Кошки-мышки

Спустя некоторое время сознание Хэ Юя немного проясняется. Се Цинчэн не произносит ни слова, пока Хэ Юй раздевает его, обрабатывает все повреждения и тащит в душ, чтобы смыть с него всю кровь и грязь, а затем перевязывает наиболее серьёзные раны. На ушибы он наносит крем с резким запахом мяты, в миг заполняющим всё пространство вокруг. Точно так же, как и Се Цинчэн, Хэ Юй хранит молчание. Он ухаживает за ранами Се Цинчэна с мрачным видом. Его выражение лица меняется лишь тогда, когда он раздвигает ноги Се Цинчэна, чтобы проверить насколько серьёзны повреждения. Его взгляд задерживается на долгое время, оставаясь непроницаемым. Потом он, не выражая никаких эмоций, говорит: — Нужно наложить швы. Се Цинчэн по-прежнему молчит, уставившись в потолок пустым взглядом. Обычно быть в таком положении, с раздвинутыми ногами, было бы для него унизительным, отвратительным, но в этот момент он просто не способен что-либо чувствовать. Будто Се Цинчэн переместился в позицию стороннего наблюдателя и смотрел на собственное тело со стороны. На десять минут он остаётся один, пока Хэ Юй подготавливает всё необходимое для наложения швов. Всё это время Се Цинчэн по-прежнему не отрывает взгляда от потолка. Он ощущает, как кожу на щеках стянуло высохшими слезами. Он потерпел неудачу. Это единственная мысль, которая проносится в его голове, повторяясь снова и снова. Этот факт просачивается глубоко в его подсознание, давя изнутри. Се Цинчэн потерпел неудачу. Если раньше у него ещё была надежда сбежать, то теперь на это не осталось ни единого шанса. Его будут держать здесь всю оставшуюся жизнь, используя в качестве какой-то живой игрушки для утех. Его губы дрожат. Хэ Юй возвращается довольно быстро. Судя по всему, у него уже были все необходимые материалы для наложения швов, и бо́льшая часть времени ушла на их дезинфекцию перед использованием. Он снова раздвигает ноги Се Цинчэна, хватая его за опухшие, покрытые синяками щиколотки, кожа на которых содрана. Се Цинчэн вздрагивает. — Если не хочешь, чтобы я держал их сам, оставь ноги раздвинутыми, — тихо говорит Хэ Юй. Се Цинчэн отворачивает голову и позволяет своим ногам разойтись в стороны. Хэ Юй на мгновение колеблется, но потом отпускает его щиколотки и наклоняется ближе. Слышен лёгкий шум движений, а затем Се Цинчэн чувствует, как его тело пронзает резкая боль. Больно. Однако не больнее, чем многое из того, что Хэ Юй уже делал с ним, и уж точно не так больно, как некоторые вещи, которые Се Цинчэн переживал в своей жизни. При всей той боли, которая раздирала его тело, разница была едва заметна. Се Цинчэн лишь сжимает челюсти и закрывает глаза; его ноги дрожат, а ногти впиваются глубоко в кожу ладоней. Хэ Юй управляется довольно быстро. Закончив, Хэ Юй чем-то смазывает швы и натягивает на Се Цинчэна нижнее бельё и штаны. Се Цинчэн избегает его взгляда. Однако, заметив, что Се Цинчэн не смотрит на него, Хэ Юй встаёт так, чтобы тот всё равно видел его. Его брови едва заметно подрагивают, а костяшки пальцев белеют от того, как сильно он сжимает кулаки. Хотя Се Цинчэн хочет отвернуться, он знает, что Хэ Юй всё равно схватит его и заставит смотреть. Он поднимает на него измученный взгляд из-под опущенных век. Теперь это и есть его жизнь. Хэ Юй выглядит так, будто хочет что-то сказать. Однако после долгого взгляда на Се Цинчэна он всё же отворачивается. Наконец, он тихо говорит: — Этого бы не случилось, если бы ты просто остался здесь. Когда Се Цинчэн ничего не отвечает, Хэ Юй внезапно поворачивается к нему, его глаза переполнены эмоциями. — Ты меня слышал? Я сказал, этого бы не случилось, если бы ты не пытался сбежать! Не пытаться сбежать означало смириться с тем, что он проведёт остаток своей жизни вот так. Се Цинчэн ненавидел это. Презирал то, во что превратилась его жизнь, ненавидел необходимость существовать таким образом. Он действительно предпочёл бы умереть. Было бы лучше, если бы Хэ Юй просто убил его, забив до смерти, но, разумеется, он этого не сделал. Он остановился, прежде чем это зашло слишком далеко, и позаботился о его ранах, чтобы продолжать использовать как секс-игрушку. Если бы Се Цинчэн окончательно сломался, от него бы больше не было толку. — Се Цинчэн! Скажи хоть что-нибудь! — кричит Хэ Юй. Се Цинчэн долго всматривается в Хэ Юя, его взгляд затуманен. Почему-то даже держать глаза открытыми — невероятно тяжело. Он просто хочет закрыть глаза и больше никогда не просыпаться. — …Почему ты просто не убьёшь меня? — шепчет он, его горло саднит. Кулаки Хэ Юя сжимаются ещё сильнее, дрожа. Он открывает рот, но тут же закрывает, хватается за волосы и тяжело выдыхает. Хотя он выглядит так, будто готов сорваться, в конце концов Хэ Юй с яростью выходит из комнаты, захлопывая за собой дверь.

