слова. Им лишь бы подурачиться, — и поднял взгляд. Хотел увидеть, рассмотреть, понять…       Чонгук присел рядом с ним. Поправил одеяло, прикрыв им беспокойные движения рук мальчика, сначала призадумался, а затем спокойно начал объяснять:       — Я понимаю, Тэхён, моя забота выглядит со стороны странно и, может, сложно объяснить это рационально. Но я попытаюсь. Мои дети находятся далеко от меня. Сын мой — почти твой ровесник, дочь чуть младше. Я сильно по ним скучаю, очень сильно и…       Тэхён уставился на Чонгука во все глаза. Что-то ему подсказывало — всё, что он сейчас услышит, ранит его, но взгляд не отводил, будто хотел выгравировать каждое слово в своём сознании.       — Когда я увидел тебя в зале судебного заседания — твою смелость, желание добиться справедливости, твою силу — я восхитился. Наверное, я подумал о том, что желал бы обладать такой же силой в твоём возрасте, желал бы уметь бороться за то, что считаю правильным. И мне до жути захотелось тебя защитить. Я подумал о том, что если бы мои дети попали в такую ситуацию, я бы предпочёл, чтобы рядом с ними оказался человек, который так же посчитает нужным им помочь.       — Я не твой ребёнок, — робко возразил Тэхён, опустив голову.       — Я знаю, Пундя, — почти прошептал Чонгук, — я просто объясняю свои мотивы.       Он замолчал, будто размышлял над каждым словом.       — Я рассказал о твоей ситуации своей супруге, — Тэхён вскинул голову и ошеломлённо уставился на Чонгука. — Она замечательный человек, Тэ-Тэ, — сердце Тэхёна стучало так, словно сейчас взорвётся от выбранного ритма, то ли от того, что Чонгук его так назвал, то ли от того, что он только что услышал о супруге. — Она хочет… то есть, мы оба хотим, чтобы ты после больницы приехал к нам, мы хотим о тебе позаботиться.       Сердце вновь дёрнулось и пошло вразнос. Воздух в палате стал каким-то густым, тяжело дышалось. Тэхён чувствовал себя так, будто оказался на грани чего-то горького и неправильного одновременно. Он заставил себя опустить взгляд, но даже это не помогло — образ Чонгука никуда не исчез. Тот сидел рядом, близко, и Тэхён остро ощущал каждое движение, каждое колебание его голоса.       Он не мог подобрать ни одной внятной фразы. Руки предательски задрожали, и в голове мелькнула мысль: «Хорошо, что их не видно под одеялом». Щёки вспыхнули, как будто его застали врасплох. В горле пересохло.       — Я… — выдох сорвался, — я ни за что… Нет… Я не поеду…       Он хотел сказать что-то простое, логичное — но ничего не рождалось. Всё, что он чувствовал сейчас, было слишком огромным, слишком неподходящим, чтобы облечь в слова. Растерянность накрыла его с головой. Как будто весь его внутренний мир в одно мгновение оказался разобранным на части — и он не понимал, как собрать его обратно.       — Не нужно так категорично, — попытался разрядить обстановку улыбкой Чонгук, — тебя же не сегодня выписывают. Ты просто подумай.       Тэхён, сжавшись в комочек, улёгся на подушку и, собрав себя, тихо ответил:       — Тут нечего думать. Это исключено. Я ни за что не доставлю вам такого неудобства.       — О чём ты говоришь? Никакого неудобства, мы будем рады. Очень…       — Чонгук, ты опоздаешь, — прохрипел Тэхён, прикрывая глаза и обозначая тем самым, что разговор окончен.       — Я зайду вечером, — ответил мужчина в закрытые веки и ушёл.       Что это такое? Что только что так болезненно порвалось внутри Тэхёна? Почему он чувствует, что теряет что-то безумно важное, хотя не может понять, что именно и было ли это у него вообще?

