Осколки

      Когда я со своей тележкой добрёл по пыльной, сильно вытоптанной дороге до городского рва, солнце стояло уже высоко над головой. Полдень, наверное. Ослика я продал в Мантиане, чтобы купить побольше вина на столичную ярмарку, поэтому теперь, постанывая и через каждый шаг разминая плечи, сам волок тележку с бутылками за собой. Впрочем, они были лёгкими — и тележка, и мантианское облачное вино; не тащи я их так долго, шагал бы сейчас, как ни в чём не бывало.       Мост был опущен, с каждого конца его охраняли — или, лучше сказать, украшали — по два помпезных стражника. Когда я, потный, пропылившийся и прокопчённый дымом костров, развернулся к своей тележке спиной и так, пятясь, принялся вталкивать её на мост («Ать-два, грош сперва!»), они даже не вздрогнули. Клянусь, выдержке этих людей можно только позавидовать! От восхищения я продолжил ещё громче:       — Три-четыре, пень в мундире! Пять-шесть, не платишь — съесть! Семь-восемь, выйдешь с носом! Девять-десять, всех повесить!       Вообще насколько я успел понять, чем ближе к столице — тем меньше народу знало эту провинциальную считалочку, которую я подцепил в Луэнде. Интересно, с чего бы? Уже в Мантиане на меня косились, как на деревенского дурачка, и только пара стариков узнали декламацию, посмеялись и даже обогатили мой личный словарь альтернативной концовкой: девять-десять, уши отрезать (но первая кажется мне ритмичнее, я бы ещё понял — нос отрезать, но это слово уже используется в предыдущей строчке, да ещё и в другом значении, так что отрезать ничьих носов не получится, придётся довольствоваться либо ушами, либо уж всё-таки на виселицу). Так вот. Стражники даже ухом не повели, тем самым, которое всё-таки никто не отрежет.       Спустя ещё где-то четверть часа я добрался до городской стены. Дорога окончилась воротами. Здесь скопилась небольшая очередь: кто готовил разрешения на проход, кто — кошельки с монетками, чей серебряный звон нередко может заглушить даже железные запреты. Я огляделся.       Сама стена из старых белых камней, поросшая многовековым мхом, уходила вдаль в обе стороны и плавно загибалась; над ней виднелись шпили городских башен, флюгера, магические сферы, летучие фонари, едва заметные на фоне ярко-голубого неба. Справа и слева от ворот из окошек выглядывали такие же стражи, как на мосту, и проверяли документы. Очередь продвигалась довольно медленно. Я ожидал, что обладатели туго набитых бархатных мешочков попадут в столицу быстро и безо всяких лишних проблем, но нет. Сначала стражники развернули одного господина, чьим секретарём служило серебро, затем второго. Вот так да! Неподкупная стража! Неужели в столице не знали луэндскую считалочку просто потому, что в фольклоре о коррупции не возникало необходимости?       Однако те двое, что не смогли попасть внутрь, ещё не смирились, пытались договариваться или угрожать и тем самым тормозили всех. До меня в очереди оставалось человек десять; посматривая на тележку, я прошёлся вдоль ворот: мне показалось, будто между чужих спин мелькнуло зеркало. И надо же — так и есть, к левой створке действительно крепился треснутый и явно древний прямоугольник, уже много столетий оплывающий вниз. Зеркало окружала изысканная, филигранно сработанная рама из белой проволоки — очевидный новодел по сравнению с тусклой и невзрачной реликвией. Впрочем, пусть даже зеркало отражало серо и мутно, да ещё и искажало, функцию свою оно до сих пор выполняло. Я залихватски загнул набок свой картуз торговца, выправил шёлковый шейный платок. Какое-то оно всё-таки было… милое сердцу, это древнее зеркало. Как будто пробуждающееся воспоминание о чём-то будничном, привычном из далёкой и забытой глубины — такой давности, что столько и не живут.       