Часть 5
6 ноября 2025 г., 11:08
***
Чонгук уставился на друга, перебирая мысли, возникшие, во-первых, от только что услышанной информации о Ким Намджуне, во-вторых, от тона, с которым друг ему задавал вопрос. Ей-богу, будто Чонгук главный подозреваемый в деле, которое расследует лично начальник отдела полиции — капитан Мингю. — Ты чего на меня взъелся, капитан? — Чонгук ответил вопросом на вопрос, пытаясь скрыть раздражение под натянутой вежливостью. — Я же рассказал тебе всё, как есть. Тэхён… — он коротко выдохнул, словно старался подобрать точные слова. — Мне его по-человечески жаль. Мальчишка-сирота, который оказался в ужасной ситуации только потому, что в наших законах зияют дыры. У нас нет инструментов, чтобы защитить таких, как он. Чтобы какие-то подонки не ломали ему кости и не отправляли на больничную койку. Он поднял глаза и твёрдо завершил: — И всё. Точка. Мне от него ничего не нужно. Чонгук не сводил взгляда с друга, удерживая его спокойно, почти выжидающе. Мингю тоже не отступал — вглядывался в густую, непроницаемую тьму глаз старого товарища так, будто пытался выудить из неё ответы на вопросы, которые не давали ему покоя. — А вот насчёт Ким Намджуна не знаю, — добавил Чонгук. — Его намерений не могу объяснить, но доверия к этому человеку тоже не испытываю. Мингю совершенно не устроил этот ответ. Что-то внутри него не сходилось с обычными формулировками «беспокойство» и «сострадание», о которых говорил Гук. И только он открыл рот, чтобы продолжить сыпать вопросами: «Тогда что ты делаешь здесь каждый день? Иногда два раза на дню?», «Ты поручил охрану мне, почему не оставляешь тогда парня?», как до его слуха долетело: — Более того, я хочу, чтобы Тэхён после больницы поехал к нам с Синой. Она в курсе ситуации, и мы хотим о нём позаботиться. Мингю это успокоило. Многолетняя дружба с Гуком предполагала такой от него жест. От Сины вряд ли — всегда расчётливая, продуманная, осторожная, она не отличалась порывистыми поступками. Даже в молодости, когда кровь бурлила и хотелось обязательно выкинуть что-то против системы, чтобы почувствовать свободу, Сина всегда оставалась другой. Будто её молодой разум прожил одну жизнь, зашёл на второй круг, но опыт и знания не растерял. Сина была слишком рассудительна, чтобы просто так принять в своём доме мальчишку-сироту. Нет, она не была труслива. И если верила в свою правоту — шла напролом. Но это не было манифестом революционера, борющегося за идею. Это был тщательно выверенный шаг, с минимальным значением рисков и практически гарантированным успехом. Мингю поверил. — Я так и не докопался до правды о связи Намджуна и Тэхёна, — начал Мингю, понизив голос, — но мои ребята докладывали — он тоже появлялся здесь почти каждый день. Наведывался к доктору, расспрашивал о состоянии Тэхёна. Вёл себя… настойчиво. Он сделал паузу, прищурившись: — Может, у него мотивы такие же, как у тебя, кстати, — Мингю наклонил голову, изучая лицо друга, — вот только один вопрос остаётся открытым — где эти двое вообще могли познакомиться? — Что значит такие же мотивы? — Ким Намджун потерял супругу несколько лет назад… — начал Мингю чуть тише обычного. — Думаю, прошло уже лет пять. Его жена вместе с их сыном почти постоянно жила за границей. Мальчик учился в закрытой школе, да и ей самой требовалось постоянное кардиологическое наблюдение. Он помолчал, словно подбирая слова. — Но однажды всё оборвалось. У неё случился внезапный сердечный приступ. А спустя какое-то время погиб и их сын — автокатастрофа. После этого Намджун будто исчез. Года четыре он жил как отшельник. И на всех фотографиях того периода, что я видел… он выглядел так, словно сама смерть поцеловала его в висок. Чонгук слушал внимательно. И каждый раз, когда имя Намджуна звучало вновь, в груди больно кололо — резко, неприятно, будто что-то внутри сжималось. Мингю продолжил: — А потом, примерно год назад, произошло чудо. Он начал оживать. Снова научился улыбаться. Учитывая, что он сын очень обеспеченных родителей, необходимости в карьерной гонке у него не было… но он будто сорвался с цепи. Стремительный рост, блестящие публичные выступления, какая-то невероятная жажда достигать вершин, которые раньше его даже не интересовали. Капитан развёл руками: — Может, этот мальчишка… напоминает ему сына. Не знаю. Но связь какая-то точно есть. Чонгук не успел уложить информацию в голове, как Мингю переключился на другую тему: — Вообще-то, я прибыл к тебе на работу. Но застал то, как ты отъезжаешь, и последовал за тобой. Уже часа два тут торчу, в ожидании. — Что случилось? Проблемы? — спросил Чонгук, невольно поёживаясь, когда порыв холодного ветра пробрался под воротник пальто. Он мельком оглядел стоянку — слишком открытое пространство, слишком много чужих глаз и ушей. — Поехали ко мне, — предложил он спокойно, но твёрдо, — по тебе видно: разговор не из тех, что стоит вести на больничной парковке.***