***

      Чонгук уехал в суд сразу после короткого визита в больницу. Машина мягко выехала со стоянки, сливаясь с потоками утреннего города. Он привычно пролистал в телефоне расписание заседаний на день, сделал пару быстрых звонков и отложил всё остальное до прибытия.       Здание суда встретило его деловым шумом: секретари с кипами бумаг, помощники, обсуждающие повестку, адвокаты, спешащие в залы. Он шёл по коридору уверенно, с лёгким кивком приветствуя знакомых. Всё было на своих местах.       Первое заседание началось ровно в девять. Он слушал стороны внимательно, не перебивая, отмечал важные детали, изредка задавал точные, спокойные вопросы. После окончания — короткое совещание с коллегами, затем подготовка к следующему делу.       Обед прошёл незаметно: сэндвич за рабочим столом, пара подписанных документов, быстрая проверка почты. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только шелестом бумаг и стуком ручки по столу, когда он сосредоточенно перечитывал очередное заключение эксперта.       Вторая половина дня выдалась более напряжённой. Несколько затянувшихся заседаний, сложные вопросы по прецедентам, уточнения по формулировкам. Он работал размеренно, без суеты, не позволяя усталости просачиваться наружу. К вечеру, когда здание постепенно опустело, он наконец закрыл очередную папку, аккуратно сложил бумаги на столе и откинулся на спинку кресла. День закончился точно так же, как десятки предыдущих — стопка неразобранных дел, план, выстроенный в голове на завтра, и обязательно — сожаление, что он не завершил намеченное вчера.       Прямо перед выходом к нему зашёл специалист из канцелярии с очередной стопкой новых дел.       — Прошу прощения, господин Чон, сегодня припозднились.       — Проходи, Вани, не переживай. Что там наша программа подкинула мне?       Распределение дел по судьям сейчас происходило в автоматическом режиме, и если до этого дела отписывались председателем и он решал, кто какое дело будет рассматривать, то теперь этой функцией занималась система, в которую работником канцелярии вносились все данные о деле.       — Убийство, господин Чон. Многотомник. Молодой парень зарезал девушку на почве ревности.       — Давай, Вани, — махнул судья девушке, — я распишусь в получении.       Чонгук поставил подпись в разносной книге и пару минут сидел, уставившись на обложку дела. Раньше он бы обязательно его открыл. Прочёл бы обвинительное заключение, просмотрел детали расследования и изучил некоторые доказательства.       Но не сегодня. Сегодня его ждёт Тэхён. С альбомами и карандашами. В голове возник образ сжавшегося в комок, насколько позволяли травмы, мальчика, глаза, наполненные будто обидой… Или Чонгуку так показалось?       «Самым правильным решением было бы оставить Пундю в покое, — мелькнула мысль в голове, — помогать издалека, не приближаться».       Но как только он подумал о том, что может никогда Тэхёна больше не увидеть — болезненный спазм сжал грудь. Чонгук не мог. Просто физически не имел сил отказаться от встреч с этим мальчиком.       Он заехал в небольшой художественный магазин по пути. Вечерний свет ложился на витрину мягко, почти по-домашнему. Чонгук вышел из машины и быстро выбрал то, что считал нужным: плотные альбомы, профессиональные карандаши разных мягкостей, ластик, несколько угольных палочек — «на всякий случай». Продавщица улыбнулась, но он не стал задерживаться.       Когда Чон вошёл в больницу, воздух там был привычно прохладным и немного пах антисептиком. В коридоре стояла дежурная медсестра, которая кивнула ему, как знакомому посетителю.       Тэхён сидел на кровати, опёршись на подушки. С одной стороны его окружали бинты, с другой — тёплый свет закатного солнца, падающий на его волосы и делавший их чуть золотистыми. Он выглядел расслабленно, но взгляд выдавал обратное — внимательный, настороженный, как у человека, который очень старался не показывать, что ждал.       Когда дверь тихо скрипнула — Тэхён повернул голову. В его взгляде не осталось утренней растерянности. Будто перемолол в себе какие-то ненужные мысли и сейчас смотрел на вошедшего с лёгкой улыбкой, будто принял ту роль, которую ему отвели, и согласился с ней.       — Ты… пришёл, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но кончик уха предательски порозовел.       — Обещал же, — спокойно ответил Чонгук, поднимая пакет. — Я принёс кое-что.       Он выложил на тумбочку альбом и набор карандашей. Карандаши были дорогие, с ровным матовым корпусом и аккуратными серебристыми буквами на грифелях. Глаза Тэхёна чуть расширились. Он потянулся рукой, но остановился, будто не решаясь сразу прикоснуться.       — Ты… — парень замялся, потом тихо добавил: — Спасибо тебе… Я мечтал о таких, но не мог себе позволить.       — Абсолютно не за что, — Чонгук опустился в кресло рядом с кроватью, словно это было его место уже давно. — Я же говорил, что хочу заботиться о тебе. Мне приятно.       Несколько секунд Тэхён молчал, глядя на альбом, как на нечто слишком важное, чтобы трогать без разрешения. Потом осторожно провёл пальцами по обложке.       — Есть за что… Спасибо, — прозвучало тихо.       Чонгук не стал ничего говорить в ответ. Просто наблюдал, как тот чуть торопливо открывает альбом, как взгляд его оживает, а пальцы уверенно находят знакомый ритм. В палате стало неожиданно уютно, будто больничные стены на мгновение отступили.       Тэхён устроил альбом на коленях, опёршись удобнее, насколько позволяли перевязи. Первая линия на бумаге вышла неровной — здоровая рука ещё не привыкла к нагрузке, но он не расстроился. Напротив, с каким-то упрямым блеском в глазах повёл карандаш дальше, постепенно входя в привычный ритм. Чонгук откинулся в кресле, наблюдая за ним молча. Было в этом зрелище что-то… удивительно мирное. Линии становились увереннее, движения — точнее. В уголках губ Тэхёна появилась лёгкая, почти детская улыбка, та самая, которая появляется, когда человек делает то, что по-настоящему любит.       — Ты всегда так сосредоточенно рисуешь? — негромко спросил Чонгук, нарушив тишину.       — Ага, — Тэхён не отрывался от бумаги. — Когда рисую… как будто всё остальное замирает. Ничего не болит. Никто не бесит, — он хмыкнул, — даже ты.       Чонгук усмехнулся, опёршись локтем на подлокотник.       — Какая честь.       — Не обольщайся, — отозвался Тэхён, но уголки губ предательски дрогнули.       Минуты текли незаметно. За окном вечер плавно перетекал в ночь, больничный коридор затихал. В палате горел лишь мягкий свет лампы над койкой, создавая ощущение, будто они находятся в каком-то отдельном, маленьком мире. Тэхён рисовал быстро, уверенно. Чонгук наблюдал за появляющимися на бумаге лёгкими, но точными тенями. В какой-то момент он тихо спросил:       — Что это будет?       — Посмотрим, — не глядя, ответил Тэхён, — я иногда не знаю заранее. Рука сама ведёт.       Он сделал ещё несколько штрихов и, не поднимая головы, добавил уже тише: 
       — Спасибо, что пришёл. Спасибо, что заботишься. Мне это… Мне это очень… Спасибо…       Чонгук хотел ответить что-нибудь лёгкое, но слова застряли. Поэтому он просто кивнул. Этого казалось достаточно.       Они сидели так долго — один рисовал, другой молча присутствовал рядом. Без громких разговоров, без обещаний. Просто спокойный вечер. Но между толщей размеренной атмосферы оба будто чувствовали тонкую нить электрического разряда. Она не напрягала, не утяжеляла воздух между ними — она чувствовалась на какой-то грани, будто незримая, почти неуловимая искра держала их рядом, не требуя слов и объяснений. Именно такие моменты и запоминаются потом больше всего — тихие, простые, без внешнего блеска, но почему-то прожигающие память глубже любых откровенных признаний.       Карандаш скользил по бумаге всё увереннее. Сначала это были хаотичные линии, словно Тэхён просто разрабатывал руку, нащупывал нужное ощущение. Но постепенно очертания начали складываться в нечто более определённое. Чонгук наклонился чуть вперёд, не мешая, но с тихим интересом наблюдая.       На листе проявлялся силуэт дерева. Высокого, тонкого, с чуть искривлённым стволом и раскидистыми ветвями. Оно стояло на холме, одинокое, под широким небом. Но самое поразительное было в деталях.