***

Хэ Юй не связывает его лодыжки снова. Более того, он даже разрезал веревку, обвязанную вокруг запястий. Кожа на запястьях Се Цинчэна в таком же ужасном состоянии, как и на лодыжках, а может, даже хуже. В итоге его запястья и лодыжки тщательно промывают и туго обматывают марлей. На теле Се Цинчэна так много ран, а повязок столько, что он выглядит, будто попытался сделать костюм мумии и бросил на середине, так и не закончив его. Освобождение от верёвок окончательно убеждает Се Цинчэна в том, что Хэ Юй что-то с ним сделал. Нет другого объяснения тому, почему он настолько уверен, что Се Цинчэн не сможет сбежать, что позволил ему свободно двигать руками и ногами. Нетрудно догадаться, что именно он мог сделать. В день побега Се Цинчэн был сбит с ног мучительной болью, каждую мышцу его тела будто пронзили крохотные иглы разрядов молнии. Перебирая свои воспоминания, он понимает, что почувствовал эту ужасную боль именно в тот момент, когда собирался выйти за пределы участка и ступить на тротуар. Когда Се Цинчэн приходит к этому осознанию, его поглощает чувство полной безысходности. Скорее всего, эта боль была следствием удара током. Если бы он переступил границу, то получил бы удар током, как какая-то собака, причём настолько сильный, что не смог бы двигаться, а его тело начало бы судорожно трястись. И всё же, в отличие от собаки, у него не было ошейника. Се Цинчэн уже проверил, чтобы убедиться, что на его одежде тоже ничего нет. Единственный вывод, который он мог сделать, — в его тело что-то вживили, чтобы поражать током при попытке побега. Когда именно Хэ Юй мог это провернуть? Се Цинчэн наверняка бы это заметил. Правда, Хэ Юй мог подмешать что-то в еду или воду, чтобы усыпить его. Учитывая, насколько часто Се Цинчэн и без того ощущал усталость, это было бы сложно распознать, но после любого импланта, вероятно, позже бы осталась боль. Однако когда он немного дольше обдумывает это, эта идея становится несостоятельной. Ведь когда его тело не испытывало боли? Не было такого момента, когда бы Се Цинчэн не страдал от какой-либо боли или дискомфорта. Возможно, боль от разреза просто затерялась среди других болевых ощущений, всегда присутствовавших в его теле. Однако даже если Се Цинчэн не обратил внимания на неё, это должно было оставить какой-то след… Подумав об этом, Се Цинчэн выбирает время, когда Хэ Юй наименее вероятно придёт к нему, снимает всю одежду и осматривает каждый сантиметр своей кожи, ощущая тревогу от мысли, что в его тело могли что-то вживить без его ведома. Однако как бы он ни старался рассматривать, он видит только то, насколько бледным и безобразным он стал, — синяки и раны покрывают его тело, а самые серьезные из них плотно обмотаны бинтами. Несколько повязок уже нужно было сменить, — они были слегка окрашены в алый от крови, просачивающейся наружу. Се Цинчэн приходит к выводу, что что бы ни было вживлено в его тело, оно, должно быть, расположено в месте, которое он не может увидеть, и начинает проводить руками по своей спине, пытаясь нащупать что-то необычное, какую-нибудь небольшую выпуклость под кожей, где могло находиться это устройство. И даже после этого ему не удаётся ничего обнаружить. Единственное, что приходит ему в голову, это то, что Хэ Юй вживил это достаточно давно, чтобы от него не осталось никаких следов, либо следы всё же есть, но находятся в месте, которое Се Цинчэн не может увидеть или легко достать — в верхней части спины. Логично было бы предположить, что устройство находится где-то вдоль позвоночника — ведь он действительно не мог двигаться, пока оно работало. Даже сейчас, спустя несколько дней, его мышцы ещё не восстановились полностью. Периодически мышцы сокращались, сводились болезненными судорогами, и всё, что Се Цинчэн мог сделать — это терпеть и ждать, пока это пройдёт. Удар током был по-настоящему мощным. Даже испытав это один раз он осознал: если это повторится ещё дважды или даже единожды, — он умрёт. Организм человека не рассчитан на то, чтобы