Осколки

      Не знаю, почему мне казалось, что я такой особенный и вот ко всем дукам Страх приходит, а меня пожалеет — ну или побрезгует таким бледнокожим дылдой. Откуда такая самонадеянность? Вроде бы я неглупый парень... Ну, иногда, не будем приукрашивать слишком сильно. Однако с момента, как мои руки коснулись живой глины, я почему-то уверовал, будто рутинные опасности этого мира мне не страшны. Ну а если даже это чудище и заявится, думал я, ещё посмотрим, кто кого! Вот я ему устрою, залеплю пасть, будет знать! Сглупил, конечно. Всё пошло не так, как я нафантазировал. И не просто не так, а совсем.       Страх, разумеется, явился. Я тот день до конца жизни помнить буду. У меня было с собой немного глины, с самого пира я всегда носил её при себе, чтобы в случае чего смастерить что-то необходимое, и приобрёл привычку постоянно греть и разминать кусочек-другой. Из-за этого руки у меня всегда были заняты.       Собираясь спать, я с факелом нырнул в круглый лаз, ведущий в дучью землянку, миновал коридорчик и основную, большую, нору, где прежний дук Эй принимал просителей и съедал то, что они дарили ему за помощь, и, пригнувшись, пролез через второй коридорчик в нору поменьше, где Эй спал, а также хранил браслеты из чешуи, засохшие краски для лица, перья, цветные гадальные камешки и воротник, расшитый стрекозьими крылышками — то есть к приёму гостей только готовился. Здесь же стояло на каменном уступе на стене прямоугольное зеркало, мутное и треснутое, в котором я отражался от лба примерно до живота. И вот принялся уже раздеваться, как глаза зацепили отражение. За спиной у меня кто-то стоял.       В первую секунду в свете факела, в тусклом зеркале, когда моё сердце ушло куда-то в пятки, я разглядел только, что он мощный, выше и крепче меня, что уж там говорить о дримзовских эльфах, и его мускулистое чёрное тело пересекают красные полосы. А ещё — у меня в руках были факел и глина. И чтобы слепить что-то из глины, вообще-то нужно время.       Он наклонил голову к моему уху и царапнул шею когтем, и в подземной тишине я услышал, как разомкнулись его губы.       — Я проник в твой дворец, дук, — произнёс он негромко, но величественно. — Я выпил твою живую воду и выпустил твоих рыб. Я съел твою живую глину. И тебя съем.       Надо признаться, звучало это впечатляюще. Я улыбнулся:       — Как, неужели всю? И не лопнул?       — Что — всю? — переспросили меня из-за спины с недоумением.       — Глину. Там же целая куча. Нет, я понимаю, у всех свои пристрастия в еде, но ты мне открой секрет, как в тебя столько поместилось?       Некоторое время существо у меня за спиной растерянно молчало, а потом отступило на шаг назад:       — Я выпустил твоих рыб, — повторил он немного неуверенно. — А тебя съем.       — Поверь мне, — я наконец обернулся, — в мире огромное множество куда более вкусных вещей. Вот, кстати, оставь ты кульм в покое, мог бы сам лично в этом убедиться.       — Кульм я ловил и ел, и ничего особенного в них не нахожу.       — А ты, получается, такой же привереда, как и я. Не думал, что встречу здесь родственную душу.       — Ты что, меня не боишься?       Я разглядывал его: Страхом оказался совершенно голый худощавый парень с серо-чёрной как ночь кожей. Иллюзию красных полос на теле создавали его волосы, длиннющие, чёрно-красные, которые просто висели без всяких заколок и лент, слегка растрепавшись. А ещё у этого парня были неожиданно умные, пронзительные почти полностью чёрные глаза.       — Нет, не боюсь, — ответил я.       И это была чистая правда. Хотел бы я знать причину! Но как только приутих первый испуг от неожиданности, я вдруг понял: вреда он мне не причинит.       — Но я же могу тебя съесть...       — И зачем ты поедаешь несчастных дуков, расскажи?       — Чтобы меня боялись! Зачем же ещё?       — Потому что не хотят дружить?       — Потому что они меня бесят! — прорычал он неожиданно искренне.       — Чем? — удивился я.       — Как — чем? Да всем! Всем своим видом! Бр-р-р-р! — Его передёрнуло, и я заметил, как блеснули выпущенные когти. — А тебя разве — нет?!       — А меня — нет, — признался я. — Выходит, я тоже должен тебя бесить?       Парень молчал и смотрел на меня растерянно и очень, очень удивлённо. На его лице отражалось такое потрясение, что стало ясно: причина — не я, а он сам. Его собственные ощущения, которых он не ожидал и даже не предполагал.       — Нет... — пробормотал он шокированно. — Кажется...       — Вот и хорошо, — я улыбнулся. — Значит, будем друзьями. Меня зовут Мар. А тебя? Ведь не Страх же.       Он моргнул, повторил моё имя — «Мар?..» и, присев на коленки, накорябал когтями на земляном полу то же, что и прежний дук перед смертью. Я почесал в голове:       — Чудесное имя. А теперь скажи-ка, дружище, как оно читается?       Тот, не вставая, пожал плечами и поднял на меня глаза:       — Не знаю... Никто никогда не звал меня по имени. Называй меня Страхом, как и все остальные.       — Не годится, — решительно отмёл я.       — Почему?       — Как раз потому. Это для всех остальных ты страх, а для меня — друг. Как бы ты хотел, чтобы тебя звали?       Он снова пожал плечами. Я сел рядом и задумался. Своего собственного имени я не помнил, а этот парень — не знал. Разве не удивительное сходство? Но у меня был хотя бы какой-то остаток воспоминания, голоса, такие знакомые и неизвестные, которые внезапно всплывали в памяти и говорили «Ма...» — мне всегда доставались лишь урывки, мгновения, но я знал, что имя моё достаточно коротко, ещё совсем немного, четверть секунды — и я бы услышал его до конца. Но конца не было, и поэтому я придумал себе имя Мар.       Ему же я готов был отдать только то, что любил искренне и со всей теплотой. А этого было не много. За тот не очень долгий промежуток, что мой разум помнит, я тесно сошёлся лишь с одним-единственным человеком, господином профессором, который всю жизнь стремился вырваться прочь из душного плена кабинетов неизвестно куда, в путешествие за сакральным Источником Всего, таинственным Началом Сущего, в некоторых легендах называемым Первопричиной и Первоявлением, а в академии — Субстанцией Великого Истока. Господин профессор умер, завещав мне и свою мечту, и свой корабль, «Странник». Что ж, его мечту я воплотил, хотя никогда бы не подумал, что Начало Сущего окажется простой глиной. Надеюсь, он не будет против, если я возьму у него ещё и имя.       — Ну, хочешь, тебя будут звать... Марк?       Он посмотрел на меня серьёзно:       — Хочу.       И мне почему-то это ужасно понравилось.       — Ну что, Марк, — я хлопнул его по плечу, — давай для начала придумаем тебе какую-нибудь одежду.       Он резко вскочил. Даже в свете единственного факела я видел, как его пробирает дрожь. Ну конечно: если никто и по имени-то его не называл, то кто стал бы трогать? Может, разве что охотники.       — Извини, приятель, не подумал. Всё осознал, лапы больше не распускаю. Вот, смотри лучше, давай из этого кусочка глины...       Но он не дослушал. Из землянки он припустил так быстро и так ловко, что у неуклюжего меня не было никакой возможности его догнать. Когда я выбрался наружу, в утро, которое освещали лишь редкие проблески Луны и Солнца за тучами, успел увидеть только его исчезающую в полутьме спину. Этот высокий парень драпал от меня в полный рост, словно яд был ему не страшен. Позднее я узнал, что так и есть.       Не разгибаясь, чтобы не отравиться, я спустился обратно и долго не мог себя никуда пристроить. А потом соорудил из кусочка глины, который до сих пор держал в руках, небольшой светильник и сидел возле факела, растирая в пальцах высушенный гадательный мох, от которого должны были начаться видения, но начиналась только чесотка.              