Осколки

      Из всего того, что я хотел, у меня не получалось всего две вещи, но самые важные — сделать воздух пригодным для дыхания и покинуть Дримз. Кустарники, которые я насажал в неимоверном количестве, вымахали выше меня и с удовольствием цвели во все стороны разноцветными ромашками, но уничтожать отраву отказывались. Шлем, состряпанный из глины взамен неудобного корабельного, хоть и оказался легче, но всё равно требовал объёмного запаса воздуха, а в последнее время начал ещё и капризничать — когда я пытался его надеть, скручивался в кукиш или показывал мне что-то вроде высунутого языка: мол, раз я тебе не нравлюсь, то и ты мне. Не ожидал такого характера у столь простой вещи! Лучшим, пожалуй, решением оставалась маска с гибкой трубкой, которую я спускал вниз, чтобы забирать чистый воздух, но дышать через неё было тяжелее, чем без, и к тому же я напоминал какое-то неведомое человекоподобное животное с хоботом. Эльфы-дримчане сочувственно качали головами и постоянно пытались накормить меня рыбьей чешуёй, так как пребывали в святом убеждении, что от неё уменьшается рост. Они, к счастью, заблуждались — чтобы в этом убедиться, мне понадобилось пару раз не обратить внимания на содержимое тарелки, а потом плеваться не дотягивающими до моих кулинарных стандартов жёсткими и вонючими пластинками, одна радость, хотя бы безвредными для роста.       — Прости мою глупость, но я никак не могу взять в толк, о вождь, — качала головой Роскалья, — почему при таком могуществе ты не можешь просто обмазать глиной свои ноги и сделать их короче.       Надо ли уточнять, что следовать её совету я не собирался — уродовать себя ради того, чтобы остаться на отравленнм клочке земли вдали от всего мира? Спасибо, бывали в моей жизни предложения и поинтереснее!       И то ли из-за моего бессилия в самом главном, то ли просто само по себе — вообще всё становилось не так. Даже землянка прошлого дука, Эя, больше мне не радовалсь. Мне стало в ней холодно, мрачно, тесно — не то чтобы в подземной норе хоть когда-то было по-настоящему уютно, но теперь я ясно чувствовал: больше у неё ко мне интереса нет, наигралась, насмотрелась, хватит, теперь верните прежнего. Я бы в принципе и не против — тем более Эй постоянно крутился где-то рядом — только как?       Да, его присутствие ощущалось вполне отчётливо. У меня ушло порядочно так времени, чтобы научиться слышать Дримз (искусство улавливать каждый тончайший нюанс я так и не постиг), и, кажется мне, не последнюю роль в этом сыграли упражнения с Субстанцией — но факт есть факт: теперь я различал то, чего раньше не мог. И никто кроме меня не мог. То есть, как любезно просветил меня Дримз, никто, кроме дука. Почему так? — спросил я как-то у него. И получил в ответ: в смысле «почему»? это секретное умение дука; если кто-то его разгадает, то тоже сможет стать вождём. Такой вот мой вольный перевод.       Дримз общался, конечно же, не словами, но при некотором опыте его смутные образы можно облечь в осмысленные фразы. Так, например, я чувствовал его непроходящую тревогу, его беспокойство за меня лично, его желание что-то до меня донести, а также (во что поначалу не мог поверить) что смерть Эя — это полная чушь. Никакой он не мёртвый, утверждал островок, и я до какой-то поры видел в этом самоутешение и тоску, но потом однажды уловил присутствие прежнего дука так отчётливо, что прошиб холодный пот. Его нельзя было увидеть, услышать, потрогать — но всё равно он был, присутствовал, именно тут, и я приобрёл привычку, улавливая это ощущение, сворачивать и обходить его стороной. Из-за этого мои перемещения казались Роскалье, да и всем эльфам, загадочными и непредсказуемыми, они видели во мне не просто вождя, а какого-то сына небес, не знаю, не по-человечески могущественного, но и не по-человечески безжалостного. Чем я их так пугал? Вроде жестокости за мной не водилось, ни неоправданной, ни пусть хоть и оправданной. Тем не менее дримчане побаивались моих сил и избегали меня.       И с Марком тоже творилось что-то не то. В последнее время он стал странным — замирал на месте, подолгу смотрел на меня пристальным взглядом, улыбался ни с того ни с сего, думал о чём-то своём, не слушал, подкрадывался со спины и пугал, внезапно хватал меня за руку и тащил куда-то, а однажды утром, не обращая ни на кого внимания, вдруг будто по щелчку стряхнул с себя оцепенение и принялся бегать вокруг меня кругами, распугал тех немногих, кому ещё хватало смелости находиться в пределах моей видимости, а потом упал на землю и экстатически по ней катался.       