выдерживать такие мощные электрические разряды. Это действительно ощущалось так, будто его жарили изнутри, будто всё под кожей прожаривается и закипает, а его кости вибрируют под натиском мышц. Се Цинчэн бросает взгляд на стены подвала. Они куда мрачнее, чем сверкающее золотое небо, которое он видел в день, когда почти сбежал из этого ада. Хэ Юй забрал его подушку и одеяло, заменив их на новые, немного лучшего качества, тем самым избавившись от куска дерева, которым Се Цинчэн распиливал верёвки. Он также заменил деревянный стул на металлический, чтобы его нельзя было сломать, как в прошлый раз. Как и думал Се Цинчэн, Хэ Юй стал более осторожным после того, как он чуть было не сбежал. Сухой, лишённый эмоций звук, похожий на смех, вырывается из его горла. Какой вообще смысл был в таких мерах предосторожности? Какой в этом смысл, если на улице Се Цинчэна ожидает настолько сильный удар током, что он не сможет двигаться? Теперь он окончательно здесь застрял. В самом деле, он скорее предпочёл бы умереть. Се Цинчэн размышляет о силе удара током и том, насколько опасным было бы пережить это ещё раз. После его попытки побега Хэ Юй даже убрал все чистящие средства из ванной и спрятал, фактически лишив Се Цинчэна возможности использовать их. Если бы ему удалось снова выйти наружу, то, возможно, он смог бы покончить с этим отвратительным существованием, получив еще один разряд. По крайней мере тогда он был бы свободен, а у Хэ Юя больше не осталось объекта для развлечений. Именно такие мысли приходят в голову Се Цинчэну, пока что-то неприятное не охватывает его сердце. Нет, он не может так поступить. С тех пор, как Се Цинчэна заточили, Хэ Юй больше не брал новых жертв. На данный момент это был самый длинный перерыв между его преступлениями. Казалось, что возможность насиловать Се Цинчэна и избивать его, когда зол, успокаивала Хэ Юя и поднимала настроение, подавляя кровожадные мысли настолько, что у него не возникало потребности искать других жертв. Если бы Се Цинчэн умер, и у Хэ Юя больше не было бы никого, кто отвлекал бы его… Чем бы это обернулось? Придётся ли ещё большему числу невинных людей лишиться жизни столь жестоким образом? Придётся ли им встретить преждевременную смерть, провести последние минуты в страхе и боли, оставив семьи в горечи утраты? Се Цинчэн всегда ставил чужие интересы выше своих. С момента смерти его родителей, с тех пор как ему исполнилось тринадцать, он ни разу не жил для себя. Во имя блага окружающих Се Цинчэн брал всю ношу на свои плечи, пока они не ломались, а затем надевал поддерживающий бандаж и продолжал. Для него смысл жизни заключался не в том, чтобы жить ради себя, а в том, чтобы защищать и помогать другим. Ему всё равно не суждено было прожить долгую жизнь. Его организм измотан, а здоровье оставляет желать лучшего. Се Цинчэну оставалось лишь несколько лет до конца. Он хотел сбежать не только из-за этого отвратительного положения, но и чтобы Хэ Юя арестовали и посадили за решётку, чтобы он больше никогда никому не смог причинить вреда. Се Цинчэн хотел сбежать, чтобы вернуться к Се Сюэ и убедиться, что она нормально справляется с жизнью, и проверить, как дела у Чэнь Маня и тётушки Ли. Если же у него нет возможности сбежать и его вынудили остаться здесь… если он останется, то, возможно… Его мутит. Се Цинчэн не желает провести остаток своей жизни в таком месте. Особенно когда каждый день казался таким, будто из него высасывают душу, превращая в бессмысленную оболочку самого себя. Но в то же время Се Цинчэн не хочет, чтобы от рук Хэ Юя погиб кто-то ещё. Если бы он мог что-то с этим сделать, если бы смог это остановить, то… Се Цинчэн закрывает лицо руками. Он понятия не имеет, что делать. Он даже не знает, будет ли у него шанс выйти наружу и снова подвергнуться удару током, не говоря уже о том, чтобы умереть. Но если бы Се Цинчэн смог… если бы у него был этот шанс, то что ему следовало бы сделать? Как он мог позволить себе умереть, зная, что из-за этого погибнут другие люди?

