Осколки

      Пресс-конференция проходила в Историческом зале: двадцать с лишним лет назад Его Величество наш с Диной папаша потратился на реконструкторов из Нидерландов, и они по сохранившимся записям восстановили кошмарную сине-зелёно-золотую роспись с ангелами, планетами и лентами; с тех пор большинство официальных мероприятий во дворце проводилось именно здесь — но, подозреваю, это потому что другим залам не хватало не историчности, а самого банального ремонта.       Министры, сенаторы и депутаты, главы партий, которые ежедневно взирают на меня с придорожных плакатов и реклам в соцсетях. Журналисты — свои и десятка полтора из ближнего зарубежья. Принцесса Дина, как вы видите будущее страны? В чём заключаются ваши цели как будущего лидера государства? На что вы направите свои силы в первую очередь? Вместо того чтобы следить за прямой спиной и дежурной улыбкой, я бы с удовольствием вздремнула, но такой роскоши не предполагает даже самый роскошный дворец.       По периметру зала слонялись четыре парня в чёрных пиджаках — королевская служба безопасности. Один из них бродил туда-сюда вдоль стены с росписью, и ангел то и дело норовил уронить ему на голову какую-то звезду. Мы с Диной терялись за позолоченными резными подлокотниками кресел; в жемчужной эмали столешницы отражались наши подбородки. Стол и кресла были лишь небольшой частью гарнитура из бесконечных восьмидесяти четырёх составляющих (если я правильно помню, эти чудища обитали в замке ещё с тех времён, когда мы входили в состав Речи Посполитой). Большинство предметов стояли неотреставрированными по разным забытым закуткам замка и — потёртые, потускневшие, таинственные в полумраке — нравились мне как раз такими. Отреставрированный же зал вызывал у меня не больше симпатий, чем сама пресс-конференция. Хотя кое-что помогало не пасть духом окончательно.       Во-первых, Шурф. Он, совершенно бесподобный и неподражаемый, в белом костюме, восседал среди журналистов почему-то в иностранном секторе, кажется, с литовцем и эстонцем: подозреваю, с ними ему было просто интереснее, чем с соотечественниками. А во-вторых, от Дины до меня доносился запах её мази от гриппа: мята, имбирь, мёд, облепиха, бадьян и лайм. Дина верила в целительную силу имбиря. К счастью, болела она вроде бы несильно, хотя уже долго, так что ей эта вера не вредила, а мне приподнимала настроение, я вообще люблю вкусное. Хотя лучше, конечно, сварил бы уже кто-то из этой мази глинтвейн.       — Вопрос принцессе Максин. По итогам референдума вы получили почти столько же голосов, сколько и будущая королева, принцесса Дина, — дежурно улыбнулась мне неизменная репортёрша одного из целых двух телеканалов нашей страны. — Ожидали такого успеха?       — Такого — определённо нет! Почти сорок шесть процентов, только подумайте. Когда должно было быть сто, — кисловато пошутила я. — Даже не знаю, как смириться с поражением.       На самом деле я благодарила всех известных богов за то, что они уберегли меня от такого ужаса, как победа на референдуме о выборе престолонаследника. Как мало надо человеку для счастья: всего лишь поугрожать ему короной, а потом отпустить с миром.       — Почти сорок шесть процентов за принцессу, которая ещё месяц назад считалась Золушкой. Правда о вашем происхождении потрясла соцсети. Говоря откровенно, если бы я прочитал такое в книге, то уже подумал бы, что автор перегибает. Ваша история так очаровала избирателей, что почти половина из них были всерьёз готовы увидеть вас во главе государства. Как вы теперь собираетесь распорядиться обретённой популярностью?       А вот это уже Шурф. Как продюсер он присутствовать здесь права не имел, но присутствовал как корреспондент «Кодекса», своего второго сайта новостей. Прежний, кстати, назывался «Отчёт», но лет что-то около пяти назад был вынужден закрыться. Типичный для Шурфа эпизод, я тогда даже не удивилась. Влезть в процесс о покушении на короля, от которого любой человек с задатками самосохранения старается держаться подальше? Конечно, отличная идея! Итак, что же сделал мой тогда ещё не любовник? Да ничего особенного в его понимании, всего лишь опубликовал на своём сайте доказательства, что судью подкупили.       