Вокруг дерева Тэхён выводил множество мелких линий — потоки ветра, почти невидимые, но ощутимые. Они обвивали крону, будто что-то незримое стремилось к этому дереву. Сам ствол был прорисован с особой тщательностью — твёрдый, упругий, но с тонкой трещиной в самом центре. Её можно было не заметить с первого взгляда, но она притягивала внимание, как тайна.       — Это красиво, — негромко сказал Чонгук.       Тэхён чуть дёрнул плечом, будто от неожиданного комплимента.       — Просто… рисую, — пробормотал он, но взгляд его был прикован к рисунку.       Тэхён продолжил штриховать, добавляя мягкие тени у подножия холма. И там, где должна была быть тень дерева, он вывел второе размытое очертание — будто чей-то силуэт стоит рядом, не прикасаясь, но неотступно присутствуя.       Ни лица, ни чётких линий — просто лёгкая тень, но в ней чувствовалась какая-то тихая, невыраженная привязанность.       Чонгук заметил это. Замер на мгновение, глядя на рисунок внимательнее, чем планировал.       — Интересно… — произнёс он спокойно, словно комментировал технику, — у дерева… есть кто-то рядом.       — Это просто… игра света, — быстро отозвался Тэхён, чуть сильнее нажав на карандаш, будто хотел заглушить собственную неловкость. Щёки его едва заметно порозовели. Он опустил взгляд, сосредоточенно выводя линии, но сердце билось так, словно он сделал что-то слишком откровенное. Чонгук не стал уточнять. Просто откинулся на спинку кресла и продолжил наблюдать. В этой тени, в этом одиноком дереве под ветром было что-то очень настоящее. Что-то, что Чонгук сам, возможно, ещё не до конца понимал.       Когда рисунок был почти закончен, Тэхён откинулся на подушки, оглядел своё творение и тихо хмыкнул.
       — Ну… не так плохо, как я думал, — пробормотал он, крутя карандаш между пальцами.       Чонгук улыбнулся краем губ.
       — «Не так плохо» — это, по-твоему, вот это? — он кивнул на лист. — Талантливо, Пундя.       — Перестань, — Тэхён махнул рукой, но взгляд его, скользнув по Чонгуку, задержался. Внутри колыхнулось что-то неожиданное, почти дерзкое. Он поколебался пару секунд, куснул губу, а потом выдохнул:       — Слушай… а ты… можешь… — парень запнулся и вдруг быстро выпалил: — Нарисовать меня?       Чонгук поднял брови.