Они подъехали к дому Чонгука уже ближе к ночи. Двор погружался в густой полумрак, подсвеченный лишь мягкими огнями на дорожке. Ветер всё ещё пробирался под одежду, и Чонгук, выходя из машины, успел заметить, как Мингю зябко передёрнул плечами — тот явно спешил оказаться внутри. Дверь открылась почти сразу, будто Сина ждала их у входа. Она стояла в тёплом свете прихожей — в уютном домашнем свитере, с собранными в низкий хвост волосами. На лице её мелькнула лёгкая спокойная улыбка, но глаза сразу перешли на Мингю — оценивающие, внимательные. — Добрый вечер, — она слегка наклонила голову, — я уже слышала машину. Её голос был удивительно ровным — ни тревоги, ни резкости, только мягкая готовность принять гостей, как будто ночные визиты капитанов полиции — обычное дело. Чонгук снял пальто, легко коснувшись ладони жены — привычное, нежное движение, от которого в воздухе стало ещё теплее. — Сина, у нас… разговор, — сказал он, подбирая слово, которое не звучало бы слишком тяжело. — Разговоры после девяти вечера, — усмехнулась она, — обычно означают, что вы оба хотите горячего чая. Мингю, проходи. Капитан смущённо кивнул, переступив порог. Сина уже разворачивалась в сторону кухни, но на секунду задержалась, посмотрела на обоих мужчин внимательнее, чем нужно было по протоколу вежливости. — Если что-то серьёзное — скажите, я рядом, — только после этого скрылась за поворотом, оставив в воздухе лёгкий запах жасмина и кипящего чайника. Чонгук, приняв верхнюю одежду друга, жестом предложил Мингю пройти в кабинет. Дом был тихий, почти домашне-уютный, освещённый мягким светом ламп, и шаги по паркету звучали практически бесшумно, будто сам дом понимал, что разговор впереди непростой. В тот момент Мингю снова подумал, что именно в таких мелочах проявляется Сина — спокойная, рассудительная, чуть настороженная, но всегда готовая поддержать. И очень внимательная. Слишком внимательная, чтобы пропустить что-то важное. Он последовал за Чонгуком, понимая, что разговор действительно должен был состояться именно здесь. — Присаживайся, может, чего покрепче? — Чонгук жестом указал на кресло и сам опустился в другое, напротив. Его движения были спокойными, размеренными — он всегда так делал, когда разговор обещал быть сложным. Мингю тяжело сел, будто вся накопленная за день усталость навалилась сразу. — Если у тебя есть что-то покрепче чая, — хмыкнул он, — я бы не отказался. Чонгук коротко кивнул. Он встал, прошёл к небольшому бару у стены — тёмное дерево, стеклянные дверцы, внутри пара достойных бутылок. Выбрал виски, тот, что обычно доставал только для друзей, разлил по двум низким стаканам, лёд добавлять не стал — ночь и так была холодной. Поставил один бокал перед Мингю, другой взял в руку, но пока не сделал ни глотка. Кабинет был заполнен уютной полутенью: настольная лампа, тёплые отблески на книгах, мягкая тишина за дверью. Мингю взял стакан, покрутил в пальцах, будто собирался с духом, а Чонгук терпеливо ждал, не торопя. — Ты сегодня вечером получил многотомник уголовного дела по обвинению Сон Ханыля… — Мингю замолчал, будто эти имя и фамилия должны были открыть завесу тайны, о которой он всё ещё не упомянул. — Я получил вечером дело, но я его даже не успел открыть. Откуда у тебя сведения о распределении его мне? — Чонгук, ты ведь знаешь, в канцелярии любят ребят из полиции… — Понятно. И что там? — Подсудимый — Сон Ханыль, сын главы корпорации Ханыль Корп. Отец его — человек мощный. Сила у него не только в деньгах, а в том, как он умеет управлять людьми. Хладнокровный, расчётливый… и жестокий, если кто-то встанет у него на пути. С ним шутки плохи. Люди боятся его, но одновременно уважают — потому что он всегда на шаг впереди, всегда знает, как повернуть ситуацию в свою пользу. Меценат. Общественный деятель. Основал благотворительный фонд «Сердце Ханыль», который занимается пробелами в оказании помощи людям со сложными кардиологическими заболеваниями, но самое главное… — Чонгук поднял заинтересованный взгляд на друга, а тот продолжал: — Близкий друг детства Председателя Верховного Суда. Чонгук сжал губы в тонкую полоску. Он не мог ничего сказать о деле — взглянул на обложку лишь мельком и даже не запомнил имя подсудимого. Ему вообще подумалось, что на стол легло несколько дел, а не многотомник одного уголовного производства. Мингю, глотнув виски, продолжал: — Дело скакало от одного судьи к другому. Кто-то брал самоотвод, кому-то его заявляли, пока не нашёлся