У меня за спиной зашумели, по плечу вдруг кто-то хлопнул. Пока я ковырялся с воротником, оказалось, что один из стражников высунул в окошко изогнутую смотровую трубку и через неё разглядывает меня в упор. Вернее, не только меня — в большей мере моё отражение. Стражник что-то удивлённо воскликнул, шум перерос в настоящий галдёж, и я тихонько отошёл к своей тележке. Тяжёлые ворота приоткрылись, стражник, сняв зачем-то шлем, высунул голову, поманил меня и велел никуда не уходить. Пускать внутрь перестали, но никто ничего не объяснял, очередь всё росла и волновалась, пришедшие собирались группками, переговаривались, махали руками — но никто не заговаривал со мной. Я ничего не понимал. Однако стоило сделать попытку прогуляться до ближайших кустов, как стражник высунулся в щель и громко закричал:       — Нет, не уходите! Ждите здесь!       — А что происходит-то?       Бедный дядька в блестящих доспехах вдруг засмущался, будто ребёнок. Так и не найдя, что мне ответить, он повторил:       — Ну подождите здесь, пожалуйста! Никуда не уходите! — и юркнул за створки, так и не закрытые до конца. Ладно, что мне, жалко, что ли? Сделаю человеку приятно. Вот только знать бы, сколько нужно для полной приятности ждать!       Где-то через полчаса я заметил в просвете гвардейский отряд, сопровождающий белый, сияющий на солнце летучий паланкин. Гвардейцы торопливо растащили створки в стороны, и на грешную землю, под поклоны их самих и расфуфыренных стражников, ступило само совершенство, которое, оказывается, существует: какое-то поразительное существо в белоснежной мантии и с тонкой белой полосочкой на голове поверх сложно уложенных красно-чёрных волос. Но дело не в цветах и не причёске. Это я как раз хорошо понимаю, как описать. Совершенство не было всяким там прекрасным, восхитительным или каким-то неземным, всего лишь безупречным. В эту секунду я чётко понял, что именно означает это слово: у того, кто сошёл из паланкина, не было недостатков. Это стало очевидно сразу, по крайней мере, мне: по осанке, взгляду, выражению лица, которое я просто не могу обозначить иначе, чем «исключительно уместное». И этот неожиданно достижимый идеал ступал ступнями в белых металлических туфлях по грунтовке, ко мне и моей тележке (в этом не возникало никаких сомнений), не слишком медленно, не слишком быстро, а ровно так, как надо. И остановился тоже не далеко и не близко, а на расстоянии, которое я ну прямо шкурой ощущал как правильное. И от этого я почему-то улыбнулся.       — Добрый день, сэр, — спокойно поздоровалось существо. — Не отвлекаю ли я вас от дел?       — Смею вас заверить, сэр, — воодушевлённо отозвался я, — вы не отвлекаете меня абсолютно ни от каких дел. До вашего появления я был занят совершеннейшим и полнейшим бездельем.       Такая формулировка его несколько озадачила. Однако он не позволил себе долго пытаться истолковать пути моих мысленных витийствований.       — Меня зовут Май Ат. Я дворник.       Сначала я подумал, что ошибся, и ещё пару разочков прокрутил в голове звуковой след. Нет. Совершенство передо мной — точно дворник.       — Кто-кто? — пропищал я, прежде чем сообразил, что это вообще-то — не вершина вежливости, и успел подавить рвущийся наружу смешок.       — Дворник, — педантично повторил тот. — Я понимаю, что подобной встречи вы, вероятно, не ожидали, тем не менее не волнуйтесь. Она не означает для вас ничего плохого.       — Ладно, — улыбнулся я. — Волноваться не буду. Будьте уверены, для вас она тоже не означает ничего плохого.       Сэр Май Ат едва заметно шевельнул бровью, а я добавил, прежде чем этот тип успел спросить вслух, слишком уж очевидно был написан у него на лице вопрос:       — Я — Скам, получивший имя от Ароха, вином торгую.       На самом деле, как я слышал, на велико-каком-то-там языке моё имя значит «плутовство, обман, надувательство». Что ж, надеюсь, этот парень такими языками не интересовался.       — Пусть предки благословят нашу встречу, — церемонно подытожил он наше знакомство. — Сэр Скам, будьте добры, подойдите к этому зеркалу.       Мысленно напрягшись, я мелкими шажочками, медленно и неохотно побрёл к грешному куску стекла. Можно даже сказать, со средней успешностью попятился от него подальше. Кто их там знает, а ну как нельзя в зеркала на воротах смотреться? Ещё и платки шейные поправлять. Вот весело выйдет, если я случайно оскорбил какое-нибудь местное божество!       