Вообще глина, она же, если верить описаниям господина профессора, Начало Сущего, стала для меня также необходима, как для обычных дримчан — воздух. Ну хорошо, сон. Три минуты без неё я бы как-то протянул, но вот трое суток — уже сомневаюсь. Разве что только отпустив собственную крышу в свободное воздухоплавание.       За полдюжины дней, что прошли с объявления меня дуком до встречи с этим загадочным парнем, я намастерил кучу мебели, специальные факельные камушки, от которых появлялся и гас огонь, новых летучих колобочков, которые теперь, подобно живым сачкам, вылавливали и приносили сбежавших рыб, и массу всяких прочих всячин. Даже без тренировки глина слушалась меня неожиданно неплохо. Я также выяснил, что ожить — это далеко не всё, на что она способна. Мои кубки сами наполнялись водой (впрочем, похожий фокус с едой я пока не осилил), мои камушки не давали огню вырваться за пределы очага, равно как и погаснуть, а моя одежда грела, как иноземная шерсть, и плюс к тому не горела в огне. Я даже насажал везде, где ходил, слепленные из глины кустарники: какая-то не полностью осознанная память подсказывала мне, что растения очищают воздух, а я пытался придумать, каким бы образом мне ходить не согнутым, словно четырёхсотлетний старик, а свободно. Как Марк. К нынешнему моменту мне удалось только восстановить свой прозрачный корабельный шлем, куда собирался запас чистого воздуха, — но приспособление это в повседневной жизни оказалось настолько неудобным, что я предпочёл вернуться к старому способу.       В общем, до сих пор я отчаянно расходовал Субстанцию Великого Истока направо и налево. А теперь мне пришлось всерьёз задуматься: запас, который я организовал у себя дома, подходил к концу, а всю оставшуюся в пещере кучу, как обнаружилось, Марк действительно уничтожил — это я до сих пор считаю доказательством того, что чудеса случаются.       — Что же ты теперь будешь делать? — чуть растерянно спросил он при нашей следующей встрече, короткой и не очень весёлой. Я почему-то не сомневался, что так или иначе эта встреча состоится, но он пришёл в гости даже раньше, чем ожидалось.       — Что-нибудь, — я мог только развести руками.       Никаких конкретных идей у меня не было, но и сваливать свои проблемы на Марка я, спасибо, не собирался. Ему и так хватит. Что побуждало меня о нём беспокоиться — понятия не имею, но оно во мне было, а я привык с собой соглашаться. Хотя вообще странное это ощущение: что-то чувствовать, но не понимать почему. Думаю, полностью его описать невозможно, только прожить.       А сейчас хотелось добавить: «не такое уж это и большое дело, прожить можно» — но на столь откровенную ложь не хватило бы уже меня самого. С помощью Субстанции я собирался отремонтировать свой «Странник», вот только за эти несколько дней не успел, да и опасался начать: не так уж и хорошо я разбираюсь в устройстве корабля!       В результате я везде таскал жалкие остатки глины с собой (они помещались в горсть), постоянно гладил и пощипывал их, но не решался превратить ни во что конкретное. Я сделался угрюмым и раздражённым — теперь на Дримзе я опять стал не гостем, а пленником! — и местные старались сталкиваться со мной пореже, почтительно кланялись и по возможности обходили стороной. Впрочем, сталкивались мы не так уж и часто: я начал бодрствовать днём, когда остальные спали, и из-за этого приходилось нагибаться ещё сильнее, ведь в тёплом воздухе яд опускался ниже.       Даже Роскалья начала меня избегать, хотя и не осмеливалась первой заканчивать наши разговоры. Мне, впрочем, от неё было нужно немного: откуда первый дук взял глину, она не знала, и только заверяла меня, что проводит время в неустанных воспоминаниях древних сказаний и попытках выискать хоть что-то подходящее. Ничего похожего сам я не обнаружил: ни в дальних уголках пещеры с Залом Совета, ни за её пределами. Все остальные же материи — земля, перегнившая тина, мокрый известняк — остались простой грязью. Дримчане словно сидели на иголках и тревожно ждали, не учинит ли Страх что-то ещё после налёта на сокровищницу. Недолгие дни ликования сменились мрачным упадком и предчувствием беды.              