***

Однажды Хэ Юй велит ему выйти из подвала. — Я голоден. Я знаю, что ты умеешь готовить… приготовь мне что-нибудь, — говорит он, держа дверь открытой. Се Цинчэн поднимает взгляд. Раньше Хэ Юй никогда не просил его о чём-то подобном и даже не выпускал из подвала, кроме как для посещения туалета или душа, — но это имеет смысл. В прошлый раз он действительно получил настолько серьёзные разрывы, что понадобились швы. Обычно Хэ Юй лишь занимался с ним сексом и больше ничего, но сейчас он не мог этого делать, если не хотел, чтобы швы разошлись, поэтому оставил Се Цинчэна в покое на период восстановления. Видимо, ему стало скучно, и он захотел, чтобы Се Цинчэн занялся чем-то ещё. Се Цинчэн вовсе не горит желанием готовить что-то для Хэ Юя и скорее предпочёл бы, чтобы тот питался дерьмовым фастфудом, но выбора у него всё равно нет. В любом случае, это лучше, чем всё время торчать в чёртовом подвале. Он медленно поднимается на ноги и идёт вверх по лестнице, следуя за Хэ Юем, который ведёт его на кухню. Если подумать, вполне логично, что Хэ Юй стал просить его о подобных вещах. Этот ублюдок уже отпускал нелепые комментарии о том, что Се Цинчэн его жена, и если он хочет обращаться с ним как с женой, — Се Цинчэну придётся делать всё, чего тот захочет. То, что Хэ Юй зашёл настолько далеко, чтобы вставить в его тело долбаное шоковое устройство, ещё больше указывало на то, что он давно планировал провернуть подобное дерьмо. Если бы он собирался просто держать Се Цинчэна в подвале, не было бы нужды заходить так далеко. Однако если он хотел заставить его заниматься домашними делами, то такое устройство — это идеальный способ убедиться, что Се Цинчэн не сможет сбежать и будет откликаться на каждую прихоть Хэ Юя. Се Цинчэн никогда раньше не был на кухне, и теперь осматривается вокруг. Она безупречно чистая, но, как и весь дом, выглядит немного старомодно. Вместо гранитных поверхностей, характерных для большинства современных домов, здесь повсюду преобладает дерево. Через большое окно, выходящее на передний двор, проходит свет, наполняя кухню естественным освещением. Неподалёку в столовой стоит знакомый на вид стол, окружённый такими же странно знакомыми стульями. И тогда Се Цинчэн понимает, почему всё кажется таким знакомым — эта кухня поразительно напоминает его собственную в переулке Моюй. Он ещё немного осматривается, и на его коже выступает холодный пот, чем больше он замечает сходства с собственной кухней дома. С трудом сдерживая нарастающее беспокойство от пребывания в этой комнате, Се Цинчэн спрашивает: — …Что ты хочешь, чтобы я приготовил? Хэ Юй же, по какой-то причине, в хорошем настроении. — Что угодно. Просто приготовь что-нибудь из того, что у меня есть. Се Цинчэн вздыхает и подходит к холодильнику, бегло проверяет его содержимое, а потом открывает шкафчики. Сразу становится ясно, что молодой господин Хэ явно не утруждал себя готовкой — либо питался на вынос, либо вовсе ничего не ел. Работать особо не с чем, и Се Цинчэн бросает взгляд на Хэ Юя в ожидании объяснений. В ответ Хэ Юй просто улыбается. Эта улыбка вызывает тревогу, и Се Цинчэн тут же отворачивается. — …Жареный рис устроит? — Я не хочу жареный рис. Приготовь что-нибудь другое. Разве это не он сам сказал, что его устроит что угодно? С чего вдруг стал таким разборчивым? Раздражённо вздохнув, Се Цинчэн снова оценивает, что можно приготовить. — А как насчёт жареных лепёшек с зелёным луком? Хэ Юй скрещивает руки и делает вид, что глубоко задумался, издав тихое «хм». В конце концов он снова качает головой, улыбаясь ещё шире. — Мне и это не