Однако взгляд сэра Мая Ата неотвратимо побуждал меня переместить свою тушку в пространстве именно в обозначенную точку. Там я остановился и, сгорел сарай — гори и хата, поправил ещё и неровно застёгнутую пуговицу.       — Что ж, никаких сомнений быть не может, — констатировал сэр Май Ат. — Вы действительно…       «Умеете застёгиваться», — закончил я про себя с лёгкой нервозностью.       — ...отражаетесь.       — Да, обычно именно так я и поступаю с зеркалами, — оставалось подтвердить мне.       Сэр Май Ат не обратил на мою остроту никакого внимания. Вместо этого он просто взял и вверг меня в ступор. В смысле, снял с головы беленькую металлическую полосочку и с поклоном протянул мне.       — Я безмерно рад возвращению Вашего Величества, — бесстрастно известил он. — Вверяю страну в ваши руки. Я делал всё что мог для сохранения мира и порядка.       Целую вечность. Целую вечность я, наверное, провёл в охреневающем молчании и ждал, что эта странная картинка сейчас как-то рассосётся. Но нет. Напротив: господин Май Ат по-прежнему стоял, склонившись передо мной, без малейшего движения.       Меня так и тянуло нырнуть обратно за тележку: тут какая-то ошибка! Но ошибки не было, я это понимал и чувствовал, совершенства, в конце концов, не слишком-то и склонны ошибаться.       — То есть вы наработались и это я теперь дворник, — пошутил я.       Но сэр Май Ат не улыбнулся.              Тем же вечером, когда этот серьёзный парень вводил меня в курс дела, я узнал, что традиция именовать короля «дворником» ведётся в стране с лохматой древности, правда, от какого именно идиота правителя — я так и не понял. То ли от мифического, то ли сказочного, то ли просто волшебного дурня какого-то, который ещё и правителем тогда не назывался.       Вообще в тот день, сразу после этой внезапной и стремительной коронации перед городскими воротами, я многое узнал о столице. Может быть, самое главное — что она невероятно красива. Мне почему-то кажется, что город должен нравиться. Если да — у меня с ним всё будет хорошо.       Столица стоит на каналах, в нескольких местах пересекающих городскую стену; здания здесь поражают контрастом и в то же самое время, как ни парадоксально, одинаковостью: половина из них узкими заострёнными башнями взлетает в небо, вторая половина — наоборот, длинные одно— и двухэтажные анфилады и галереи под округлыми крышами, с огромными сквозными окнами, свет через которые проливается с наружней стороны в квадратные внутренние дворы. Но все они сработаны из крупных, шероховатых белых камней, где-то растрескавшихся, где-то поросших плетистыми розами и мхом. Цвет этот, кстати, на самом деле не чисто белый — скорее, светло-светло бежевый, как очень сухая и выгоревшая глина, по которой непрерывно бьёт солнце. Но заметно это, только если проехаться по улице вместе с сэром Маем Атом в его удивительном как будто ледяном паланкине.       В общем, первое, что я узнал о городе, — он прекрасен. Но… мне не понравился. Ни лёгкие, стремительные шпили, ни острозубчатые аркбутаны, ни полупрозрачные от света галереи не показались мне, как это ни странно звучит, счастливыми. При всей своей белизне, чистоте и филигранности стены выглядели мрачными и уставшими. Только там, где по металлическим цепочкам поднимались на крыши густо-тёмно-зелёные плети роз, дома будто отдыхали в их тени. И словно бы только в небольших промежутках между строгой прямой стеной дома и шипастым скошенным щитом роз можно было отдохнуть и на время забыться. Присмотревшись к нескольким домам, я понял: цветов больше не на внешней, а на внутренней стороне побегов. Розы прятали свои нежные белые лепестки от солнца.       