Осколки

      «Перекрёстком» магазин назвали, видимо, специально для нас. Никакими перекрёстками в непосредственной близости не пахло — но мы с Шурфом впервые поцеловались именно здесь, вот прямо на улице, у распахнутого настежь служебного выхода, из которого тянулся аромат свежей выпечки, и этим как будто выбрали дорогу, по которой собирались идти дальше.       С тех пор он приобрёл привычку заезжать сюда за малоизвестным французским вином, которое продавалось либо здесь, либо совсем уже на окраине города в лавочке коммивояжёра, два раза в неделю привозящего сладости, духи, платки и всё такое на собственном грузовичке из Польши и Эстонии. Маленький всё-таки городок наша столица — и неудивительно, в маленькой стране, в маленькой Восточной Европе — откуда тут взяться каким-то прям таким уж винным магазинам? Оттуда, из «Перекрёстка», Шурф сруливал во дворы, выезжал на соседнюю улицу и минут через десять попадал ко мне.       Он водил белоснежный Вольво с чёрными ушками-зеркалами — дорогая, но малопопулярная машина — и сегодня припарковал его у входа и миновал услужливо распахнувшиеся двери, не зная, что я уже следую за ним чуть ли не по пятам. Что греха таить, это заставляло меня в душе похихикивать от удовольствия: вот он выступает так импозантно, весь такой важный и длинноногий, в белых брюках, с идеальной укладкой, ну просто с обложки журнала «Мужчина года» — а меня не замечает, гы-гы-гы! Вот он задумчиво шествует в торговый зал, вот на него, как обычно, оборачиваются все встретившиеся по дороге девушки (и несколько парней), вот он без труда дотягивается до скромно сбившихся в самом дальнем углу бутылок, вот, глядя себе под ноги и потирая подбородок, доходит до кассы… а вот обнаруживает, что забыл портмоне. Что?! Его брови каким-то чудом одновременно нахмурились и поползли вверх, да и мне оставалось только обалдевать: Шурф — забыл? Это как? Вселенная, дорогая, ты там в порядке? Дождя из тапочек не ждать? (Эта наша поговорка мне всегда нравилась: дождь из тапочек пошёл — значит, мир перевернулся с ног на голову; вот на западе страны так уже не говорят). Однако надо же мне было так вовремя выползти ему навстречу!       Он уже собирался было отказаться от покупки, как вдруг:       — Я заплачу.       — Макс! — поприветствовал он меня каплю растерянно. И не такую каплю, какую выдавливает из своего сухого глаза супруга-отравительница на похоронах седьмого мужа, а увесистую, вполне приличную каплю коньяка в чашке кофе бывшего алкоголика. — Ты вовремя. Я оставил и телефон, и карту в машине.       — Это называется не «оставил», а «забыл». — Терминал пиликнул, подтверждая, что мы с нашим вином теперь имеем полное право проваливать куда подальше. — И больше такого не делай, с климатом и так беда.       — При чём тут проблемы климата? — не понял он.       — Ну как, снег же посреди лета пойдёт. О чём ты настолько усердно думал?       Он немного помолчал, что-то прикидывая, и в конце концов улыбнулся:       — Что-то я в последнее время витаю в облаках. Возможно, дело в том, что от долгого общения с тобой я всё-таки теряю голову. Раз уж ты здесь, хочешь куда-нибудь поехать?       Всё ясно, к счастью, у меня накопился не самый маленький опыт общения с этим коварным существом: он пытался запудрить мне мозги. Паникуем, срочно паникуем, завопил мой рассудок. Но только тихо и спокойно, чтобы никто не догадался. Всё-таки иногда бывает полезно разузнать, по какому именно поводу предстоит истерить.       — Ага, хочу. Ко мне домой. — Тут уже не его, а мои брови сдвинулись вверх, в недвусмысленном таком поигрывании.       Шурф с довольной улыбкой обнял меня за талию своей длинной ручищей. Что ж, надо полагать, в самом главном у нас всё в порядке.              Секс с Шурфом — это… то, что мне никак не удаётся описать для себя коротко. Это слишком много всего. Красивый не знающий усталости любовник? Да. Невероятные поцелуи, сильные руки, приоткрывшиеся губы и широко распахнутые глаза? Да. Опытность в сочетании с изобретательностью и любовью к искусству? Тоже да. Звериный рык и тихие признания, крик и шёпот, стоны и выдохи? Всё да. Но всё это не то.       Шурф вообще не такой человек, который перед другими позволяет себе какие-то заметные эмоции. Да и не только перед другими, а вообще, обычно. Мне потребовался год вместе, чтобы узнать, какие ураганы, штормы, бури при этой внешней сдержанности на самом деле бушуют у него в душе. А чтобы почувствовать так же остро — может быть, не хватит и всей жизни. Не с моим поверхностным характером. Я могу только оценить это со стороны, как сомелье оценивает букет вина.       