особо хочется. — Так чего ты, чёрт возьми, хочешь? Ты же сам сказал, что тебя устроит что угодно, — раздражённо бросает Се Цинчэн. — Успокойся, гэ, — Хэ Юй подносит руку к подбородку, притворяясь, что задумался. — Ладно, ладно, я подумал ещё немного и уже передумал. Жареный рис подойдёт. Се Цинчэн сверлит его взглядом. Похоже, он не собирается менять своё мнение снова, поэтому Се достаёт все необходимые ингредиенты. Когда он насыпает рис в миску и начинает его промывать, то чувствует, что Хэ Юй не сводит с него глаз. Се Цинчэну становится неуютно от ощущения его пристального взгляда. Он решает полностью игнорировать Хэ Юя и сосредоточиться на процессе готовки, чувствуя облегчение от того, что ему наконец-то есть чем заняться. Когда в последний раз ему выпадала возможно сделать что-то подобное? Сначала Се Цинчэн научился готовить из необходимости. После смерти их родителей он не мог позволить Се Сюэ питаться всякой дрянью каждый день. Даже если ей нравилась такая еда, — она не шла ей на пользу, поэтому Се Цинчэн поставил себе цель научиться готовить. Поначалу это давалось с трудом, но со временем он освоился. Эта задача оказалась не такой уж сложной, если следовать инструкциям и выбирать хороший рецепт. Хотя Се Цинчэн и не из тех, кто обожает готовить, это занятие ему и не претило, особенно потому, что чаще всего он делал это для кого-то. Сейчас он готовит для Хэ Юя, но всеми силами старается игнорировать этот факт и сосредоточиться на самом процессе. Делая это, Се Цинчэн намеренно не спрашивает, где что находится, используя это как предлог, чтобы осмотреть каждый ящик и шкафчик. Зная, что кухонные принадлежности обычно хранятся в одних и тех же ящиках в разных домах, он специально проверяет те места, где вряд ли их найдёт. То же самое касается тарелок, сковородок и мисок. Найденное вызывает у него недоумение. Вилки и ложки оказались пластиковыми, а ножи детскими, ярко раскрашенными и практически непригодными для нарезки. Они почти не отличались от ножей, которые Се Цинчэн использовал, когда пытался научить готовить маленькую Се Сюэ. Это настолько нелепо, что он невольно фыркает, поднимая один из ножей и показывая его Хэ Юю. — Как я смогу что-нибудь порезать этой игрушечной штукой? Хэ Юй лишь бросает взгляд на нож и безразлично пожимает плечами. — Не то, чтобы он бесполезен. Уверен, ты справишься. Пользоваться этими штуками было сущим мучением, но Се Цинчэн не может сказать, что особенно удивлён. Было бы глупо давать полностью развязанному заложнику доступ к оружию. Пока Се Цинчэн занимается делом, царит тишина. Обычно он предпочитал готовить жареный рис из остатков еды, но сейчас это было невозможно, поэтому он кладёт только что промытый рис в рисоварку и, закончив мыть зеленый лук, начинает его нарезать. Се Цинчэн делает это медленно — отчасти потому, что детскими ножами резать особенно трудно, но также потому, что возможность быть вне подвала и заниматься чем-то полезным дают ему ощущение, что он не просто кусок мяса, который можно трахать. По крайней мере так Се Цинчэн мог задействовать свои руки и просто подумать. Впервые за долгое время он ощущает себя человеком. Остальные ингредиенты уже готовы, и остаётся лишь дождаться, пока сварится рис, поэтому Се Цинчэн неподвижно стоит на кухне, глядя в окно. Хотя он изо всех сил старается это скрыть, на самом деле его тело ноет от боли. Се Цинчэну крайне некомфортно так долго стоять, но он не желает садиться и демонстрировать, будто не в состоянии выдержать боль от травм, нанесённых Хэ Юем. Хотя его лицо сохраняет выражение полного спокойствия, тело