судья, вынесший обвинительный приговор. — При таких обстоятельствах, с их возможностями и связями, дело вообще не должно было дойти до суда, но… Бровь Мингю взлетела вверх. Весь его вид говорил о том, что он ждёт продолжения мысли. — Недавно возникшее и непонятно на чём основанное противостояние Председателя Верховного Суда и Генерального прокурора, — закончил Чонгук. — И вишенка на торте, — Мингю выдержал паузу, — Сон Ханыль должен был жениться на этой девушке. Умница, красавица, студентка факультета международных отношений. И самое главное — пусть не близкая, но родственница Генерального. Чонгук, не удержавшись, присвистнул. — Игра престолов… — заключил Мингю. — Хорошо, — Чонгук покрутил бокал, который даже не пригубил, наблюдая за тем, как плещется по стенкам золотистый напиток. — Исполнительная и судебная власть в конфронтации, не понимаю, но принимаю. Но такие винтики, как ты и я — в чём наша роль? — Дело уже было рассмотрено в первой инстанции, Гук, судья вынес обвинительный приговор, его, естественно, обжаловали. Дошло до Верховного суда, и там сослались на нарушения уголовно-процессуального кодекса. Докопались до экспертизы. Не провели, мол, допроса эксперта и не исключили возникшие противоречия. Хотя противоречия внёс специалист, который представил в суд сомнительное заключение. Не эксперт, Чонгук, а специалист. Вернули дело на новое рассмотрение. — Если в деле имеются все доказательства вины — на что они надеются? — Есть показания свидетелей. Есть орудие убийства. Но подсудимый утверждает, что приехал к потерпевшей гораздо позже. Чуть ли не через сутки. Что обнаружил её уже убитой и схватил нож в руки лишь тогда. Рассказать о том, где он был во время совершённого убийства, не может — не помнит. Он же вызвал полицию и неотложку. Прямых доказательств, кроме отпечатков пальцев и показаний свидетелей, которые тоже дают противоречивые показания — нет. — Мингю… — Он её убил, Гук… Я лично проводил расследование и… — Ты оказываешь на меня давление? Мингю сжал бокал в руке. Поднял тяжёлый взгляд на друга: — Ты когда-нибудь сомневался в моей объективности? — Не было такого ни разу, — не раздумывая, отвечал Чонгук. — Послушай… — он замешкался, будто вспомнил что-то очень важное. — Кто из судей рассматривал впервые дело? Мингю закивал головой, подтверждая возникшие у друга догадки, и Чонгук их озвучил: — Пак Инхо… а мы не могли понять… проверка за проверкой и в конце концов — заявление об отставке. — Я уверен, его вынудили. — С чем ты пришёл ко мне, Мингю? — не сводя глаз с друга, спросил Чонгук. — Зная меня не один год, подумай: какую просьбу ты сейчас хочешь озвучить? Мингю залпом допил виски, с шумом поставил бокал на стол и произнёс: — Просто будь собой, Гуки, не разменивайся ни на что…***
После ухода Мингю Чонгук вернулся в кабинет, снова устроился в кресле, обхватив стакан с виски. Сделав небольшой глоток, он позволил терпкой жидкости обжечь горло, но расслабления это не принесло — мысли неумолимо крутились, словно колесо, на котором застряла только одна шестерня. Необъяснимым образом всё остальное, что рассказал Мингю, оставалось фоном: детали дела, юридические нюансы, имя Сон Ханыля — всё это скользило мимо, как тени на стене. А вот информация о Ким Намджуне и Тэхёне и их связи зацепила его за живое. Почему именно это? Чонгук сам не понимал, но внутри что-то сжималось, рвалось и протестовало. «Примерно год назад произошло чудо. Он начал оживать. Снова научился улыбаться. Учитывая, что он сын очень обеспеченных родителей, необходимости в карьерной гонке у него не было… но он будто сорвался с цепи. Стремительный рост, блестящие публичные выступления, какая-то невероятная жажда достигать вершин, которые раньше его даже не интересовали», — яркими буквами горели в сознании Чонгука слова Мингю. Год назад. Значит, Намджун встретил Тэхёна год назад. Значит, этот мальчишка, Пундя, каким-то чудом, каким-то своим существованием пробудил в Намджуне то, что было похоронено под годами боли и утрат. Он стал светом, прорвавшимся сквозь толстые стены темницы, в которой сидел взрослый, уже почти сломанный человек. Гук почувствовал странную смесь восхищения и тревоги — как можно быть таким маленьким, но при этом настолько мощным, чтобы вытянуть кого-то из пропасти? Сердце будто сжалось в груди, а в голове всплывали образы — словно кто-то взял старый, затхлый дом и открыл в нём все окна, впустив свежий ветер. И вместе с восхищением шла лёгкая боль, почти неощутимая, но жгучая. Почему именно Тэхён? Почему эта случайная встреча перевернула чью-то жизнь так глубоко? В груди у Гука зазвенела тихая тревога, как тонкая струна, на которой играли одновременно восторг и