В общем, «Отчёт» заблокировали и сервера арестовали, но судью, господина Мика, в итоге отстранили от процесса, а подозреваемым вынесли обвинительный приговор и казнили. Так, собственно, наша страна и лишилась принца Александера. Его прах хранится у Дины в спальной комнате, потому как права покоиться на любом из государственных кладбищ невезучий принц лишился вместе с жизнью. Господин Мика между тем жив, здоров и вполне работоспособен. Через некоторое время после скандала он вернулся к практике — а откуда взять замену, если в стране всего полтора миллиона человек? Шурф же выкупил «Кодекс», хотя среди руководства не числился.       А Дина теперь с интересом на него поглядывала. И мне это не нравилось. От раздражения я снова ответила шуткой, хотя совесть и пыталась как-то заикаться, что, мол, на пресс-конференции полагается вести себя серьёзно.       — Конечно же, буду собирать толпы слушателей. Я ведь лучшая в мире исполнительница музыки в стиле чиллаут-хрень-фьюжн. Кстати, заодно сама же открывшая и единственная. Почему ко мне раньше на концерты никто не приходил? Потому что у нас страна маленькая, можно никуда не ходить, всё равно услышишь. А представьте, если я теперь на этих концертах ещё и выступать начну. Тут уже никуда не денешься, вся страна превратится в толпу слушателей, ещё и Польше достанется.       — Что вы думаете о том выборе, который сделали наши сограждане? — очередной бессмысленный и серьёзный вопрос от репортёрши.       — Да молодцы они, наши сограждане, — вздохнула я устало. — Всё правильно выбрали. Дина будет отличной королевой.       — Не завидуете ей?       «Чему тут завидовать?» — вопил мой внутренний голос. Но голос внешний всё-таки прислушался к укоризненно цокающей совести и попытался выдать меня за правильную, вовсе не жаждущую сделать ноги принцессу:       — Нет. Мы с Диной были и остаёмся подругами. Мы подружились в детстве, когда она даже не подозревала о том, что я прихожусь ей наполовину сестрой. Когда выложили то внезапное интервью с врачом, она позвонила мне, поздравила и сказала, что всегда подозревала во мне родственную душу.       Скукота растянулась ещё на час. Я развлекала себя мысленным подбором аранжировки к мелодии, которая последнее время крутилась у меня в голове, а Дина — тем, что улыбалась Шурфу дольше, чем требует вежливость.       — Будешь с Шурфом заигрывать — слабительное в чай подсыплю, — пригрозила я ей, когда все наконец стали сворачиваться. — Себе. И насру тебе под дверью.       В награду за шутку Дина выдала мне потрясающую гримасу из попытки не заржать и одновременно средствами одной лишь мимики донести до меня ту нехитрую мысль, что камеры ещё не выключены.       И уже в коридоре, по дороге в кабинет, заправляя за уши шнурки медицинской маски, она пообещала:       — А я тебе свой учебник по этикету подарю, вот такой толщины. Срать будешь с ним на голове, и только попробуй уронить. Глядишь, что-то через черепушку впитается.       Нет, всё-таки не могу я злиться на эту особу! Не зря мы с ней сёстры. Она отличная, хоть и строит глазки Шурфу. Жаль, что без пяти минут королева. Теперь на дружеские посиделки совсем времени не останется. А лет пять-десять назад мы с ней часто болтались вместе: она мне какие-нибудь пирожные таскала, я ей — жевательные резинки и закладки с корейскими поп-группами. На что уж может заработать продавщица в книжном, зато её любимое. Маска у неё, кстати, с BTS. Самая обычная, пёстро-розовенькая, с Алиэкспресса. Вот такие нынче пошли королевы.       — Ну Шурф же реально нравится тебе, я видела, — пробурчала я.       — Ну нравится, — Дина пожала плечами. — И что? Красивый. Полюбоваться разрешаешь? Знала бы ты, сколько на меня пялятся.       — Полюбоваться разрешаю. Щедрость и альтруизм у меня в крови. Это наша фамильная черта. Ты мне — королевские учебники с автографом и полноценный обед, а я тебе — глядеть на Шурфа по десять минут в день.       Дина весело задрала брови:       — Ты тогда ещё в королевский словарь загляни. Пишут, что альтруизм — это немного по-другому.       — Твоя правда... Ладно, так и быть, одиннадцать минут в день.       — Тем более этот гадёныш слил репортёрам, что ты дочь короля. Сама же говорила, что не хотела светить.       — Это не он, — я засунула руки в карманы. Вот вроде парадный пиджак — откуда в нём взялись медиатор и порванная струна? — Просто тот патологоанатом тоже догадался провести генетический анализ, а мой врач — муж его сестры.       — Ну да. В столице орудует серийный маньяк-правдораскрыватель, а сдали тебя семейный врач и патологоанатом. Когда будешь смотреть про альтруизм, наивность тоже глянь.       