словно кричит от боли и дискомфорта. Се Цинчэн не обращает внимания на эти вопли и выпрямляет спину ещё сильнее, сжав губы в тонкую линию. Он с трудом подавляет желание отпрянуть, когда чьи-то руки обхватывают его талию. Хэ Юй кладёт голову ему на плечо. — На что ты смотришь, гэ? Я смотрю в окно и представляю, какой могла бы быть моя жизнь, если бы я не застрял в этом ёбаном доме, готовя жареный рис для убийцы и насильника. В итоге Се Цинчэн говорит лишь: — У тебя что, нету глаз? Посмотри сам, если тебе так любопытно. — Так я поэтому и спросил. Там ведь нет ничего интересного, — Хэ Юй слегка приподнимает голову и снова смотрит в окно. — Это всего лишь улица. Се Цинчэн молчит. Это всего лишь обычная улица, но он готов отдать пол-души, чтобы иметь возможность свободно по ней пройтись. Дома встречались редко, ни машин, ни других следов жизни, повсюду одна лишь дикая растительность и деревья, а дорога грубо заасфальтирована. Становится ясно, что они живут в самой глуши, и в ближайших окрестностях никого нет, но Се Цинчэн и так это понял, когда Хэ Юй повалил его на землю прямо на переднем дворе и трахнул, совершенно не волнуясь, увидит ли это кто-нибудь. Но даже зная всё это, даже понимая, что, выбравшись, ему, скорее всего, некуда будет идти, он не может не представлять, как было бы прекрасно просто получить возможность пройтись по улице. Когда Се Цинчэн всё ещё не отвечает, глядя на свободу, которая была так близка, Хэ Юй хмурится. В его голосе слышится лёгкое предупреждение: — Если ты думаешь о побеге, даже не пытайся. Тебе нельзя покидать это место. Я не позволю. — Да, блять, я уже это понял, — огрызается Се Цинчэн, пытаясь вырваться из его хватки, когда дискомфорт от их позы становится невыносимым. Хэ Юй просто притягивает его ближе, снова опираясь подбородком на его плечо. — …Тебе стоит больше есть. Одна кожа да кости, это совсем неудобно. И чья это вина? У Се Цинчэна было достаточно мышц, прежде чем его заперли здесь. И после этого Хэ Юй ещё смеет говорить, что ему надо больше есть. — Если тебе неудобно, то отпусти. — Не хочу. — Если не собираешься двигаться, тогда закрой уже свой чёртов рот. Голос Хэ Юя становится тише: — …Серьёзно, твоя манера речи такая грубая. Я ведь знаю, что ты можешь быть более любезным. — И с какого хрена я должен быть с тобой любезным? Хэ Юй не отвечает. Он продолжает обнимать его, а Се Цинчэн может только стоять, отстранённо глядя в окно. В его груди глухо отзывается ощущение пустоты. Тепло груди Хэ Юя, прижатой к его спине, кажется обжигающим. Он действительно слишком близко. В какой-то момент он опускает руки ниже, обхватывая бёдра Се Цинчэна, и тот замирает. Вопреки самому себе, он чувствует страх. В последний раз, когда Хэ Юй его трахал, он порвал его настолько сильно, что пришлось накладывать швы. Даже сейчас раны ещё не зажили. Если бы он попытался сделать это сейчас, швы могли бы разойтись, и он… Почувствовав, насколько напряжён Се Цинчэн, Хэ Юй выдыхает, и его дыхание щекочет кожу за ухом, заставляя того вздрогнуть. — Не бойся так, Се Цинчэн. Я сейчас ничего не буду делать. Швы не рассосутся ещё неделю. Значит, после того как швы рассосутся, и эта неделя пройдёт, он сделает это с ним снова? Как долго ещё будет вариться этот чёртов рис? Се Цинчэн бросает взгляд на рисоварку, нетерпеливо надеясь получить повод, чтобы Хэ Юй его отпустил и перестал к нему лезть. Но при взгляде на неё создаётся ощущение, что время течёт в обратную сторону, а внутри нарастает тревога. Хэ Юй сказал, что ничего не сделает, но почему он должен ему доверять? Зачем ему волноваться