осторожность. Этот мир, который он пытался держать под контролем, вдруг показался странно хрупким. В сознании загорелась мысль — иногда достаточно одного человека, чтобы заставить твою действительность дрожать. Он делал глотки виски, пытался отвлечься, но каждый раз в голове всплывал образ Тэхёна, воспоминания о его взгляде, о том, как Мингю говорил о Намджуне. И чем больше он пытался сосредоточиться на других мыслях, тем сильнее упрямо тянуло к одной: «Что между ними на самом деле случилось?» — Милый, ты меня совсем не слушаешь? Чонгук вздрогнул. Он не заметил, как Сина вошла в кабинет, присела рядом, прокручивая на столе пустой бокал, оставленный Мингю, и о чём-то его спрашивала. — Прости, я задумался, — спохватился Гук, — хочешь выпить? — Не-е-т уж, увольте, полагаю и тебе сейчас нужно сохранить трезвость ума, Чонгук. — Что ты имеешь в виду? — Я несла вам чай и нечаянно услышала, и я считаю… — Нечаянно решила остановиться и подслушать? — Я твоя жена, Чонгук, твои проблемы — мои проблемы. А сейчас они встали особо остро, ты же осознаёшь это? — Я разберусь, Сина, пожалуйста, не нагружай себя этим. Чонгук встал, прихватил свой бокал, чтобы отнести на кухню, и протянул руку за вторым, в который вцепилась женщина, словно пыталась во что бы то ни стало удержать в своих руках. Сина взяла за рукав мужа и потянула вниз. — Сядь, пожалуйста, Гуки, я хочу, чтобы ты выслушал меня. Испытывая неимоверное раздражение, но с усилием сглотнув его, Чонгук сел. — Мингю печётся о своей карьере, Чонгук, ты должен подумать о своей. Твой руководитель — не Генеральный прокурор, твой — Председатель Верховного Суда, и ты в данном случае должен думать о себе. Чонгук заинтересованно приподнял бровь: — То есть ты считаешь, что даже если в деле будут неоспоримые доказательства вины подсудимого — я должен закрыть на них глаза? Чонгук не мог поверить в услышанное. Когда Сина так сильно изменилась? Почему он не замечал этого до сих пор и почему стал замечать именно сейчас? — Но в деле нет неоспоримых доказательств, — твёрдо, будто защитник в процессе, произнесла женщина. — Мингю преследует свои цели. Для чего он сюда приехал? Для чего ему вдруг захотелось ввести тебя в курс дела, рассказать такие подробности? — Ты настолько не веришь в меня, что считаешь возможным склонить на что-то и сформировать мою позицию парой фраз, брошенных другом? Сина на мгновение растерялась, но секундное замешательство утонуло в блеске решимости, светящемся в глазах. — Я считаю правильным не геройствовать и проявить гибкость, в случае, если твоё руководство будет настаивать. Чонгук усмехнулся коротко, резко — не улыбнулся, а словно хлестнул тишину. — Ты хочешь, чтобы я закрыл глаза, Сина? Чтобы я стал тем, кого всю жизнь презирал? — голос его был ровен, но тянулся словно шнур, напряжённый до предела. — Ты предлагаешь мне предать себя — ради чего? Ради карьеры? Ради титулов, которыми ты так дорожишь? Сина отдёрнула руку, и в её взгляде впервые мелькнуло раздражение. Она встала, шагнула к окну и, не оборачиваясь, ответила холодно: — Не преувеличивай. Я не прошу тебя «предать». Я прошу думать. Видеть — не только свою правду, но и цену, которую заплатят другие. У нас есть дети, у нас есть имя. Ты хочешь в одночасье превратить всё это в спектакль? Ты готов, чтобы твой суд стал поводом для травли? Для того, чтобы кого-то сломали? — Мои слова — не спектакль! — Чонгук влепил в воздухе паузу. — Ты говоришь о детях, о семье, как будто всё это можно купить спокойствием и молчанием. Ты говоришь, будто я могу измерить справедливость калькулятором риска. Но разве ты не слышишь, что говоришь? Ты предлагаешь мне предать самого себя, свои принципы! Сина резко обернулась. На её лице отражалась режущая решимость — не привычная мягкость жены, а стальной щит женщины, которая много раз считала потери и выигрыши. — Принцип — это роскошь, Гук. Ты можешь позволить себе моральные двубои, потому что ты судья, потому что ты выше повседневной борьбы. Как тогда, когда ты отверг должность председателя — смог себе это позволить. Но ты забыл, кто платит цену за твои героические жесты. Я тоже плачу. И если ты думаешь, что я просто сидела сложа руки и позволяла судьбе играть нами — ты ошибаешься. Чонгук рассмеялся — горько, коротко. — Я одного не могу понять — ты стала прагматичной и холодной только сейчас или ты всегда такой была? — Я была и остаюсь той, кто хранит наш дом, — её голос был ровен, но в нём будто слышалась сталь, — и если ради этого нужно быть прагматичной — буду. Я не сдамся, не дам уничтожить то, что мы вместе строили. Ты называешь это «холодностью» — я называю это ответственностью. — Скажи на милость, Сина, каким образом мои