Путь ко дворцу пролегал сквозь центральную городскую площадь; на неё мы въехали через высокую арку, под сводом которой покачивался огромный круглый циферблат, будто бы сам по себе, в воздухе. Его стекло пересекло отражение паланкина — на целых несколько секунд мне показалось, что как только я туда взглянул, оно треснуло. Нет, разобрал я потом, это ажурные стрелки тикнули и совпали, как разбегающиеся трещины. И в тот же миг часы окончательно скрылись за окошком паланкина.       За аркой бил фонтан: несколько узких струй с шумом выстреливали вверх, в сплошной прозрачный купол. О него струи разбивались и падали на слабо подсвеченные спиральные желоба поддона, по которым мертвенно-медленно стекали обратно вниз, в канал, опоясывающий главный резервуар. Сам резервуар можно было бы назвать простым — подумаешь, большая перевёрнутая чашка без дна, даже странно при такой архитектуре — если бы из-за этого канала не казалось, будто он парит в воздухе. Я прикрыл глаза: там, под веками, будто отпечатался какой-то окаменевший древний змей.       Мы оставили его за спиной; перед нами открылся идеальный круг, сама огромная площадь, где не было ничего, кроме солнца, безлико ровной белой брусчатки под ногами и бредущих по своим делам горожан.       — Мы въехали на Площадь Первого Дворника, — поставил меня в известность сэр Май Ат, сидящий напротив с безупречно прямой спиной.       — Хороший был дворник, — отозвался я, отрываясь от собственных мыслей, — ни одной пылинки.       — Во времена его правления здесь не было так чисто. — Кажется, он опять не понял, что я шучу. — При нём не было ещё ни площади, ни самого города. Столица располагалась ниже по течению, именно поэтому в названии города и присутствует слово «Верхний». Предания гласят, что первый дворник лишь выражал желание основать новый город здесь, на каналах. Но осуществил его только второй дворник, Его Величество Марк, уже после смерти первого.       — Вы безупречно знаете историю, да? — улыбнулся я.       — Не безупречно, но положение обязывает знать. К тому же, моя династия — потомки именно Его Величества Марка.       — Так почему вы решили отдать мне корону, если сам — законный наследник престола?       Легенду о том, что зеркало на воротах отражает только истинного правителя, я уже слышал; как там по поводу правителей — не знаю, но меня эта древняя треснутая стекляшка точно отражает, а вот ни стражников, ни гвардейцев, ни остальных ждавших прохода в город ребят — не желает, проверено.       — Очевидно, — чуть приподнял бровь мой спутник, — потомки второго владыки правят, до тех пор пока не вернутся потомки первого.       Я покачал головой:       — Очень сомнительно, что я чей-то там потомок. Я ведь чёрт знает откуда.       — Откуда, прошу прощения?       — Да не обращайте внимания, это моё придуманное слово.       — Как бы там ни было, история не сохранила точных сведений, как исчез первый дворник, — оповестил меня этот парень будто бы с лёгким сожалением, что я не пожелал объяснять ему про чёрта (а чего объяснять, я и сам про него не понимал). — Равно как и откуда он прибыл.       — Вот знаете что, сэр мой дорогой? Всё равно здесь что-то не так. И рано или поздно это выяснится, нет, это выяснится рано, до «поздно» я ждать не намерен, торговля дело такое, стоит ненадолго бросить своих постоянных покупателей — как смотришь, а они уже не твои. Меня в Лутрии ждут, со всякими побрякушками из столицы, я им уже обещал. Да я раньше вообще бродячим фокусником был! Путешествовать из города в город, радовать кого чем — вот это дело для меня, а не страной править.       — Первый дворник тоже не собирался им становиться. — Похоже, мой равнодушный собеседник впервые немного улыбнулся. Совсем немного.       — Почему тогда… Постойте-ка, а это что за ребята?       Я не договорил, потому что снова глянул в окошко: на другом конце площади, напротив фонтана, возвышалась недлинная каменная стена, а у неё — шестеро мужчин на коленях, а главное, голышом. Все они, красные как раки, пялились в землю и не смели поднять головы, а прохожие неодобрительно качали головами, хмурились и обходили их стороной, некоторые даже брезгливо прикрывались веерами.       