о том, что швы разойдутся, и раны не заживут как следует? Для него, скорее всего, не будет никакой разницы. Стоять так было неприятно. Се Цинчэн прилагал все усилия, чтобы не обращать внимания на Хэ Юя, его взгляд метался между окном и таймером на рисоварке. Внезапно Хэ Юй говорит: — Здесь не так уж и плохо, вот увидишь. Через некоторое время ты даже не захочешь убегать, — его голос становится тише. — Ладно? Так что не смотри в окно с таким выражением лица. Неужели он случайно выдал свои чувства, сам того не понимая? Глаза Се Цинчэна ожесточились, а выражение лица стало жёстким и отталкивающим. О чём это вообще говорит Хэ Юй? Может, о том, что развязал его и выпустил из подвала, чтобы один раз что-нибудь приготовить? Разве это не потому, что ему просто стало скучно, так как он не может его трахнуть? Даже если это не так, даже если возможность заняться чем-то другим была лучше, чем просто гнить в подвале, — это не отменяет того, что Хэ Юй всё равно продолжит его трахать, продолжит касаться его вот так, даже когда Се Цинчэну будет противно до тошноты. — Если тебе нравится так думать, продолжай жить в своих иллюзиях, — с горечью отвечает Се Цинчэн. — То, что ты позволил мне выйти из подвала, не отменяет того факта, что ты ёбаный кусок дерьма, и я испытываю отвращение, даже просто глядя на твоё лицо. Глаза Хэ Юя вспыхивают, но он не срывается. Он лишь настойчиво повторяет: — Ты сам увидишь. Создаётся впечатление, будто он искренне верит, что заставит Се Цинчэна наслаждаться тем, что он находится здесь, — его заблуждения доходят до абсурда. На данный момент даже если бы Хэ Юй превратился в святого, отказался от своих отвратительных поступков, спас сотни жизней и стал бы героем вроде Бэтмена, — Се Цинчэн всё равно бы его ненавидел и не захотел бы здесь остаться. Почему он вообще это делает, разрешая ему свободно передвигаться и готовить? Правда ли это было из-за того, что он хотел реализовать свою отвратительную фантазию о жене, или что бы там ещё он ни думал о Се Цинчэне? Но даже так это не имеет смысла. Се Цинчэн видел, как Хэ Юй отреагировал, когда обнаружил видео с ним, и сам испытал на себе всю его ярость и боль. Именно это положило начало всему этому кошмарному циклу насилия. Правда ли, что Хэ Юй делает всё это только потому, что ненавидит его и хочет унизить? Но почему тогда это выглядело так, будто он пытается улучшить его жизнь? Почему Хэ Юй вдруг разрешил ему заниматься подобными вещами? Он испугался, когда Се Цинчэн чуть было не сбежал? Или всё-таки это из-за того, что Хэ Юю просто стало скучно, ведь сейчас он не может его трахнуть? Нет и никакого логичного объяснения тому, почему он так отчаянно хочет держать Се Цинчэна взаперти. Может быть, это какая-то странная привязанность, возникшая из-за того, что в прошлом он был его пациентом. Или, может быть, Хэ Юй так сильно изолирован от всего общества, от всего мира, так одинок, что это хотя бы заставляет его чувствовать себя, будто у него есть настоящие отношения с другим человеком. Се Цинчэну плевать на любую жалкую причину, по которой Хэ Юй хочет запереть его здесь вместе с собой. Он только и хочет, чтобы его освободили. Он просто хочет вернуться домой. Тишина достигает того предела, когда её уже просто невозможно выносить, пока Хэ Юй проводит губами по коже на затылке Се Цинчэна, как вдруг раздаётся сигнал рисоварки. Се Цинчэн мгновенно использует эту возможностью, чтобы попытаться вырваться из объятий Хэ Юя. — Рис готов, отпусти меня. Хотя Хэ Юй ещё несколько мгновений продолжает целовать и лизать затылок, в конце концов