решения могут повлиять на судьбу наших детей? — Чонгук тихо усмехнулся, с оттенком грусти и усталости. — И знаешь, что? В этот самый миг я безмерно счастлив, что их здесь нет, что ты не можешь навесить на них этот тяжёлый, ненужный груз обязанностей и пустой ответственности. Между ними возникла пустота, которая не желала наполняться. Слова ударяли друг о друга и отскакивали в пространстве кабинета, оставляя после себя только шорохи нерешённых вопросов. Чонгук сделал шаг вперёд, глаза его сверкнули: — Ты ставишь непонятное определение комфорта выше правды. — А ты ставишь правду выше жизни людей, которых любишь, — холодно ответила Сина и, повернувшись к двери, добавила тихо: — Тогда что для тебя правда, Гуки? Счастье любимых — не самая ли искренняя истина? Она вышла, дверь за ней захлопнулась почти бесшумно. Чонгук стоял в тяжёлом молчании, ладонь сжата вокруг бокала так, что стекло посеребрило от натуги. В груди острый, горький запах непонимания — два человека, живущие под одной крышей, оказались в разных концах одного мира. Он открыл рот, хотел крикнуть, позвать, попросить объяснения, но слова застряли. На столе мигнул отражённый от лампы блик, будто указывал на трещину в их общем зеркале. Чонгук опустился в кресло, и тишина наполнила кабинет — холодная, как окончательный приговор. В эту ночь Чонгук остался в кабинете до утра. Конфронтация осталась без примирения. Впервые за их совместную жизнь.***
Утром заехать в больницу не удалось, и Чонгук прямиком направился на работу. Уже находясь возле здания суда, он получил сообщение, которое открыл, как только смог припарковаться и поставить автомобиль на сигнализацию. Он посмотрел на телефон, там мерцало имя дочери. Пришло видеосообщение — короткое, но с первых же секунд будто распахнувшее окно в другой мир. На экране — яркое солнце, сочная лазурь океана и она, его девочка, уверенно стоящая на сёрфе. Ветер цеплял её волосы, развевая их по плечам, а в глазах отражалось чистое бездонное небо. Она ловила новую волну лёгким движением, словно всё море было её собственным пространством, собственным дыханием. Волна поднималась, белая пена рассыпалась вокруг, и дочь будто взлетала вместе с ней. Уверенно, свободно, красиво. В движениях — ни следа страха, только восторг и какая-то первородная сила, словно она рождена для того, чтобы держаться на этой зыбкой, живой воде. — Пап, смотри! — её голос, переполненный радостью, смешивался с шумом океана. — У меня получается! Я лечу! Дочь звонко, искренне смеялась. Так могут только те, кто по-настоящему свободен и счастлив. Камера дрожала, когда она снова ловила баланс, взмывая на гребень волны и уходя вперёд, туда, где солнце касалось воды. Одно короткое видео — будто вся её жизнь: лёгкость, бесстрашие, внутренняя независимость, которая всегда восхищала Чонгука и заставляла его сердце болеть от нежности. Она была далеко, но в этот момент такая живая, такая настоящая, что казалось — можно протянуть руку и коснуться тёплого ветра, который держал её над водой. Чонгук, глядя на неё, стоял возле здания суда, широко улыбаясь, будто сам услышал зов той самой волны, которая несла его ребёнка вперёд, туда, где нет ни политики, ни дел, ни боли. Есть только океан, солнце и свобода. — Летай, моё солнышко, — хрипло прошептал Чонгук, словно говорил с дочерью через экран, — и пусть твои крылья никогда никто не смеет подрезать.***
Хосок сидел в палате Тэхёна уже несколько минут и никак не мог начать разговор. Слова, которые он репетировал в голове, путались, теряли смысл, оказывались слишком резкими или слишком мягкими. Он перебирал их заново, оценивая каждую фразу, но всё разбивалось о тот факт, что говорить было нужно. Он смотрел на Тэхёна — на то, как тот, сосредоточившись, собирает вещи, как чуть хмурит брови, как губы едва заметно поджимают уголок, если что-то не получается. И сердце Хосока болезненно сжималось. Не в первый раз. И не в последний. Но ведь Тэхён никогда этого не замечал. И Хосок никогда не позволял себе показать. — Ты чего такой тихий? — спросил Тэхён, не поднимая головы, но уловив что-то в движениях друга. Хосок глубоко вдохнул, будто собирался прыгнуть с утёса. — Слушай… Тэ… нам надо поговорить. Тэхён поднял настороженный, немного уставший взгляд, как будто ожидал дурных новостей. Хосок наклонился вперёд, сцепив пальцы. — Мы все волнуемся. Я, Чимин, Юнги. Ты… — он сглотнул. — Ты очень изменился. И это нормально, ты пережил много. Но ты стал тише. Уходишь в себя. И… Он замолчал, потому что дальше было труднее всего. Гораздо труднее, чем он думал. — И каждый раз, когда появляется этот твой судья… — голос его дрогнул, что-то резануло в груди. — Ты меняешься, Тэ. Тэхён