Вот и что ответить? Шурф сказал, что это не он и что он не станет мне врать, и я ему верю. Но убеждать в этом Дину... наверное, в первую очередь бессмысленно.       — Давай посидим как-нибудь у меня, как раньше, — предложила я ей вместо этого. — Поболтаем, музыку послушаем, я тебе сыграю.       — Обязательно посидим. — За маской было не видно, но мне показалось, что она улыбнулась. — Я тут таких корейских чипсов назаказывала, умрёшь! С тебя пиво.              Я в целом не особо верила в то, что нам с ней удастся так встретиться. Вернее — предложила и через пару дней забыла. Прошёл июнь, прошла коронация, прошло обращение к нации, каждая из нас занималась своими делами. Я — хотя бы интересными, а Дине приходилось встречаться с советниками и членами правительства, пересматривать миллиарды документов, обновлять контракты с работниками резиденции и службой безопасности, заниматься королевским благотворительным фондом, часами торчать в Парламенте и даже подписывать договор о собственной пенсии, которая положена действующему монарху! И вдруг спустя недели три после коронации она мне написала: «Завтра вечером освободила час-полтора, в гости ещё ждёшь? Я опять болею, но пока никого не заразила».       Так что на следующий день я выползла из дома ощутимо раньше, чем хотела бы — в полдень. И отправилась прикупить чего-нибудь такого, с чем не стыдно принимать гостей, да ещё и королев. Одна беда: по пути мне попался музыкальный. Но ведь новые струны — это не стыдно, правда? На моей старой гитаре опять порвалась четвёртая — почему-то почти всегда рвётся именно четвёртая, а первая — почти никогда, да и для Телекастера уже неплохо бы прикупить новый набор, вроде бы пока ещё ничего так, но мне уже заметно, что звук не такой чистый, как раньше.       Выбор струн плавно перетёк в получасовое залипание на новую педаль, Метал Кор от одной хорошей фирмы. Ну как залипание... С моим стилем игры педаль для тяжёлого метала мне, ровно как клоуну бронежилет. Но я всё же не удержалась от соблазна, попросила её достать и подключить (мне здесь разрешали играть почти на всех выставленных гитарах) и добрых полчаса развлекала продавцов детскими песенками в хардкорной обработке. Прикольный звук, агрессивный такой, сокрушительный. Эльза призывает на службу пургу, чтобы обратить царство живых в ледяное урочище бушующего шторма.       — Я вас тут ещё не заколебала? — робко поинтересовалась я у продавца, давнего приятеля, когда моя игра вызвала у какого-то ни в чём не повинного посетителя неконтролируемое переползание глаз на неположенные им по анатомии места.       — Играйте, играйте, ваше высочество, — рассмеялся тот. — Я за тебя голосовал, между прочим.       В отместку за такое можно было и ещё полчаса попугать клиентов, я считаю. Однако совесть в конце концов вернула меня к реальности сегодняшнего дня. Я похлопала гитару по корпусу, молодец такую, рассталась с педалью и отправилась со своими струнами к кассе, бросив взгляд, как обычно, на витрину с Овэйшн Стэндэрд Элит.       Эх, Овэйшн! Прекрасная чёрная электроакустическая красавица, она вызывала у меня слюнотечение уже не первый месяц. Восхитительный шестиструнный раундбэк просто с нереальным звукоснимателем! Она стояла тут с тех пор, как кто-то заказал и не стал выкупать; я несколько раз её пробовала и кусала локти оттого, что не могу себе позволить вот так вот просто взять и выложить три своих месячных заработка, да и зачем, не играю же на акустике... Стоп! Моей красавицы на привычном месте больше не было!       Неужели кто-то увёл? Я отыскала взглядом продавца за кассой. А рядом с ним — рядом с ним стоял Шурф и как раз её оплачивал! Грешные коровы на небесах, ему-то зачем? Он же сроду гитары даже не нюхал. Я подкралась со спины и закрыла ему глаза.       — У меня для тебя подарок, — объявил он с улыбкой в голосе.       — Вот что ты за человек? Хоть бы удивился для приличия.       — Извини, Макс. Я видел твоё отражение в витрине. — Он протянул мне гитару.       — Вау... Шикарно, конечно. Что, серьёзно?.. — Я растерялась. — А в честь чего?       — В честь ничего. Просто хотел что-нибудь тебе подарить.       Какой же он всё-таки был красивый! Даже одна из крутейших в мире гитар рядом с ним стыдливо тускнела. Широкоплечий, высоченный, в безупречном длинном пиджаке, с отросшими прядками чёлки на глазах, улыбающийся. Не знаю, как люди в непосредственной близости от этого полубожества умудряются издавать какие-то звуки, кроме нечленораздельного восхищённого ахания. Себя, например, я считаю настоящей героиней.       