Чтобы понимать, что для него значат эти часы между нами двумя, нужно знать, что он родился в семье, чьи предки некогда носили титул графов, и к двум годам остался без матери, в детстве чуть не стал фигурантом уголовного дела (это замяли друзья его отца), в двенадцатилетнем возрасте собственным умом поступил в университет на ай-эр и получил стипендию, не ладил ни с кем из сокурсников и в шестнадцать выпустился с отличным дипломом и грандиозным скандалом, а к тридцати пяти стал советником Министра Внутренних Дел. Нужно знать, что большинство людей в нашей семье считали и продолжают считать господина Лонли-Локли огромной занозой в самом неподходящем для этого месте, что в мои продюсеры его сослали в наказание за то, что сунул нос куда не нужно, разворошил это и выставил напоказ, причём (полностью осознавая серьёзность инцидента) написал, что такое, мол, случается, когда хорошо делаешь свою работу. Нужно знать, что он видит своё призвание в журналистике, но его главный новостной сайт, получивший известность даже за рубежом, закрыли решением суда. Дома у него собрана полная коллекция Марии Эджуорт, Джейн Портер, Сары Филдинг (включая «Воспоминания о Сократе»), Афры Бен и Шарлотты Смит; нужно знать, что всех этих авторов объединяет выдающийся талант и почти полное забвение (мне они известны потому, что все пять — женщины, которые писали тогда, когда от женщин ничего подобного не ждали); также целый шкаф в его библиотеке отведён под диски с эротическими фильмами, ранние порнографические гравюры (причём именно и только гравюры) и — виниловые пластинки со свингом и джазом; раз в неделю он нанимает одних и тех же сотрудников из одной и той же клининговой компании, которые единственные во всей стране удостоены чести делать вид, что избавляют его длинношёрстные ковры от пыли, поскольку пыль облетает его дом за километр, и только богам известно, как это выходит; нужно знать, что господин Лонли-Локли является одним из участников фонда премии, которую вручают за открытия в физике; что он готовит как бог, растягивая и выминая тесто с таким бесстрастным лицом, словно даёт журналистам комментарий о самой непопулярной реформе за последнюю дюжину лет, хотя в действительности обожает готовить — как же он обожает готовить! Наверное, так же, как секс. Но сомневаюсь, что его раскусил кто-то, кроме меня. В сеть однажды чуть не слили видео (к счастью, этого всё-таки не случилось), где он развлекался с одной симпатичной проституткой: так вот, тоже лицо для журналистов.       Почему тогда в постели со мной этот человек кусает губы, рычит и извивается, как змея вокруг мыши? Я же говорю: на самом деле в его душе бурлят вулканы. Его трогает абсолютно всё, что только попадает в широкое поле его любопытного внимания, причём не просто трогает — по его собственному признанию, цвета, звуки и даже запахи его либо мягко поглаживают и возбуждают, либо хлещут. Для его острого восприятия не существует ничего нейтрального, свинг — это так же остро, как и юбка, приподнятая над ягодицей в чёрно-белом фильме, всё подогревает и без того яростно кипящий котёл его эмоций — вот только котёл плотно закрыт, крышка приварена сварочным аппаратом, и внешнему наблюдателю кажется, будто это просто какой-то светящийся красный шар. Что ж, не советую касаться раскалённого чугуна руками.       А со мной — как-то вышло, что со мной он открывается. Почему-то моё присутствие его не хлещет и не гладит — щекочет. И это выбивает его из колеи. В изгибающейся спине, связанных руках, стонах и шёпоте он теряет контроль, срывает и скидывает крышку прочь, чтобы не взорваться, становится немного более… целым. Удивительно, что при таком напряжении он чертовски аккуратен. Шурф ни разу не показался неуклюжим и ни разу не сделал мне больно (за исключением тех нескольких раз, когда понадобилось умолять его сделать мне больно, и он, изведя меня задумчивой паузой, порол и вылизывал мои ягодицы, вгоняя между ними свой каменный член, а подвох оказался в том, что ещё недели три мы не занимались аналом, потому что он ждал, пока всё заживёт).       Сегодня ему хотелось быть нежным. Его длинное жёсткое тело, этот старинный дорогущий хлыст с изумрудами в рукояти, двигалось медленно и плавно, он дразнил меня пальцами, посмеивался и откровенно игрался — о, это сводит с ума! Но всё же было видно: не расслаблен, что-то ему мешает, что-то должно произойти.       Мы лежали на полу рядом с кроватью и курили один вейп на двоих, я поверх него, и мои буковые колонки от пола до потолка, моя гордость, тихо насвистывали голосом Синатры:       Fill my heart with song and let me sing forevermore.       You are all I long for, all I worship and adore…       — как вдруг его телефон засветился. Шурф никогда не включал ни звук, ни вибрацию (потому что — и это было известно только мне — они его раздражали), и никогда не пропускал звонки. Прижав меня к себе одной рукой, он приподнялся на другой, согнулся, дотянулся до своего кастомного Самсунга с гербом какого-то средневекового ордена под чехлом и ответил таким голосом, будто только что покинул совещание в министерстве:       — Быстрее, пожалуйста.       Ему звонил королевский секретарь.       