       — Тебя?       — Да. Ну… как ты меня видишь. Не обязательно красиво, — Тэхён поспешно оговорился, будто боялся показаться самовлюблённым. — Просто… интересно.       Он отвёл взгляд, уставился на рисунок дерева, делая вид, что это просто случайная идея. Но щёки его заметно вспыхнули. Чонгук на секунду замер, потом тихо усмехнулся.       — Давно я не держал карандаш в руках не для подписей и заметок, — сказал он, беря из пакета один из купленных, — но… попробуем.       Как только пальцы Чонгука обхватили знакомый, чуть шероховатый корпус карандаша — в нём словно что-то щёлкнуло. Простое движение, а внутри поднялась тёплая, искренняя волна почти детского восторга. Рука сама привычно легла на бумагу, мышцы вспомнили позу, как будто не прошло ни дня. Он провёл первую лёгкую линию не очень уверенно, и в груди будто вспыхнул свет. Воздух стал плотнее, внимание обострилось до предела, а сердце ускорило ритм, как у человека, вернувшегося туда, где когда-то был по-настоящему счастлив. Каждый штрих приносил странное, чистое удовольствие. Чонгук даже поймал себя на том, что едва заметно улыбается — не из вежливости, не из привычки, а по-настоящему. Как будто карандаш оживил в нём ту часть, которая долго молчала.       Тэхён сидел прямо, стараясь не шевелиться, как на настоящем портрете, но глаза то и дело метались то к карандашу, то к лицу Чонгука.       — Не хмурься, — спокойно сказал тот, не отрывая взгляда от листа, — ты же не на допросе.       — Я не хмурюсь, — буркнул Тэхён, отчего уголки его губ едва заметно дрогнули.       Время будто замедлилось. В палате стояла тишина, слышно было только лёгкое шуршание грифеля по бумаге и редкие вдохи.       Для Тэхёна это был странный момент — он чувствовал себя уязвимо, но не неприятно, будто позволял кому-то заглянуть чуть глубже, чем обычно. Для Чонгука это тоже было нечто непривычное. Его взгляд двигался не как у судьи, оценивающего внешний вид с хладнокровием, для получения первичной характеристики участника процесса, а как у человека, внимательно всматривающегося в каждую черту, в каждое выражение и вплетая в них свои эмоции.       Скользящий звук карандаша по бумаге постепенно стих. Чонгук откинулся на спинку стула и несколько секунд просто смотрел на лист, будто решая, стоит ли показывать.
       Тэхён нетерпеливо наклонился вперёд:       — Дай посмотреть… — голос его прозвучал чуть тише, чем обычно.       Чонгук колебался всего миг, а потом повернул альбом к нему лицом.       Тэхён замер.       На него с листа смотрел… он сам — но не такой, каким видел себя в зеркале. В рисунке не было чрезмерной точности, вылизанности, линии были живыми, местами мягкими, местами порывистыми, словно Чонгук рисовал импульсами. Он изобразил Тэхёна в момент, когда тот сидел, слегка сутулясь из-за больной руки.       Но взгляд…
       Глаза на рисунке были полны внутреннего света. Не просто красивые — потрясающе живые. Там читалась сила, скрытая за неуверенной позой, та самая тихая отвага, которую Чонгук когда-то заметил в зале суда. Он подчеркнул линию подбородка чуть мягче, чем в реальности, будто подсознательно хотел придать лицу теплоту. Волосы легли не идеально, а как-то по-домашнему, небрежно.       И самое удивительное — выражение лица. Там не было показной уверенности или бравады. Это выглядело как почти интимный портрет, будто человек рисовал кого-то очень дорогого, стараясь ухватить не внешность, а саму суть.       Тэхён сглотнул. Горло пересохло.       — Ты… — голос сорвался. Он сжал простыню здоровой рукой, не зная, куда деть взгляд.       Невозможно изобразить таким образом того, к кому ты относишься как к собственному ребёнку. Тэхён поочерёдно смотрел то на рисунок, то в глаза художника, пытаясь понять или, может, даже объяснить, рассказать тому, кто сидит напротив, что немыслимо нарисовать глаза такими, как смотрят на него сейчас с портрета, не испытывая к нему хоть капельку нежных чувств. Не отеческих, а совершенно другого рода. Нельзя изобразить так чувственно губы, если не мечтаешь к ним прикоснуться. Это просто невозможно.       Снова эта растерянность. Снова душу потянула отчаянная, зыбкая, словно поверхность болота, надежда, которую Тэхён сам не просил и не ждал. Она цеплялась за самые тонкие ниточки — взгляд, слово, мимолётное прикосновение — и тащила вниз, туда, где чувства становятся слишком настоящими, чтобы их можно было игнорировать. Тэхён скоро с ума сойдёт от этих неожиданных падений и взлётов. Душа не выдержит. Ведь он сам — уже. Ему хочется. Коснуться кончиками пальцев этой бархатистой кожи, провести ладонью по точёным скулам, дотронуться до поверхности мягких губ, почувствовать жёсткость волос между пальцами. Как же сильно ему хочется...       — Я не знал, что ты умеешь так… — он запнулся, не найдя нужного слова.       Чонгук тихо усмехнулся, отводя глаза.