Может, моему фьюжну и вправду недостаёт акустики? Прежде чем взять пару аккордов, я крепко-крепко обняла Шурфа.       — Обалдеть... — Пару секунд мы стояли вплотную друг к другу. — Подарок просто невероятный. Только знаешь?       — М-м?       Я отстранилась.       — Вкусно ты пахнешь. Мятой, имбирём, облепихой, что там ещё, не помню.       Шурф немного помолчал, глядя на меня.       — Удивительно стойкий запах, — он в конце концов перевёл взгляд куда-то вдаль. — Сутки уже прошли, я дважды помылся.       Я тоже немного помолчала.       — Понятно.       Я не собиралась устраивать никаких сцен и закатывать никаких истерик. В груди застыло что-то тяжёлое. Меня раньше бросали, но я в целом не понимаю, как в подобных ситуациях себя вести. Падать в обморок? Кричать про предательство? Какое громкое слово! Как будто он убил кого-то или пустил врагов за стены города! Хотя в дешёвых бульварных романах для обиженных жертв, наверное, так и делают... Если я сейчас развернусь и уйду — мы расстанемся?.. Но даже если он переспал с другой, я всё равно не хотела его терять.       Оставив на прилавке струны и Овэйшн, я пошла к выходу:       — Ладно, увидимся.       — Макс! — он тронул меня за плечо.       — Нет, не бойся.       Я решительно покачала головой, потому что даже не оборачиваясь, по одному только голосу и одному только слову поняла, что он думал о том же самом: если она развернётся и уйдёт — мы расстанемся? Думал и боялся. Что ему сказать, я не знала, за исключением одного: совершенно точно нельзя угрожать расставанием тому, с кем расставаться не хочешь и не собираешься. А если так поступили с тобой — шли этого человека подальше. Но больше у меня для Шурфа сейчас ничего не было.       Хотелось куда-то идти, неважно куда, главное, долго.       Мы ведь ни о чём не договаривались, когда начинали встречаться, открытые отношения, закрытые... Да и встречались ли мы вообще? Я ни разу не произнесла «мой парень», а он — «моя девушка». Просто однажды мы поцеловались у магазина и с тех пор неистово трахались, как только доводилась возможность, а по сути я — просто средней руки гитаристка без группы, а он — журналист и политик, который согласился на время прикинуться продюсером.       В общем-то ясно, почему Дина решила со мной увидеться.       Я пешком отправилась на окраину города, в тот магазинчик коммивояжёра, где тоже продавалось французское вино. Дина же сказала, что с меня пиво, в конце концов. И лучше, дорогуша, не реветь, не хочешь же ты встретиться с ней с опухшей красной рожей.              Входная дверь хлопнула. Королева нашей страны прошла в мою гостиную. Я наигрывала на так и не поменянных струнах песню, которую она, наверное, не знала. Не уверена, что принцессы смотрят «Кто подставил кролика Роджера». Горели только монитор ноутбука, гордость моя буковые колонки и увлажнитель воздуха. И, кстати, стеклянная с диодами открывашка для пива. Не знаю, зачем я выложила её на стол: пиво всё равно было модное, в маленьких бутылочках по триста тридцать миллилитров с удобными колечками.       — Атмосферненько, — Дина поставила рядом со мной пакет всякой всячины и плюхнулась на диван. На ней снова была маска с BTS, а от рук пахло мазью.       — You had plenty money in 1922,       You let other women make a fool of you.       Why don`t you do right       Like some other men do? — мурлыкала я под музыку.       Вообще я не любительница песен про любовные страдания — поэтому и не выучила ни одной. Так что из моего репертуара эта больше всех тянула на подобную обиженную лирику.       — Get out of here...       Полагаю, Дининого (и, главное, моего) английского вполне достаточно, чтобы уловить смысл, даже если о Джессике Рэббит она в жизни не слышала.       — Ты узнала, да? — серьёзно заглянула она мне в глаза.       — And get me some money, too, — закончила я. — Ну да. Пронюхала, можно сказать.       Дина, кстати, тоже очень красивая. Я сейчас поняла, на кого она похожа: на Энн Бэнкрофт — только не в молодости, что странно, а как будто её уже под конец жизни, где-то в нулевых, взяли и омолодили.       — Сильно сердишься?       — Сильно, — подтвердила я.       Тяжело вздохнув, она вытащила из захваченных гостинцев какой-то свёрток, открыла коротким рывком и протянула мне:       — Шу из нашей кондитерской. Твои любимые, специально для тебя взяла.       