От ковра пахло моим дезодорантом — парфюм более стойкий не любим ни я, ни он — и нашими телами. На тумбочке до половины прогорела толстенная восковая свеча. Занавеска когда-то успела сдвинуться, и из-за неё выглядывали две мои старые электрогитары (новенький красавчик Телекастер, любимец Шурфа, потому что, ну, Классик Вайб всё-таки, занимал другое, самое логичное и естественное место — компьютерное кресло рядом с усилком). Секретарь что-то объяснял так настойчиво и громко, а мне хотелось подслушать, но ничего внятного разобрать не получилось. По ответам — «ясно», «нет», «не собираюсь», «это мы обсудим позднее» — тоже ничего толком не понять. Ладно. Залезть ушами ему между колен, вот идеальное решение.       Меня уже почти сморило, когда он мягко положил ладонь мне на лоб:       — Макс, извини, что бужу, но у меня для тебя новости.       — М-м?       — Ты помнишь, что после референдума престолонаследники женского пола получили такие же права, как и мужского?       Этот вопрос не понравился мне сразу. Вот просто с первого звука не понравился.       — К чему это ты ведёшь?       — Ты помнишь, что твой дядя Николаус добровольно отказался от наследования?       — Шурф?       — После того как его дочь скончалась от рака. Что вывело из числа претендентов как его, так и покойную леди Клару.       — Постой-постой, зачем мы сейчас об этом говорим?       — И ты помнишь, что принца Александера казнили за покушение на короля, а это тоже не способствует успешному наследованию?       — Не заметить было проблематично даже для меня, но, эм, как бы тебе сказать… Может, лучше просто ещё разок по-быстрому, а?       — А принцесса Марин в конце прошлого года приняла буддизм, после чего упала в очереди на трон?       — Если тебе интересно, о чём я думаю: этот разговор всё ещё можно закончить прямо сейчас…       Он усмехнулся:       — Я всегда довожу всё до конца. Ты помнишь, за что меня сдвинули с должности советника министра?       — Ну не за любовь к порядку! Ты просто опубликовал признания репетитора, что один мой родственник-болван в свои идиотические пятнадцать лет растлил другого родственника-болвана в его не менее дурные четырнадцать. Шурф, проехали, забыли, ты просто решил податься в продюсирование от любви к искусству. Это очередное хобби, как научная фантастика, итальянский язык или, там, криптография, что тебе ещё нравится?       — Тем не менее этот разговор я определённо хотел бы довести до конца.       — Стоп, радость моя, давай проясним. Я бастард, причём даже не короля, а всего лишь его брата. У меня настолько двузначная очередь наследования, что вся эта красота-дребалда не начнёт иметь ко мне ни малейшего отношения, даже отправься половина королевской семьи дружно проверять, что случится, если засунуть голову в пасть гиппопотаму. И в любом случае Дина — прямо-таки образцовая символическая королева, её коронуют, и все заживут долго и счастливо, а я — дольше и счастливее всех, потому что от меня наконец отлипнут окончательно! И я надеюсь, человек, которому нравится вытаскивать из шкафа наши семейные скелеты, не станет этому препятствовать?       Обозначенный человек приподнял брови:       — Так вот, должен тебе сообщить, что после кончины Его Величества я подкупил патологоанатома, чтобы он заморозил немного его крови и отправил образец на генетический анализ…       Чёрт. Вот что тут скажешь?       — Ты ведь понимаешь, что это расценивается как осквернение тела покойной монаршей особы, да?       — В законах я разбираюсь получше твоего. И более на это не отвлекаясь, сообщаю тебе, что незадолго до этого отправил на анализ и твой генетический материал тоже…       Нет, сказать уже ничего не скажешь. Только молча взгрустнёшь, тоскливо глядя в ночное небо. Жаль, что до ночи ждать ещё несколько часов.       — Так вот о чём ты трепался… Дай пульт от бризера, негодяй, глоток чистого воздуха жажду. И сигареты. Нечистый тоже сойдёт.       Он красиво выгнулся, дотягиваясь до стола:       — Определённые подозрения у меня возникали ещё в университете, но тогда я не мог полагаться ни на что, кроме своего собственного зрения и ненадёжных слухов. Зато теперь моим догадкам есть медицинское подтверждение.       — Итак, ты ведёшь к тому, что меня нагулял на старости король, а не его брат, как все думали.       — Полагаю, это значит, что твоя мать всё-таки поставила тебя в известность, хоть ты и делала вид, что не в курсе. Впрочем, шила в мешке не утаишь, — пожал он широкими плечами. — Ты в самом деле похожа на покойного короля. Итак, принцесса Максин, поздравляю с тем, что ты можешь считаться второй после принцессы Дины в очереди на наследование коро…       Вздохнув в сигаретную пачку, я крепко схватила этого несца истины за уши и притянула к себе, так что мы ткнулись друг в друга носами:       — Даже. Не вздумай. Никому. Говорить. Понял? — Для пущей острастки я выпучила глаза. — Ни единого. Грёбаного. Писка. Никому.