       — Давно не пробовал, — сказал он ровно, но в его голосе прозвучала тёплая нотка, которую мужчина не успел спрятать. — Боже, столько лет прошло, я не думал, что получится. Но, кажется, вдохновение было.       Тэхён снова посмотрел на рисунок. И чем дольше он смотрел, тем отчётливее ощущал — Чонгук видел в нём гораздо больше, чем сам думал, гораздо больше, чем, может, понимал. И от этого в груди стало как-то тесно и светло одновременно. Пальцы нерешительно коснулись края листа, будто он боялся смазать линии или разрушить хрупкое ощущение тепла, которое поселилось внутри.       — Похоже, ты и сам не понимаешь, на что способен, — тихо, почти неслышно проговорил Тэхён. — Можно… — он запнулся, выдохнул и опустил взгляд. — Можно… мне забрать? — спросил наконец, почти шёпотом.       Чонгук моргнул, будто не сразу понял.
       — Рисунок?       Тэхён кивнул. А о чём он мог ещё просить? Не мог, не имел права. Иначе просил бы — громко, чтобы достучаться, чтобы его услышали.       — На память… — голос дрогнул, и парень тут же неловко улыбнулся, пытаясь сгладить. — Ну… мало ли. Вдруг я забуду, как выгляжу нормальным, а не поломанным.       В этой шутке проскользнуло больше правды, чем Тэхён сам ожидал. Ему казалось, что поломанным теперь он будет всегда. Всё изменилось безвозвратно.       Чонгук на секунду задержал дыхание. Он посмотрел на рисунок, потом на Тэхёна — на этот неуверенный, почти мальчишеский взгляд, в котором смешались робость и что-то ещё, о чём Чонгук не хотел задумываться.       — Конечно, — мягко сказал он, аккуратно вырвал лист из альбома, провёл пальцами по краю, будто проверяя, чтобы тот не порвался, и протянул Тэхёну. — Теперь это твоё.       Тэхён бережно взял рисунок двумя руками, как будто это было что-то драгоценное. Он не стал сразу прятать. Несколько секунд просто смотрел, как будто пытался запомнить не только изображение, но и то, как Чонгук на него глядел в этот момент.       — Спасибо, — наконец выдохнул он. И в этом «спасибо» было гораздо больше, чем благодарность за бумагу с рисунком.       Чонгук лишь кивнул, не доверяя голосу. В груди странно сжалось, будто он подарил не просто лист — а что-то, что уже нельзя будет вернуть обратно.       Следующие несколько недель стали для Тэхёна удивительно светлыми, словно кто-то включил лампу внутри его дня, прогоняя тьму переживаний, страха, сомнений и одиночества. Чонгук приезжал почти каждый день, иногда после работы, иногда раньше, едва успев уладить свои дела. Он всегда старался найти время, чтобы быть рядом — иногда ненадолго, иногда задерживаясь дольше, чем следовало.       Чонгук приносил с собой разные мелочи, свежие фрукты, маленькие сладости, книги, новые наборы карандашей, если видел, что старые начинают исчерпывать себя. Тэхён привык ловить его взгляд, когда Чонгук что-то дарил ему, и внутри поднималось лёгкое тёпло от чувства, будто его маленькая радость была важна для кого-то по-настоящему.       Они читали вместе книгу, которую Тэхён случайно упомянул, что любит. Чонгук предлагал разыгрывать сцены по ролям, меняя голоса, добавляя шутливые комментарии, и Тэхён сначала смущался, но вскоре включался с полной отдачей, смеясь так, что больничные стены казались куда менее холодными. Временами они читали вслух по очереди, и каждый раз, когда взгляд Чонгука задерживался на нём слишком долго, Тэхён чувствовал, как сердце замирает.       