Я отложила гитару и в ответ протянула ей бутылочку пива. Сняв маску, Дина дёрнула колечко своим аккуратным пальчиком с французским маникюром — у меня, кстати, маникюра нет, и вообще ногти пострижены ножницами и хорошо если подпилены, а иногда и просто подкусаны для ровности, лишь бы играть не мешали. А ещё у Дины стрижка, будто только что от парикмахера, а у меня — лохматый хвост. И футболка с Томом и Джерри вместо шёлковой блузки.       Она наклонила бутылку — чокнуться, но я показала ей средний палец и отпила без всяких чоканий. Странный вкус, однако, у этого вашего крафтового пива. Был бы он просто противный, и то лучше: споила бы нашей королеве. Но нет, не поймёшь даже, невкусно или всё-таки вкусно.       — Это что за хрень они туда положили? — Дина уставилась на бутылку.       Я повернула к ней этикетку с изображением:       — Мухомор, копченый в овечьем помёте. Тоже специально для тебя взяла.       На самом деле от мухомора там один запах. С чем только не варят крафт. Про пиццу или женское молоко я даже не заикаюсь, это мелочь, но вот пивом с вагинальными выделениями моделей меня даже в таком настроении проняло.       Она коротко усмехнулась, но не улыбалась.       — У тебя с ним всё прямо серьёзно?       — Максимально. — Может быть, и нет, но я не собиралась делиться сомнениями.       — Хреново... Ладно, давай съедим чего-нибудь. У меня с собой чипсы и куча сыра, а ещё столько всяких пирожных, чизкейков и всего вот этого жирного и вредного, что ты офигеешь. Не самая традиционная закуска, но я бы и пиво твоё пивом не назвала. Если бы ты, Макс, знала, как я хочу просто расслабиться и пожрать сладкого! Или ты меня теперь ненавидишь?       Самое сложное — в том, что нет, я её не ненавидела. Если бы всё в жизни было так просто! Но слишком давно мы подружились. Я засунула в рот пирожное, действительно ведь моё любимое. И даже не могла сказать, будто жевала через силу, не чувствуя вкуса. Нет, вкус оставался всё таким же хорошим. Ну по крайней мере сладким.       — А что делать, Макс, если я тоже хочу, чтобы у меня с ним было всё серьёзно?       — Как хочешь, так и перехочешь, — покосилась я на неё.       — А почему я, а не ты?       — По-моему, ты охренела.       Она проглотила пирожное — на самом деле она набросилась на них так, словно действительно всё это время не могла себе позволить ни крупинки сахара.       — Это называется проявлять целеустремлённость. Нет, Макс, я серьёзно. Как мы будем это решать? Да, мне нравится Шурф! Очень нравится! Я тоже хочу такого парня, и что? Почему он должен обязательно быть с тобой? Он умный, красивый, заботливый, гик, он крейзи, он мечта — да он самый охеренный парень во всей стране! Почему самый охеренный парень в стране должен быть твоим просто потому, что вы раньше потрахались?! Подруга, блин! Тебе всегда было можно то, чего мне нельзя!       В голосе Дины прозвучало столько искренней детской обиды, совсем не подобающей настоящей королеве, что я ей даже сочувствовала.       На некоторые вопросы просто нет ответа. Я не знаю, что с этим делать. Если нам придётся соперничать из-за Шурфа — что ж, я готова соперничать, хотя чего не люблю всей душой, так это любовных драм. Но ради Шурфа буду делать то, что всей душой не люблю. Интересно, можно ли остаться подругами со своей соперницей? Рано или поздно одной из нас придётся сдаться? Или что? Никто не знает, как всё повернётся. А если Шурфу надоедим мы обе? Или он мне? Сейчас я не могу себе такого даже представить, но вдруг? С таким тяжёлым сердцем, как сейчас, я привыкла приходить именно к Дине. Вдруг связь с ней окажется крепче, чем с Шурфом?..       Я молча играла, отвлекаясь только на то, чтобы сделать очередной глоток, а Дина ревела и злостно заедала свои слёзы пирожными. У нас оставалось ещё две непочатых бутылки и Динин свободный час времени; мы почти ни о чём не говорили — просто сидели в темноте, а потом она вызвала такси, напоследок громко всхлипнула, обняла меня, натянула свою пёструю розовую маску и ушла. Я доиграла, пристроила Телекастер в компьютерном кресле, ополоснула бутылки и бросила в пакет для стеклянного мусора, закрыла дверь. Плюхнулась в кровать. Подушка — я подтащила её к себе — да, слабо пахла шампунем Шурфа.       Он ведь не хочет расставаться, правда? Но почему тогда не соврал мне? Сказал бы, что просто взял эту мазь попробовать, или что я ошиблась, не она одна ведь в мире пахнет имбирём и бадьяном!       