Вскоре ночью — мой сон окончательно испортился, и по ночам я стал бродить по острову, в одиночестве садился где-нибудь и растирал безумно ноющую шею — я заметил перед Залом Совета здоровенную яму, которой не было ещё днём.       — Не ты ли выкопал эту яму, Мар? — с тревогой осведомилась Роскалья. Ей, надо полагать, тоже было неизвестно её происхождение. Я велел перекинуть через яму верёвочный мост — по-другому подкрадываться к входу было бы не просто неудобно, а опасно, особенно с моими длинными по местным меркам ступнями.       С той ночи ямы начали появляться в разных концах острова. Дримчане всё глубже впадали в настоящую панику. Страх мерещился им везде, в каждой тени, за каждым углом, в каждой пустой норе. То, что они не знали, как он выглядит (ведь всех, кто успел его увидеть, он убивал — так, во всяком случае, было до встречи со мной), только подливало масла в огонь. Мои обезумевшие эльфы хором читали какие-то неработающие заговоры, водили хороводы вокруг костров и переодевали одежду шиворот-навыворот, чтобы беда их не узнала. Некоторые взялись разбивать мои кубки и огненные камешки, обвиняя во всех бедах эти колдовские вещи, которых никогда раньше не было, и их Роскалья велела выпороть и посадить под замок. Ещё несколько человек пробрались в сокровищницу и за одну ночь прикончили половину запасов сушёных грибов и водорослей. Сванья выкопал где-то глухонемоую, которая якобы видела Страха собственными глазами, когда тайком прокралась в землянку одного из прежних дуков, чтобы украсть у него еды, — в то же утро дука не стало. Теперь вокруг этой глухонемой сбивались толпы, вооружённые факелами, каменными кирками и пращами, и не давали ей спать, и требовали, чтобы она постоянно смотрела по сторонам и следила, не приближается ли Страх. В таинственных ямах несколько самых отважных умельцев устраивали на него ловушки с кольями на дне.       Мне не удавалось — да и не хотелось — никого образумить. Я сам чувствовал себя немногим лучше, и Марк, тайком пробравшийся ко мне днём, вероятно, был в шоке от этого жалкого зрелища, потому что удрал так же решительно, как и примчался. Ну и чёрт с ним. Пусть оно всё катится в тартарары.       Однако спустя полтора суток он вернулся, мокрый и грязный с ног до головы, и, ничего не объясняя, вытащил меня наружу.       — Эй, потише! — я схватился испачкавшейся рукой за больную шею, которую уже дня три как перестал массировать. — Куда ты меня тащишь?       — Я нашёл, Мар! — хищно сверкнул он глазами. — Теперь ты станешь таким, как раньше?       — Каким?!       — Тем, кого я не хочу убить!       И больше не утруждая себя уточнениями, он подхватил меня и усадил на локоть, будто ребёнка, — благо, не слишком высоко — и побежал.       — Куда?! — я пригнулся, чтобы не надышаться отравы. День же!       — Увидишь!       — Марк, стой! Да что это такое, в самом деле! Да я же не говорю, что не пойду, спусти меня на землю!       — Слишком долго! — прорычал он. — Я не выдержу тебя такого!       Сам бы я действительно шёл куда медленнее: уткнувшись носом в землю, особо не побегаешь. Да и не готов я был куда-то сломя голову нестись, я едва понимал, что происходит — но его «Нашёл!» слишком свербело в мыслях. Поэтому я обхватил покрепче его плечи и, молча вздыхая об одежде, которую придётся каким-то чудом отстирывать, приготовился переждать это не слишком-то комфортное путешествие.       Ждать пришлось действительно немало: мой новый знакомый оказался настолько силён и вынослив, что я бы не удивился, увидев его среди персонажей какого-нибудь героического эпоса. Однако в конце концов он остановился. Пошатываясь, я слез.       