Вечерами, когда палата тихо пустела, Чонгук приносил планшет или ноутбук, и они смотрели фильмы. Чон сидел рядом, иногда слегка касаясь рукой плеча Тэхёна, когда та или иная сцена была особенно трогательной или смешной. Парень постепенно переставал стесняться чужого присутствия — рядом с Чоном становилось спокойно, уютно, будто тревога уходила вместе с шумом больничного дня.       Чонгук часто тихо подшучивал, иногда заговаривал о том, что волновало Тэхёна, иногда просто сидел молча, наблюдая, как мальчик погружён в свои мысли или рисунки. Парень учил его маленьким хитростям — как лучше держать карандаш, как наложить тень, чтобы дерево выглядело живым, как внимательнее читать детали книги.       Тэхён видел, как Чонгук был терпелив и мягок, иногда удивляясь: тот человек, строгий и властный на работе, здесь был совсем другим — заботливым, внимательным, чутким, иногда ребячливым и весёлым, иногда молчаливым и закрытым. И в такие моменты Тэхён понимал, что вопросов задавать не нужно, просто нужно, чтобы Чонгук чувствовал его присутствие. Он молчаливо касался его ладони и глазами говорил, будто вслух: «Я рядом, я здесь». И в ответ видел молчаливое: «Спасибо».        Однажды вечером, когда больница погрузилась в тихое полусонное дыхание, а коридоры опустели, Тэхён устроился на койке с альбомом и карандашами. Свет настольной лампы мягко ложился на страницы, выхватывая из полутьмы его сосредоточенное лицо. Чонгук сел рядом, чуть откинувшись назад и подперев спину рукой, будто невзначай, но так, чтобы быть ближе. На экране негромко шёл фильм. Они почти не разговаривали, но каждая случайная улыбка, каждый взгляд, каждое лёгкое движение создавали между ними особую уютную атмосферу, как будто за пределами этой палаты не существовало ничего, кроме тепла и света.       Тэхён рисовал сцену из фильма, его карандаш тихо скользил по бумаге. Чонгук наблюдал, иногда наклонялся ближе, чтобы что-то рассмотреть, а порой, не нарушая тишины, мягким движением руки указывал на линию или штрих, помогая уловить деталь. В этих маленьких прикосновениях не было спешки, только тёплое внимание и забота.       Постепенно вечер растаял, и незаметно для них обоих усталость взяла верх. Чонгук, всё так же сидя рядом, тихо закрыл глаза и погрузился в сон — спокойно, как будто здесь, в палате Тэхёна, можно было по-настоящему расслабиться.       Парень, заметив это, сначала удивился, потом чуть улыбнулся и осторожно положил руку рядом с рукой Чонгука, чтобы не разбудить. Он разглядывал красивое лицо напротив, любовался чуть приоткрытым ртом, трепещущими ресницами и вслушивался в размеренное, ровное дыхание. В тот момент Тэхён почувствовал себя по-настоящему счастливым, словно вот так он хотел прожить свою жизнь. Сердце стучало спокойно, и ночь, несмотря на больничные стены и запах антисептика, стала тёплой.         Но когда рука поднялась от нестерпимого желания коснуться лица Чонгука — мысль, которая ворвалась в сознание, продолжила свой путь дальше, острой горячей иглой вонзаясь в душу:       «Он не мой, чужой, он не должен быть здесь и так красиво улыбаться во сне. Я не имею права. Нет для меня места рядом с судьёй Чоном».       Сначала боль, потом злость и обида затопили всё его существо, и когда Чонгук открыл глаза и взглянул в те, что напротив, заметив, что они полны слёз — действительно испугался.       — Пундя, ты чего, малыш?        Как же тяжело. Боль тихо расползалась, не крича, а давя изнутри, будто туго затянутая повязка на сердце. Всё, что чувствовал Тэхён, казалось неправильным, как шаг в пустоту, от которого нет возврата. На чужом несчастье нельзя возводить своё счастье, оно неизбежно рухнет, уничтожив всё вокруг.       