моргнул, взгляд стал острым, как лезвие. Хосок продолжил быстрее, боясь, что иначе не договорит: — Я не слепой. И я вижу, как ты на него смотришь. Как будто в нём — свет, который ты давно искал. Как будто он — твоя тихая пристань. И это… это меня пугает. Сказав это, Хосок замолчал. Друг не имел права говорить «больно». Не имел права говорить «я бы хотел быть этим светом». Он лишь опустил взгляд, сжал колени ладонями. — Мы не против, Тэ. Мы никогда не были против. Но ты сейчас… хрупкий. Уязвимый. Немного сломанный. А он… он взрослый, женатый, влиятельный. Это не дорога, по которой можно идти без последствий. Тэхён вцепился в карандаши, будто они были единственным, за что можно удержаться. — Хосок… — голос его был тихим, растерянным. — Я просто хочу, чтобы ты не попал туда, где тебя снова могут ранить, — выдохнул Хосок. — Не здесь, — он коснулся пальцами груди, — не там, где всё самое важное. В прошлый раз мы еле собрали тебя, Тэ, и если это повторится… я просто… я так…. Друг не сказал: «Я люблю тебя». Не сказал: «Мне больно видеть, как ты ищешь свет не во мне». Он только слабо улыбнулся, устало и искренне: — Если тебе станет больно… если вдруг всё рухнет… знай, что ты не один. Я рядом. Всегда был. И буду. Но, пожалуйста, не допускай этого. С ним точно будет… Тэхён отвернулся, словно боялся, что эмоции выйдут наружу. Когда он снова посмотрел на Хосока — в его взгляде была глубокая, ранящая душу благодарность и что-то ещё, что Хосок боялся даже надеяться назвать тенью взаимности. — Спасибо… — прошептал Тэхён. Хосок поднялся, лёгким движением взъерошил волосы парня, стараясь скрыть дрожь в пальцах. — Всё, хватит драм. Давай, собирайся. А то я тут состарюсь, пока ты мучаешь эту несчастную пачку карандашей. В палате снова стало светло от обычных голосов, но внутри Хосока оставалось то самое несказанное чувство — тихое, преданное, готовое любить издалека, лишь бы Тэ улыбался. Вещи Тэхён уже собрал, но выписка от доктора задерживалась. Хосок уткнулся в телефон, а Тэ всё оглядывался вокруг — не забыл ли чего. Сумерки тонким одеялом покрыли улицы города, расплавляя очертания зданий и смягчая шум машин до тихого, ровного гудения. Свет фонарей растекался по мокрому асфальту золотыми лужами, будто вечер сам решил замедлить время, чтобы не спугнуть предчувствие перемен. В палате стало странно пусто без его вещей: тумбочка казалась слишком голой, стул — слишком одиноким. Даже белые стены, казалось, стали ещё светлее. Тэхён уселся на кровать, скрестив руки, и вслушивался в шаги в коридоре — каждый казался тем самым, который должен принести новость о выписке. Но никто не заходил. Он смотрел на собранную сумку у ног, и внутри что-то сжималось. Он так мечтал отсюда уйти, а теперь… будто что-то держало. Не стены, не медсёстры, не привязка к лечению. Что-то другое. Кто-то другой. Он провёл ладонью по одеялу, как будто ища точку опоры, и тихо выдохнул. Может быть, просто непривычно. Может быть… слишком много нового ждёт за порогом этой палаты. Влажный прохладный шёпот ночи проникал из приоткрытой форточки. И Тэхён невольно представил — вот он выйдет в этот вечер, вдохнёт полной грудью… А кто его встретит? Кто придёт? Он не знал ответа. Но сердце, как назло, сжалось. В этот момент дверь тихо скрипнула. Тэхён вздрогнул, поднял голову — слишком быстро, почти с надеждой. Но вошла медсестра. Не он. — Доктор скоро подойдёт, — сказала она мягко, поправляя бумаги в руках, — немного терпения. Тэхён кивнул, но внутри стало ещё теснее. Ночь сгущалась. Город погружался в мягкую тьму. А он всё ждал. Того, чьё появление и радовало, и ранило одновременно. Дверь опять скрипнула, и на пороге появился мужчина. Не тот, кого ждали, а тот, от вида которого у Хосока кровь отлила от лица, а у Тэхёна — наоборот. Теперь стало ясно, почему врач задержал выписку. — Хосок, оставь нас одних, — приказал Намджун, даже не оглядываясь на парня. — Но, господин Ким… — начал было Хоби, однако его слова будто запечатали грозным, не терпящим возражений взглядом. — Я сказал, оставь нас одних, — громче потребовал мужчина, — или мне навестить твоих родителей и пообщаться о твоих предпочтениях с ними по душам? Хоби побледнел ещё больше. Попятившись спиной, он натолкнулся на открытую дверь и вскрикнул от боли. — Прости, Тэ-Тэ, — выпалил он бескровными губами и исчез в темноте коридора. — Как же сильно я тебя ненавижу, — пробормотал Тэхён, глядя на Намджуна так, будто хотел испепелить мужчину перед собой и развеять пепел по ветру за окном, чтобы больше никогда не вспоминать. — Зато я люблю тебя, — отрезал Намджун, совершенно не обращая внимания на убийственный взгляд и резкие слова. — Тебе пора домой, я уже забрал выписку