он, наконец-то, отпускает его. Се Цинчэн отшатывается, с отвращением потирая шею, подходит к рисоварке и начинает доставать рис. Боль, разливающаяся по всему телу, становится просто невыносимой, особенно после того, что ему пришлось так долго стоять. Игнорировать её становится всё сложнее, и Се Цинчэн не может удержаться от того, чтобы слегка нахмурить брови от напряжения. К тому моменту, как Се Цинчэн заканчивает, его лоб покрыт потом, а ноги едва заметно дрожат, несмотря на его попытки сохранять их твёрдыми и устойчивыми. Хэ Юй садится с тарелкой в руках, с наслаждением вдыхая аромат. Се Цинчэн стоит у плиты и молча наблюдает. Учитывая то, что Хэ Юй мог в любой момент резко сменить настроение — от видимого удовлетворения к избиению или к тому, чтобы повалить его и снова насиловать, — иметь с ним дело было всё равно что пытаться приручить дикого непредсказуемого зверя. Се Цинчэн и так испытывает сильную боль и не хочет получать новые травмы вдобавок к уже имеющимся, особенно зная, что это только усилит его постоянные мучения. Се Цинчэн колеблется, не зная, продолжать ли ему стоять на месте или всё же подойти к столу и сесть рядом с Хэ Юем. Увидев, что Се Цинчэн просто стоит на месте, Хэ Юй усмехается: — Ты чего там стоишь, гэ? Ты не голоден? Иди сюда, поешь. Се Цинчэн смотрит на стол. Он небольшой, с четырьмя стульями вокруг. Он молча берёт тарелку для себя и выбирает самый дальний от Хэ Юя стул, избегая смотреть на него. Сесть оказалось настоящим испытанием. Он не хотел выглядеть слабым перед Хэ Юем, но даже сам процесс опускания на стул был невероятно болезненным и неудобным. Се Цинчэн хмурится от стыда и злости, думая о том, как бы сесть так, чтобы снизить нагрузку на… то место, но понимает, что это будет слишком унизительно. В конце концов он заставляет себя сесть в обычной позе, его челюсть напряжена, а по лбу скатывается капля пота. Подняв глаза, он видит, что Хэ Юй смотрит на него собственническим, почти надменным взглядом, и Се Цинчэн так яростно сверкает глазами в ответ, что они начинают болеть. Он ковыряет свою еду. Пока Се Цинчэн стоял, Хэ Юй ничего не ел, только ковырял рис палочками и вдыхал его аромат. Но, увидев, что Се Цинчэн всё-таки сел, он наконец пробует. — Довольно вкусно, — говорит Хэ Юй, проглотив, на его лице появляется редкое выражение удовлетворения. — Точно такой вкус, как я помню. Се Цинчэн лишь хмыкает и не смотрит на него, продолжая ковырять яйца и кусочки зеленого лука в рисе, его взгляд отстраненный. Несмотря на то, что его желудок сжимается и болит от голода, он понимает, что аппетита у него нет. Кажется, что в этом нет никакого смысла. Увидев, что Се Цинчэн не прикасается к еде, Хэ Юй хмурится, наклоняется вперёд и пододвигает к нему его тарелку. — Разве я не говорил, что тебе нужно больше есть? Ешь. Се Цинчэн закрывает глаза и выдыхает. Если он откажется, Хэ Юй либо насильно накормит бы его, либо сделает что-нибудь похуже. Лучше всего промолчать и съесть эту чёртову еду. Снова открыв глаз, Се Цинчэн берёт немного риса и медленно его пережёвывает. Всё это время Хэ Юй пристально наблюдает за ним. Се Цинчэн всегда был уверен в своих способностях. С готовкой дело обстоит так же: он понимает, что этот жареный рис, вероятно, нормальный на вкус, возможно, даже хороший. Однако сейчас ему кажется, что он жуёт измельчённый картон. Хэ Юй перестаёт смотреть на него и возвращается к своей еде только после того, как Се Цинчэн делает ещё несколько укусов и глотает. Се Цинчэн вновь ловит себя на том, что смотрит в окно. Пустота в его груди чем-то напоминает злокачественную опухоль.