Унюхать чужой запах. Какой банальный сюжет… Настолько, что можно подумать, будто нарочно подстроенный. Вернее, допущенный. Всё-таки Шурф не стал бы в отношениях со мной ничего подстраивать — да, даже сейчас я в это верю. Но не предпринять ничего, кроме как помыть голову, оставить этот запах… Он ведь тогда сказал: я не стал бы тебе врать. И я видела в его глазах что-то такое, из-за чего становилось понятно: не только про интервью о моём происхождении, а вообще. Он не стал бы мне врать вообще.       Я ведь никак не узнала бы, что они переспали, не дай он мне такой возможности. У меня нет доступа к камерам (как и желания его заполучить), я не залезаю в его телефон и не слежу, с кем общается, когда меня нет рядом; мы вообще можем видеться раз в неделю или даже в пару. Он мог бы оприходовать хоть целое студенческое общежитие у меня за спиной. И тогда получается, чтобы я узнала — это его сознательный выбор. Хотел бы утаить — не пошел бы в магазин, где я так часто ошиваюсь, и не стал бы покупать подарок. Ну, во всяком случае сегодня не стал бы, ведь потом такие подарки дарят, а для этого нужно увидеться. Пару дней до встречи держать гитару у себя дома — зачем? Я живу к магазину ближе, а желающих увести у него из-под носа одну из самых дорогих в мире электроакустик как-то не очень-то нашлось за все последние полгода. Значит, он собирался со мной встретиться. Сегодня.       Ай, да в самом деле, кто не переспал бы с королём или королевой, подвернись такая возможность? На моей кровати прямо сейчас лежит тот ответ, который дала на этот вопрос моя мать.       Свернувшись вокруг подушки, я заснула.              БАХ-БАХ-БАХ-БАХ-БАХ!       Грохот выдернул меня из сна, и я не сразу сообразила, что это колотили во входную дверь. Ничего не понимая, я дошлёпала до коридора и открыла. Четверо знакомых парней в чёрных костюмах. Безопасники из королевской резиденции.       — В чём дело? — ошалела я.       Меня мягко втолкнули внутрь, бесцеремонно вытащили Телекастер из кресла, отодвинули его подальше от окна и подвинули мне.       — Её Величество скончалась, — сообщил мне один из парней.       — Что?..       И тогда моя жизнь превратилась в кошмар.              Оказалось, что Дина уехала от меня на беспилотном такси — оно забило тревогу, когда пассажир не вышел в точке прибытия. Камера, которая должна была следить за состоянием людей в салоне, не среагировала вовремя, потому что из-за маски плохо различала лицо. В результате Динин труп нашли охранники резиденции, которые пошли выяснять, что случилось с автомобилем — сначала все думали, что это очередной глюк и он просто стоит на месте из-за каких-то сбоев в работе, поэтому даже не особо торопились. Может, если бы они отреагировали раньше, Дину бы спасли. Может, уже нет. Она задохнулась от анафилактического шока со смартфоном в руках — хотела кого-то набрать, но, видимо, потеряла сознание.       О произошедшем сообщили начальнику охраны, заведующему службами резиденции и королевской службе безопасности. Та занялась расследованием, а к первому наследнику отправили телохранителей — по совпадению это была я. Больше охранники мне ничего рассказывать не собирались.       Я сидела у себя в квартире, ждала неизвестно чего — мне не давали выпить даже таблетки от опьянения и похмелья. Во дворе громко затормозила какая-то машина, и прежде чем меня за плечи отвели от окна, я успела заметить, что это белый Вольво Шурфа. Его ко мне не пустили, и через какое-то время он уехал. Потом приехал следователь. Из свидетельницы я в тот же вечер превратилась в подозреваемую.       Вот тогда кошмар и начался.              ...Уже бесконечные три недели тянулся домашний арест без права пользоваться Интернетом и ноутбуком. В квартиру не пускали даже мою мать — я только иногда говорила с ней по телефону, а пробилась сюда, и то далеко не сразу, адвокатша, которую нанял Шурф.       — Я буду стараться тянуть время, — она серьёзно посмотрела на меня поверх затемнённых очков. — Ведите себя так, чтобы было не придраться.       — Я уже не могу, — призналась я с отчаянием. — Я не могу больше тупо сидеть в четырёх стенах. Вы — единственная живая душа, кроме следователя, с кем я говорю за последние двадцать дней.       — Вас кормят? Не мешают спать? Не оставляют без лекарств?       — Нет...       — И это плохо. Максин, на пресс-конференции вы показали свою ревность к погибшей, а исследование подтвердило, что за день до смерти она занималась сексом. Лонли-Локли не стал опровергать их связь, их встречу слишком легко проследить по камерам. Кроме того, вы сказали, что недовольны вторым местом по итогам референдума.       — Да любому же понятно, что это была шутка! Это всё просто идиотство какое-то!       — Точно? Вы уверены, что любому? Гипотетическое убийство, которое мы обсуждаем, действительно выглядит глупо, но, к сожалению, этого недостаточно для оправдательного приговора. Смотрите. Маршрут, который записан в памяти такси, показывает, что королева уезжала именно от вас, и вы это подтвердили. Что вы с ней пили — неизвестно, бутылки вы помыли. По ним ясно только то, что вы обе пили, причём — из разных, но не что именно. Следов яда в теле не нашли, но сейчас существует много производных рицина, которые не оставляют следов, и смерть после их, в частности, вдыхания наступает как раз от анафилактического шока. Да, с мизерной вероятностью у её величества действительно могла возникнуть аллергическая реакция на белок, с которым её организм прежде не сталкивался, пиво вообще плохо предсказуемо в плане содержащихся в нём белков, тем более крафтовое. Но представим на минуту, что производное рицина было, например, на маске. Достаточно умно посыпать маску ядом, не оставляющим следов? У трупа обнаружены поражения лёгких и верхних дыхательных путей.       — Она болела! Да мы с Диной дружили! Вы думаете, я рада, что она умерла? Если бы я могла её спасти, я бы отдала что угодно, да пусть даже Шурфа бы забрала!       Однако произнося эти слова, я понимала: их легко сказать, когда моя соперница мертва и уже ничего не изменить. И от этого на душе становилось по-настоящему мерзко. Неужели я не любила Дину? Нет, любила! Сколько я ревела в эти дни! А меня не выпустили даже на похороны! Если бы я могла пожертвовать отношениями с Шурфом и вернуть её к жизни — конечно, так бы и сделала. Но от того, что это было невозможно, чувствовалось подленькое облегчение.       — Допустим, меня вы можете в этом убедить, но от этого ваши условия содержания не изменятся. Максин, я трачу время на эти слова затем, чтобы вы понимали, в каком положении оказались. Если вас кормят и не пытают — просто оставайтесь дома и ждите, не так уж это и сложно. У миллионов людей в мире нет возможности просто сидеть дома сытой и здоровой. Я вижу, вы играете на гитаре — вот и играйте, займите себя. Скука для вас губительна. Вам что-нибудь нужно, струны или что-то ещё? Я куплю и попрошу вам передать.       — Я просто хочу выйти. Я её не убивала, меня здесь держат ни за что!       — Такое случается, если вы — последний человек, с которым встречалась перед смертью погибшая королева. Максин, возьмите себя в руки. Я вам кое-что сообщу, но вы должны сохранять благоразумие.       — Хорошо, — пообещала я.       — Вы скоро отсюда выйдите. Но лучше вам от этого не станет. Назначили дату суда, он пройдёт уже через девять дней.       И всё-таки я испытала облегчение. Какая-то определённость лучше, чем тянущаяся неизвестность. Но адвокатша добавила:       — А теперь предсказуемая плохая новость. Слушание будет вести судья Мика.       — Тот, который разбирал дело принца Александера?       — Тот, которого отстранили от дела принца Александера, — поправила она меня многозначительно. — Из-за вмешательства Лонли-Локли. В целом тут нет ничего неожиданного, судья Мика занимается всеми делами, касающимися монаршей семьи, по умолчанию. А теперь подумайте. Лонли-Локли уже проявил катастрофическую неосторожность, дав понять, что заинтересован в благополучном исходе для вас.       — Вы хотите сказать, что он меня обвинит только затем, чтобы отомстить Шурфу?              Затем или не затем, но случилось именно так.       На судебном заседании я впервые за прошедший месяц увидела Шурфа. Говорить с ним было нельзя, он выступал свидетелем, но ко мне подпустили хотя бы мать — она сильно располнела из-за переедания от стресса, но в то же время осунулась и выглядела лет на тридцать старше. Шурф оставался в другой половине зала, и я прошептала ему одними губами: «Это не я!» — и он прикрыл глаза вместо того, чтобы кивнуть. Мне хотелось пойти и поговорить с судьёй, хотелось объяснить ему всё немедленно и самой, я ещё верила, что от этого может быть какой-то толк. Мои руки дрожали всё время слушания, хотя я знала, что невиновна!       И в конце концов –       «Суд считает, что подсудимая виновна».       «Подсудимая приговаривается к пожизненному заключению».       