Сэр Май Ат перевёл взгляд, куда я показывал:       — А, это. Стыдящиеся мужеложцы.       — В смысле? Это их так наказывают, что ли?       — Смотря что подразумевать под наказанием. Формально мужеложество не преследуется. Однако общественное мнение подразумевает, что такое занятие постыдно. Поэтому те, кто его практикует или испытывает соответствующее желание, должны быть выставлены на площади Первого Дворника, перед стеной, на всеобщее обозрение.       — Получается, их всё-таки наказывают? — нахмурился я. Почему-то мой голос, как я услышал, прозвучал неуверенно.       — Нет.       — Но кто-то же заставляет их сюда прийти? — буркнул я. — Вы же сказали, что они должны?       — Должны не закону, — качнул головой сэр Май Аат.       Некоторое время я молча довольствовался его словами. Довольствовался — то есть не то чтобы был доволен, просто что-то изнутри не хотело продолжать этот разговор. Я отвернулся от окна, а мой спутник продолжал глядеть на голых мужчин так же, как на прохожих: без стеснения, без сочувствия и вообще без всяких эмоций.       — Тогда чему? — всё-таки спросил я в конце концов.       — Заведённому порядку. Таково общество.       — То есть они могли бы и не приходить?!       — Могли бы, если бы не испытывали стыда, побуждающего их к этому, — спокойно согласился мой спутник.       — Бред какой-то! — пробормотал я. — Кому от этого лучше? Раз уж вы дворник, чего тогда не подчистили этот идиотизм?       — Кстати, вот и возможность проверить, действительно ли вы являетесь потомком первого дворника, — оживился тот. — Как вы и предполагали, она предоставилась вам весьма скоро. Пожелайте, чтобы порядок изменился. И если вы в самом деле имеете право на трон, они перестанут стыдиться и уйдут.       — В смысле как «пожелайте»? — не понял я. — Указ, что ли, написать? Так я об этом вас и спрашиваю.       — Нет, никаких указов не нужно. Лично вам достаточно просто испытать желание.       — Никогда не слышал, чтобы жители страны взяли и что-то сделали от одного только королевского желания. Что-то мне не верится в успех, но ладно, допустим, вы надо мной не подшучиваете, а если подшучиваете, то хоть посмеётесь. Как мне загадывать-то, вслух или про себя?       — Не имеет значения. Однако вам нужно твёрдо верить в то, что эти мужчины не должны здесь находиться.       — Ну не должны, пусть идут, — пожал я плечами и высунулся в окошко.       Ничего не изменилось. Раздетые страдальцы всё так же созерцали брусчатку у себя под коленями.       — Вот видите! Никакой я не потомок первого дворника.       — Это не так. Вы просто не верите в то, чего хотите. Попробуйте ещё раз. И теперь прислушайтесь к себе.       Я уставился на этого невозмутимого типа с подозрением и даже некоторым возмущением — хотя чего уж, тянет его развлечься за мой счёт — пускай, на что-то же я фокусник. Но он ответил мне совершенно прямым взглядом:       — Я говорю вам правду, сэр Скам. Говорить неправду я попросту не могу.       — Ладно, — поднял я руки. В любом случае я давно решил, что быть смешным — для меня не страшно, совсем наоборот.       — Медленно вдохните, задержите дыхание и медленно выдохните. Так вам будет проще сосредоточиться.       Напрягшись изо всех сил, зажмурившись и даже кряхтя от мыслительных усилий, я стиснул кулаки:       — Я верю, верю, верю-преверю, что данные сэры не должны смущать общественность видом своих голых задниц, а должны прошествовать в ближайший трактир за пирожками с вареньем! Хотя лучше уж сначала в одёжную лавку.       И одновременно прислушался-таки к себе: а что, я действительно не верю, что им здесь не место? Как будто бы верю… Что они, не люди? Такие же люди, с такими же правами — это я был готов доказывать любому встречному.       Вот только не себе самому. Если все внутренние голоса заглушить и оставить один самый-самый тихий и правдивый: быть мужеложцем я бы не хотел. Нет, ничего против них не имею, только пусть они идут своей дорогой, а я — своей. И если уж по-честному, то всё это натяжки, потому что быть таким…       если честно-пречестно,       вот прямо совсем,       если другого выбора, кроме как правда, себе не оставить,       ...