и нас здесь больше ничего не держит. Тэхён от бессилия громко рассмеялся, запрокинув голову, а затем, приблизившись к ненавистному лицу, прошипел: — Твой дом больше никогда не будет моим, запомни это. Я никогда больше к тебе не вернусь. Убирайся. Намджун слушал так, будто это не человек говорит, а муха жужжит над ухом — спокойно, равнодушно, чем распалял парня ещё больше. — Я сказал — ты поедешь домой. И точка. Если вздумаешь сопротивляться — мои люди выволокут тебя силой. И тебе всё равно придётся подчиниться. — Это ты типа так завоёвываешь мою любовь? — презрительно ухмыльнулся Тэхён. — Я помогаю тебе не совершить очередную ошибку, — Намджун ухватился за ручки сумки, которую собрал Тэхён, и, зацепившись за его рукав, попытался вытащить парня из палаты. Это было последней каплей, переполнившей чашу. Тэхён сорвался. Он резко выдернул руку так, что ткань больно хлестнула кожу. Весь его хрупкий, удерживаемый до этого момента каркас самообладания рухнул за одно мгновение. — Не трогай меня! — голос прорезал тишину, словно стекло разбили над головами. Намджун застыл на секунду, но не отступил. Его лицо оставалось каменным, как будто он слышал крик не человека, а непослушного ребёнка. — Ты ведёшь себя глупо, — процедил он, — как всегда. — Это ты ведёшь себя, как больной! — Тэхён шагнул вперёд и толкнул мужчину в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы выразить ту боль, что жила внутри него огнём. — Ты лишил меня всего — желания жить, воздуха. А теперь хочешь сделать это снова?! Глаза Намджуна на мгновение дрогнули. Но он тут же снова стал собой — тем безэмоциональным хищником, который привык брать, что считает своим. — Я спасаю тебя, — ровно сказал он. — И буду делать это, пока жив. — Ты разрушил мою жизнь, — прошептал Тэхён, но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике. Намджун сделал шаг ближе. Слишком близко. Так близко, что Тэхён ощутил запах его дорогого парфюма, который некогда казался родным, а сейчас — противоестественным. — Ты поедешь со мной, — тихо, почти ласково произнёс мужчина. — Пока ты под моей защитой — с тобой ничего не случится. — Я не хочу твоей защиты! — выпалил Тэхён. Его глаза блестели от ярости и боли. — Я хочу свою жизнь! Свою судьбу! Но Намджун слушал его, как слушают ветер — не споря, не признавая, а просто ожидая, когда он стихнет. — Ты эмоционален, — холодно резюмировал он. — Ты всегда таким был. Поэтому тебе и нужен кто-то, кто направит. Слова ударили Тэхёна под дых. Он побледнел, но не отступил. — Мне никто не нужен, — тихо сказал он, — особенно ты. Тишина на секунду упала на палату, густая, почти физическая. И вдруг — шаги в коридоре. Резкие. Быстрые. Дверь со скрипом распахнулась. На пороге стоял Чонгук — бледный, со сбившимся дыханием, будто бежал. В глазах — холодная, отточенная сталь, которую он обычно скрывал за спокойствием. — Я надеюсь, вы понимаете, что творите, господин Ким Намджун, — произнёс Чонгук так, что даже воздух в палате задрожал, — и что эта палата — не ваш дом и не ваша собственность. Намджун медленно повернул голову. И впервые за всё это время в его взгляде промелькнуло что-то… опасное. Тэхён не дышал. Хосок в коридоре, бледный, как мел, выглядывал из-за плеча судьи. А Чонгук сделал спокойный, уверенный шаг в палату. Между двумя мужчинами — одним, готовым забрать силой, и другим, готовым защитить до последнего — воздух натянулся, как струна перед разрывом. Не успел Чонгук договорить, как в палате оказалось несколько парней, одетых неформально, но всем своим видом дающих понять, что готовы вступить в конфликт. — Господин Чон, — произнёс один из них, — надеюсь, у Вас всё в порядке? Чонгук не успел ответить, как Тэхён вырвал сумку из рук Намджуна и, повернувшись к Чону, скороговоркой произнёс: — Чонгук, вы с супругой предлагали мне помощь? Я принимаю её. Пару недель в вашем доме пойдёт мне на пользу.***
Машина, шурша гравием, проехала по закрытому кварталу, который выглядел так, будто его собирали из каталогов дорогой архитектуры и чужих мечтаний. Чонгук и Тэхён ехали молча, каждый в своих мыслях, но когда автомобиль минул большие кованые ворота квартала — началась совершенно другая тишина: плотная, ухоженная, какая-то подчёркнутая. Дорога вела между невысокими живыми изгородями, ровно подстриженными, будто их каждое утро поправляли вручную. Сами дома стояли чуть в глубине участков — большие панорамные окна, гладкие фасады тёплых оттенков, террасы с цепляющимися за ограждение виноградными лозами, ровные газоны, которые выглядели так, будто ни детская, ни взрослая нога их никогда не мяла. Жалел ли Тэхён, что попал сюда? Жалел. В ту же секунду, когда вышел из больницы под руку с