День был в самом разгаре. Прикрыв нос воротником, я огляделся: среди валунов и зарослей трав лежало болотце довольно ровной круглой формы. Разбежавшись, Марк ласточкой влетел в самый его центр — в проплешину в тине. Меня, уже продрогшего, окатил фонтан холодных брызг.       Однако вскоре он вынырнул, догрёб до берега и, даже прежде чем вылезти, протянул мне на ладони какую-то растекающуюся грязь, словно королевский дар. Чтобы не обидеть его в этом порыве, очевидно, душевном и искреннем, я не стал интересоваться, что это за дерьмо или хотя бы почему уж тогда не на лопате — просто сделал вид, что ужасно доволен. Мои мышцы, отвечающие за улыбку, совершили самый настоящий подвиг.       — Какую... удивительную... э-э, вещество ты нашёл, — похвалил я. — Никогда не видел такой липкой и, э, прекрасной...       И тут до меня дошло. Я сгрёб эту жижу у него из рук — и да! Она послушно превратилась в огненный камушек, который грел мне руки и был готов в любую секунду по моему желанию разжечь вокруг себя целый костёр.       — Дырку надо мной в небе... — ошеломлённо пробормотал я.       Марк, довольный, окончательно вылез и с облегчением выдохнул:       — Вот теперь ты снова такой, как надо.       Природу этого болотца я понял гораздо позднее: по-видимому, некий давно погибший дук, который тоже мог делать из Субстанции что угодно, брал её здесь — и в результате раскопал целый карьер, который со временем заполнился сочащейся из-под земли водой, когда перестал был нужен. А тогда мне было не до этого: я снова почувствовал себя свободным! А что на свете может быть лучше?       Плавал я плохо, но всё равно нырнул, как же иначе? Вода постоянно выталкивала на поверхность, и в конце концов Марк взял меня за руку и просто утянул за собой на дно — ему это далось легко и естественно. С целым мешком глины, который ещё недавно был моей рубахой, я растянулся на берегу, абсолютно замёрзший, дрожащий и счастливый. Марк, с длинными перепачканными когтями, сидел рядом. На его лице играла улыбка.       — Так это ты сделал все те ямы? Потому что пытался найти для меня глину?       Он гордо хмыкнул.       — Дружище, ты самый лучший на свете! — в порыве чувств я снова хлопнул его по плечу и спохватился. Но нет, он не отстранился — наоборот, перехватил мою руку в ответ, но так и замер, не понимая, что с ней делать дальше.       — Где ты живёшь? — поинтересовался я.       — Везде и нигде, — он пожал плечами.       — То есть у тебя нет дома?       — Паршивой норы, как у этих тщедушных трусов? — высокомерно изогнул он бровь.       — Ну тогда мы построим тебе дом получше, не какую-то там нору. Вот только как бы мне нормально дышать...       План, который сложился у меня в голове, был прост и сложен одновременно. Но чтобы Марк неприкаянно шатался по окрестностям без крыши над головой, я позволить не мог. Нет, если так нравится — пускай, но только дом у него при этом будет. На всякий случай.       Приводить свой план в действие я начал прямо тут же. И для начала соорудил из глины инструменты: лопатку, которая копает сама, и плашку для отгребания ила и ракушек со дна, что-то вроде садовой мотыги. Куча, которая при помощи этих двух небольших инструментов образовалась на берегу, привела мои растрёпанные нервы в порядок. Вот с такими запасами можно верить, что запасы — это не главное.       — А как тебе, дружище, идея познакомиться с моими подданными, чтобы они тебя не пугались и не устраивали облав? Неужели так непременно нужно их убивать?       — Они — червяки в грязи, Мар! Я не желаю их даже трогать! Пока какой-нибудь из червяков, который своими немощными челюстями научился кусать других, опять не объявит себя властителем мира!       — Обещаю тебе, дружище, что никто никого кусать не будет. И властителем мира объявлять тоже не будет. Даже директором королевских тапочек. А ты зато сможешь ходить, где хочешь и когда хочешь, заниматься чем хочешь у всех на глазах, и никто слова тебе не скажет. Будешь приходить ко мне в гости, когда пожелаешь...       Мои аргументы его как будто бы соблазнили.       — Но они же меня боятся, — засомневался он. — И даже называют Страхом. Я сам приучил их к этому!       Однако такой пункт в моём плане тоже был.              Следующую ночь я начал с того, что выгнал всех из Зала Совета и соорудил там из Субстанции большую величественную статую некого абстрактного человека, совершенно безжизненную — а что это не единственная её особенность, дримчанам было знать необязательно. Затем я расфуфырился как мог, а именно состряпал из глины роскошный плащ со светящимися звёздами и водрузил на голову каменную корону, которую в последнее время не надевал: зачем и без того неприятное делать ещё неприятнее? Теперь же, в парадном виде, я отыскал Роскалью и велел ей собрать своих подданных — тщедушных трусов, как выразился Марк — в Зале Совета. Она послушалась, хоть на её лице ясно читалась тревога.       Уже ближе к утру собрание началось. Несколько дюжин человек даже здесь не желали отходить от глухонемой, а я недоумевал, как она, несчастная, до сих пор не заснула там же, где стояла. Дримчане послушно смотрели на меня, но без давешнего священного трепета. Сердцами этих хрупких существ владел ужас. А я надеялся, что сейчас это изменится.       — Все меня слышат? — рявкнул я. — Хорошо, тогда слушайте внимательно. В последние дни вы жили в страхе, но бояться больше нечего. Я победил Страх.       В доказательство я бросил к своим ногам здоровенную чудовищную голову, с рогами, гривой и перьями одновременно и с застывшим злым оскалом. Разумеется, тоже из глины. О чём из всех присутствующих в курсе были только двое: я и Марк, затаившийся внутри статуи — полой, но, как я и говорю, дримчанам об этом знать необязательно.       Спустя секунду тишины по Залу Совета пролетел ошеломлённый шепоток — который тут же перерос в настоящий гвалт.       — Как... как же ты его победил? — еле шевелящимися губами проговорила Роскалья. — Как же ты его поймал? И где его тело?       — Сделал сеть и поймал. А тело взорвалось, — сочинил я на ходу. — Потому что я заставил его проглотить ветер.       На самом деле мне было просто лень подделывать тушу. Хватит для праздника и головы, баста, соблюдаем режим экономии. Экономим, разумеется, мои силы — я и так уже целую статую отгрохал, вот, извольте любоваться.       Со слезами на глазах Роскалья упала на колени и схватила меня за полу плаща:       — О освободитель! Воистину ты величайший дук из величайших дуков, Мар-Иноземец!       Перекрикиваясь и хватаясь за головы от волнения, эльфы столпились на почтительном расстоянии от моего трофея, вроде как желая его рассмотреть, но боясь приблизиться. Я немного подождал: все смотрят? Да, абсолютно каждый взгляд был прикован к этому жуткому обрубку. Который вдруг дёрнулся, подскочил и зарычал! Дримчане бросились врассыпную, а я сграбастал голову за гриву, хорошенько встряхнул — и та замолчала, закрыла глаза и окончательно утратила все остатки жизни (которой, разумеется, в ней на самом деле и не было). Всё шло по плану.       Эльфы, не успев выбежать, оглянулись, увидели мою бесповоротную победу и в ликовании кинулись обратно, поближе ко мне, такому великому и могучему убийце чудовищ.       — Славьте величайшего из дуков! — прокричала Роскалья. — Слава великому Мару!       — Слава, слава! — подхватили её собратья, обступая меня в священном восторге и протягивая руки, чтобы дотронуться хотя бы кончиками пальцев.       — Мы вечно будем помнить этот невероятный день! — поклялась она мне в слезах. — Мы высечем твой подвиг во всю стену этого зала, о великий! Мы сделаем для тебя новую корону, из самого большого, нет, из десяти самых больших самоцветов! Мы отольём для тебя посох из лучшей руды! Мы будем звать тебя вождём вождей и истинным создателем!       — Стоп! — перебил я. Нет уж, на корону из десяти таких булыжников, как этот, моего согласия не будет! — Я крайне вам благодарен, но... — Давай, воображение, милое, работай! Сейчас ты важно как никогда, от тебя в прямом смысле зависит моя голова! — Но раз я создатель, то и корону себе сделаю сам, в знак того, что живая глина подчиняется только мне и больше никому.       Оторвав кусочек от шарика в кармане, я раскатал его в тонкую полосочку и превратил в обруч из светлого металла — вот так отлично! Заодно рука нащупала под тканью плаща что-то ещё, и я извлёк это на свет.       — А эту лопатку, которая отделяет живую глину от простой земли, я объявляю своим посохом. — Мысленно усмехнувшись, я добавил: — И называться отныне буду не дуком, а дворником.       — Воистину ты велик, создатель Мар! — преданно уставилась на меня Роскалья. — Скажи лишь, кто такой дворник, которым ты себя называешь, чтобы мы могли славить твоё имя?       — Дворник — это тот, кто наводит порядок и отметает правильное от неправильного, — назидательно сообщил я. — А чтобы делать вещи правильно, мне понадобится тот, кто будет давать правильные советы.       — Я в твоём полном распоряжении, создатель!       — Да, спасибо, — согласился я. — Но кто знает живую глину лучше, чем сама глина? Смотрите же! Я при вас сотворю настоящего человека!       Вокруг статуи загорелись мои светильники, и все перевели взгляд на неё, красивую, но мёртвую. Я расправил плечи и постарался придать себе пафосный вид. Медленными шагами приблизившись к своей утренней болванке и не представляя, как ещё нагнать на всё происходящее торжественности, я водрузил длани на серое лицо — неузнаваемое, строгое, совершенно ничьё лицо. И из-под моих ладоней повалил густой дым. Глина послушно превратилась, во что я пожелал — дым!       Собственно, только он и был мне нужен. А когда он рассеялся, перед дримчанами стоял Марк, в плаще вроде моего, только с высоким воротником, закрывающим нижнюю половину лица, и в тюрбане в виде головы дракона. Отогнав от себя дым, он встал за моим левым плечом и скрестил руки на груди.       По залу прокатился дружный изумлённый ох. Не будь я непосредственным организатором этого представления — и сам бы онемел от изумления! Не так уж и часто у меня на глазах настоящие живые люди из ниоткуда берутся.       Но среди всех голосов один показался мне странным, и я присмотрелся к толпе: это была та глухонемая! Она в настоящем ужасе тыкала пальцами в Марка и едва ли не выла от страха. Неужели она действительно видела его своими глазами? Что же тогда делать? Соображай, Мар, скорее же, они тебя раскусят! Заметив мою неуверенность, Марк шагнул было вперёд, но я его остановил: не хватало только именно сейчас показать всем его свирепую натуру!       И тогда вперёд вдруг выступила моя настоящая советница, Роскалья. Не знаю как, но по её виду я понял: она обо всём догадалась, и догадалась правильно. Моя помощница ясно отдавала себе отчёт, что именно Страх, с брезгливостью и раздражением на лице, стоит в полушаге от меня, а я держу его за локоть.       «Ну всё. Вот сейчас мы и удерём», — решил я про себя с какой-то редкой весёлостью, присущей только моментам радикальных перемен.       Но действительность опять обманула мои ожидания. Роскалья подозвала двоих ребят покрепче и толкнула глухонемую им в руки:       — Отведите её в мою землянку, уложите спать, заприте дверь и дайте выспаться. Видите же, что ей плохо...       В том, что после сна найдётся ещё какой-нибудь предлог, чтобы не выпускать её к людям, я даже не сомневался. Марк, не убирая от себя мою руку, сквозь прищур разглядывал взбудораженных эльфов. Роскалья, обернувшись, смотрела на меня со страхом. И надеждой.