всё-таки фу.       В самой глубине души я стыдился этих мужчин.       И когда я это понял, то мне не понравилось. Вот ты почему, голосок, закопался там такой тихонький и незаметный, понял я с неприятным удивлением! Закопался, потому что не нравится. Ни стыдиться этого конкретно, ни стыдиться в принципе, ни я сам себе. Я с удивлением спросил себя: ты чего, Макс? А как же тогда сэр …, и …, да и вообще-то … в первую очередь — их что, тоже стыдиться надо? Да нет, не надо, просто пусть они — своей дорогой, а я своей. Стой-стой, как это так, даже … своей? Да нет, он-то, конечно, пусть будет, просто без меня! Потому что… потому что… Ой да нипочему, выискался тут дознаватель, чья бы корова мычала, сидел бы тихо со своими придурями, и вообще, не приставай ко мне, отвали! Всё, закрыли!       Нет, не закрыли, настойчиво обратился я к себе.       Вот только что ещё сказать — не знал. Просто чувствовал теперь, что диалог не окончен.       ...С этим ощущением — неоконченности — я как будто заново очнулся в паланкине. Он успел поравняться с уже знакомыми мне голыми горожанами, я посмотрел на них — и вдруг осознал, что последних нескольких минут не помню. Кажется, я ничего не делал. Если с кем и говорил — то только с самим собой, но вот о чём?       Однако эти люди уже не вызывали у меня тех же ощущений, что раньше. И — кажется, у себя самих тоже. По крайней мере целых двое из них распрямились, растерянно огляделись, встали и задумчиво побрели, не знаю куда, но уже неплохо. Остальные подняли головы и, переглядываясь, проводили их неуверенными, даже тревожными взглядами.       — Это развеяло ваши сомнения в своём происхождении? — послышался спокойный голос сэра Мая Ата. — Приемлемо для первой попытки. Впоследствии вы лучше научитесь управлять этой страной.              Он многое мне в тот день рассказывал, и по дороге, и ещё больше — во дворце. А я как-то и сам засомневался: может, я и вправду чей-то там потомок? Вот уж удружил ты мне, неизвестный предок! Ладно, разберёмся. Где наша не пропадала. По крайней мере что точно никому не помешает — так это отдохнуть и расслабиться. А для чего я, бродячий фокусник, ещё нужен, как не давать отдохнуть от проблем? В первую очередь этому внешне бесстрастному, но внутренне глубоко усталому сэру Маю Ату. Теперь, осознав, как город отражает своего, ну так и быть, дворника, я больше не сомневался: усталому, да как! Мои дальнейшие разговоры с ним это только подтвердили, а особенно, я думаю, один.       — Так раз страной можно управлять силой одного только желания, почему же вы всё-таки не пожелали, чтобы всё было по-другому?       — Управлять силой желания? — Его будто насмешило, что я так заблуждаюсь на его счёт. Но, покачав головой, он надел на себя прежнюю бесстрастную маску. — Как я уже говорил, я происхожу от второго дворника, а не первого. — Некоторое время он молчал, будто его слова и так прекрасно всё объяснили. А потом посмотрел на свои руки, и тут я почувствовал словно бы самим сердцем, как он устал. И что его голос должен звучать по-другому. — У Его Величества Марка и всех его потомков никогда не было такой способности… Иногда мне кажется, что даже наоборот.       Я молча хлопнул его по спине. Какой-то слишком фамильярный жест получился, сэр Май Ат уставился на меня с недоумением. А я неуклюже пояснил:       — Всё наладится.       На этом мы разошлись. Прямо сейчас отдых страстно нужен не только моему новому знакомому, но и мне. И всей столице — красивому, начисто выбеленному, мрачному Верхнему Дримзу.       Той ночью я почему-то не снял корону, эту тонкую беленькую полосочку, так и заснул в ней. Может, из-за этого мне казалось, что над самым ухом едва слышно звучит шёпот: я выпил твою живую воду, я выпустил твоих рыб, я съел твою живую глину. И тебя съем.