Чонгуком, всё внутри сжалось, словно кто-то натянул тонкую, болезненную струну между рёбрами и провёл по ней ледяным смычком. Но в самой глубине сознания чувствовалось что-то, что не позволяло ему передумать, и Тэхён понимал: наравне с тем, что он хочет спрятаться от Намджуна, его гложет страшное любопытство — острое, как свет, в который больно смотреть после долгой ночи. Желание заглянуть за край тяжёлой занавеси и узнать, что из себя представляет эта часть жизни Чонгука — мужчины, который не давал покоя душе и мыслям в последние несколько недель. Тэхён летел к огню, словно мотылёк, но не в наивной надежде, что хрупкие крылья выдержат жар. Он знал, что не выдержат. В этом и заключалась вся горечь его притяжения. Пундя двигался к свету Чонгука так, как идут к пламени не ради спасения, а ради последнего горячего вдоха. Потому что отступать уже поздно, а жить в темноте больше невозможно. Он понимал — огонь обожжёт, обнажит слабые места, разрушит привычную защиту. Понимал и всё равно тянулся ближе. Не из смелости. А из странной, тихой неизбежности, которая поднималась внутри, как тёплый ветер перед бурей. «Выход есть всегда», — часто повторял Тэхён. И сейчас знал: стоит только возразить, потребовать, настоять — Чонгук развернёт машину и отвезёт его домой. Но Тэхён не хотел. Неизбежность состояла в том, что Тэхён решил — лишь боль способна вылечить душу, понимание невозможности его мечтаний приобретёт абсолютное значение только после отчаяния, которое он обязательно найдёт в этом доме. «А как же надежда? — спросили бы его когда-нибудь Хосок, Чимин или Юнги. — Ты лгал сам себе, если не надеялся найти в том месте оправданий своим чувствам». Тэхён не стал бы это отрицать. И какими бы призрачными и нелепыми эти надежды ни были — они всё равно жили в нём тонкими, дрожащими искрами, которые не гасли даже тогда, когда он сам пытался раздавить их разумом. Тэхён мог сколько угодно убеждать себя, что идёт в дом Чонгука за защитой от Намджуна, за болью, за трезвостью, за окончательным разрывом между желаемым и возможным. Но глубоко внутри — там, где ни логика, ни страх не имели власти — теплилось крошечное «а вдруг». Не абсолютная надежда на чудо. Не наглая мечта о взаимности. Нет — что-то значительно слабее, но куда упрямее. Желание увидеть, что его чувства не были уродливой ошибкой, что он не сошёл с ума, полюбив того, кого не должен был. И эти призрачные надежды — нелепые, прозрачные, как пар над зимним дыханием — всё равно оставались с ним, цеплялись за его сердце, за рёбра, за каждый шаг, который Тэхён делал рядом с Чонгуком. Надежда, даже самая невозможная, самая микроскопическая, не умеет умирать тихо. Дом, к которому подъехали Чонгук и Тэхён, был будто строже всех остальных. Две колонны у входа, серебристо-серый камень, огромная дубовая дверь со старинной резьбой. Окна — высокие, узкие, словно тщательно следящие за каждым, кто проходит мимо. На участке — минимум декоративности: только сосны, ровные дорожки и каменные фонари. Сина услышала, как машина подъехала, но выходить сразу не стала. Секунду постояла у двери, будто собираясь с духом. После вчерашней ссоры между ней и Гуком в воздухе всё ещё висела тонкая, почти невидимая напряжённость. Через мгновение она всё же потянула за ручку и вышла. Гук стоял у машины, закрывая заднюю дверцу. Лицо спокойное, привычное, но Сина знала — он тоже помнил, что накануне дверь хлопнула громче, чем нужно. Рядом с ним — парень. Спокойный, собранный, симпатичный, с рюкзаком на обоих плечах и глазами, растерянно блуждающими по лицу женщины. Сина первой нарушила тишину: — Добро пожаловать, вы уже дома, — сказала она ровным, осторожно-тёплым голосом. — Да, — ответил Гук так же спокойно. На миг, буквально на мгновение, он встретился с ней взглядом. Не обвиняющим, не отстранённым. Просто усталым. И, может быть, слегка виноватым. Но он быстро отвёл глаза. — Это Тэхён, — добавил он уже привычным деловым тоном. Тэхён вежливо поклонился: — Добрый вечер. Голос тихий, густой, такой робкий, словно привели его в дом не позаботиться, а на закланье. Сина ответила мягкой улыбкой, совсем лёгкой: — Добрый вечер, Тэхён. Проходи. Ужин почти готов. Сегодня я решила приготовить сама, потому что ты для нас — важный гость. Первый удар. Он коротко кивнул и посмотрел на Чонгука — просто чтобы понять, можно ли идти. Тот слегка дёрнул подбородком. Тэхён прошёл к крыльцу, Сина чуть сдвинулась, пропуская его. Лишь когда он оказался внутри, она подошла ближе и потрепала его светлые волнистые волосы, так нежно, по-матерински. — Ты такой красивый, Тэ-Тэ, пойдём, я покажу тебе комнату, которую подготовила, передохни, а потом спускайся к ужину. Второй удар…