А ведь Чонгук… он даже не смотрит в ту сторону. Он не такой, как Тэхён. Он не гей. Он принадлежит другому миру — ровному, прямому, безопасному. И то, что для Тэхёна стало тихим светом, для Чонгука, возможно, просто отеческая теплота, забота без двойного дна.       Тэхён мог бы рискнуть, протянуть руку к невозможному — но даже этого права у него нет. Его чувства словно спрятаны под стеклом — видны, живы, дышат, но прикоснуться к ним нельзя. И от этого становилось только больнее. А как же душа, что рвётся навстречу к нему? Как же ощущение, что к нему тоже тянутся? Как же тот рисунок? Тэхён устал взвешивать все эти мысли. Сильно устал. Тэхён устал лететь вверх и тут же со скоростью света срываться вниз. У него нет больше сил.       — Всё хорошо… просто…       Чонгук вскочил с места, перебежал на сторону парня и стал оглядывать, словно боялся обнаружить на нём открытую рану.        — Я в порядке, — робко продолжал Тэхён. — Меня же уже скоро выписывают. Что может произойти?       Предательская слеза покатилась по щеке, заставив Чонгука застыть на месте. Тэхёну бы прогнать этого мужчину, чтобы не видеть его невозможно красивый обеспокоенный взгляд. Ему бы вышвырнуть из палаты, из жизни и из сердца того, кто, оказывается, поселился там, не поинтересовавшись, надо ли это Тэхёну.       Но Тэхён не мог. Даже мысль о том, что рука уже зажила, рёбра особо не беспокоят и ему пора возвращаться домой, причиняла боль… Как он будет дальше жить? Без него, без его голоса, запаха, без его «Пундя, я пришёл». Как дальше без всего этого существовать? Тэхён пропал — влюбился. Да, полюбил его — мужчину, старше почти на двадцать лет, женатого мужчину. Впервые полюбил. И так неправильно.        Тэхён зажмурился, потом распахнул глаза, натянув на себя улыбающуюся маску:        — Я уснул, и мне приснился страшный сон. Я просто соскучился по дому. Скоро уже буду там, ничего страшного.        — Ты не надумал ехать ко мне?       — Нет, Чонгук. Это исключено. И вообще, господин отец семейства, — собрав последние силы в кулак, ухмыльнулся он, — вы тут разлеглись, устроили лежбище в моей палате, а дома за вас, наверное, уже переживают. Вам не пора восвояси?       Чонгук встрепенулся, взглянул на часы:       — Вот это я потерял счёт времени... Пора, Пундя. Ну, я пойду тогда, хорошо? Завтра вечером заеду и отвезу тебя домой. Ты к вечеру будешь готов?        — Да, документы должны быть готовы после обеда, к вечеру точно. Но ты не переживай, Хосок сказал, что заедет за мной, поэтому не волнуйся.        — Никаких Хосоков, я сам отвезу, — возразил безапелляционно Чонгук, прихватив пальто. Попрощался и покинул в спешке палату.        На больничной парковке, не успел он открыть дверь, кто-то с силой сжал его локоть. Резко развернувшись, Чонгук упёрся взглядом в нахмуренные глаза старого друга.        — Мингю, ты что здесь делаешь? Что-то произошло?       — Это ты мне объясни, Чонгук, что за нахрен здесь происходит? И какого чёрта ты на протяжении нескольких недель каждый вечер таскаешься к этому парню? И кто он такой, что заместитель председателя парламента Ким Намджун тоже так сильно интересуется этим мальчишкой?        — Ким Намджун? — в памяти всплыло лицо побледневшего Тэхёна и его признание «он мой бывший любовник». Вспомнилось, как растерявшийся доктор пытался отдать данные о Пунде тому мужчине. Конечно! Вот почему лицо Намджуна показалось Чонгуку таким знакомым.        — Вы чего оба прикопались к этому пареньку? Что интересного в этом мальчике-сироте?