Мне как будто отрубило все чувства; мать рыдала, пристав выводил её из зала, пока она орала на судью. Адвокат собиралась подавать на апелляцию, поскольку считала наказание слишком суровым, прокурор — тоже, поскольку считал слишком мягким. Меня забрали под конвоем — теперь уже не домой, а в центр предварительного заключения. Шурф быстрым шагом покинул зал, как только огласили приговор — видимо, неуважение к суду его не волновало. Ну вот почему всё так?! Зачем он вмешался, зачем нанял мне адвоката, если знал, что судья его ненавидит?! Но я понимала: даже отрекись он от меня трижды прилюдно, это бы ничего не изменило. Все знали, что мы любовники.              «У миллионов людей в мире нет возможности просто сидеть дома сытой и здоровой».       В камере я по-настоящему осознала, что значит эта фраза.       Там примерно пять вечно полутёмных квадратных метров и узкое окно за решёткой в тридцати сантиметрах от земли, откуда видно только, как выросла августовская трава. Уже около месяца я не была на улице.       Ещё там есть односпальная кровать с шерстяным одеялом, откидной столик, узкая скамейка, умывальник, подвесной шкафчик и старый телевизор с тремя каналами. От коридора это пространство отделяет толстая дверь с узкой прорезью, открыть которую можно только снаружи. Я была здесь одна — меня сразу заперли в платной камере.       Заснуть не получалось. Заняться было нечем, кроме как ходить из угла в угол. Я садилась то на кровать, то на скамейку, то на холодный пол. Потом ноги будут болеть, если сидеть на холодном... Какая разница? Принца Александера казнили за организацию покушения на короля. У нас в стране смертная казнь.       И нет денег на закупку смертельных инъекций.       А прокурор собирается подавать на апелляцию.       Я где-то читала, что на электрическом стуле человек просто жарится заживо, а перед этим ему вкалывают паралитик.       В камере не горел свет — его во всём блоке погасил смотритель перед концом смены, проверил замки и ушёл домой. Каждую ночь заключённые остаются в этом здании без сторожей, под наблюдением одних только камер. В стране с полутора миллионами жителей работать в ночные смены за гроши охранниками в СИЗО просто не находилось желающих, и эту должность сократили, о чём мне рассказали через пару часов после прибытия, во время инструктажа. Но появился ли у меня от этого хоть единый шанс бежать? Дверь оставалась всё такой же толстой и непробиваемой.       Я включила телевизор без звука, чтобы не сидеть в темноте. Неестественные квадратные белые пятна мерцали и тускнели на чёрной стене.       Я думала об этом — жарится заживо, жарится заживо, я не хочу умирать, Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! — и в какой-то момент мне показалось, будто стена в этом искусственном свете расплывается и теряет материальность. Те немногие предметы, которые я видела, утратили чёткость и будто скрылись за какой-то мутной плёнкой, а из-под неё проступили совсем другие очертания. Просторная ярко освещённая комната с дорогой мебелью и постелью прямо на полу, стены из мутно-серых зеркал, какие-то обеспокоенные люди в странных длинных костюмах, трещина на зеркальном полу прямо подо мной... Мне показалось, что если протянуть руку — я коснусь этой трещины, почувствую острые края и даже поранюсь. Моё сердце забилось. Боясь закрыть глаза, чтобы это таинственное чудо вдруг не исчезло, пока я на него не смотрю, я села на корточки и опустила ладонь.       Хотя пол камеры был целым, она ясно почувствовала осколки.       Не знаю, может ли сердце биться быстрее. В этот момент я ощутила... Нет, это невозможно передать. Вот это точно невозможно передать.       «ДА», — подумала я —       — в коридоре вдруг словно из ниоткуда раздались быстрые шаги.       «Да, давай, чудо, родное моё, забери меня отсюда, мне нужно уйти!» –       — в замке заворочался ключ, и дверь распахнулась.       Там стоял Шурф.       — Выходи скорее, — он протянул мне руку. — У меня только дубликат ключей, камеры нас пишут, поэтому бежать нужно до начала утренней смены.       Таким вымотанным я его ещё не видела.       Комната с треснутым зеркальным полом мигнула, затухла и исчезла.       Я растерянно поднялась на ноги и вдруг осознала: это я сама его прогнала. Стоило увидеть Шурфа, как я поверила в то, что всё и так будет хорошо. Но слишком рано я в это поверила!       — А потом? Меня же будут искать!       Но я, конечно, выскочила из камеры раньше, чем это сказала.       — В Швейцарию, — просто ответил Шурф. — Я снял квартиру.