Некоторое время такое поведение оставалось для меня загадкой.       — Да что с тобой опять происходит, дружище? — осведомился я в который раз, собираясь наконец призвать его к порядку, когда мы одной хмурой ночью добрались до его дома — единственной высокой, в нормальный один этаж, постройки.       И внезапно он ответил правду — но уж лучше бы продолжал морочить мне голову! Он, совершенно голый — грязная одежда валялась тут же под ногами — подобрался ко мне неслышно, пружинисто, почти прижал своё лицо к моему и еле слышно то ли прошептал, то ли прошипел:       — Хочешь, чтобы я сказал?.. Со мной что-то происходит. Я не могу спокойно смотреть на тебя. Я хочу сделать тебя своим, Мар.       — В каком это смысле? — нахмурился я.       — В таком. — Он без предупреждения прижал меня к себе, а силы этому парню не занимать, и я почувствовал на шее что-то влажное и скользкое — его язык.       Хорошо, что в некоторые моменты я полностью теряю дар речи. Если бы у меня нашлось, что ответить, то точно ничего ласкового. Я чуть ли не отшвырнул его от себя и только спустя несколько секунд нашего обоюдного охреневания выдавил:       — Ты с ума сошёл?!       — Не хочешь? — переспросил Марк, снова подходя — и я сделал шаг назад. — Понимаю, ты ведь вождь… Тогда ты сделай меня своим!       Ветры небесные! На такую логику я просто не знал, что ответить. И поэтому, тряся головой, рассмеялся.       — Слушай… Что это за бред-то вообще? У тебя какая-то беда с головой? Приди в себя сначала, потом поговорим.       Я вылетел из его жилища и долго бродил по острову, пуча глаза, цокая, ругаясь себе под нос и тем самым ещё больше пугая местных.       Спал я тогда плохо. Обычно я ложился глубоко утром и вставал сильно после захода солнца; все знали, что при необходимости искать меня следует в землянке Эя — впрочем, давно уже не будили. Теперь стало понятно почему! Спасибо Марку, открыл мне глаза! В прямом смысле, потому что нормально заснуть я не мог; и в переносном. Это случилось ранним вечером — в часы, когда я должен ещё крепко спать.       Снаружи у моей хижины послышалось мальчишеское пение. Негромкое, в общем-то — но я с самого утра себя накручивал, остался без сна, и можно себе вообразить, что к этому моменту был дружелюбен, как леопард, которого хорошенько подёргали за усы. Поэтому полез к выходу, чтобы без промедления поделиться с этим странствующим бардом своим дружелюбием. Двигался он как раз медленно, вот и отлично! Послушаем, как он запоёт, когда увидит мою перекошенную рожу!       Но выбравшись в коридорчик с лесенкой, я смог разобрать слова. «Пусть здравствует Нагворлу, Нагворлу, Нагворлу, пусть сыт будет Нагворлу, Нагворлу, Нагворлу, пусть мудро правит Нагворлу, Нагворлу, Нагворлу». Нагворлу — племянник Эя, прежнего дука, и настоящий наследник, о чём не знает никто, кроме меня. Я приоткрыл дверь на самую щёлочку — та всё равно скрипнула, говорю же, хижина меня больше не любила. К счастью, мальчишка был слишком далеко. Он прыгал на одной ноге, держа другую, замотанную тряпкой, согнутой, и опирался на палку. Я неспешно вернулся в жилую комнату, оделся, нацепил корону и маску, оглядел себя в зеркале и, достаточно удовлетворившись, отправился за мальчишкой.       Вскоре он услышал мои приближающиеся шаги, обернулся и тут же замолк, в страхе дёрнулся в сторону — вот только куда он, покалеченный, денется?       — Куда спешишь? — поинтересовался я, хватая его подмышками.       Тот закричал, пытаясь вырваться, но как-нибудь уж вождь вождей справится с одним хромым ребёнком! Тем более я понял, куда он направлялся, и в ответе не нуждался. Зал Совета — так уж случилось, что самая короткая дорога к нему вела через хижину, где я пытался уснуть.       О моём приближении узнали, конечно, заранее — попробуйте как-нибудь зайти в крупную пещеру с орущим писклёй в охапке. Там собралось человек двадцать, включая Роскалью и Нагворлу. И по испуганному виду этого молодчика я понял: только что сидел на моём месте, проныра. Роскалья разглядела что-то у меня на лице и суетно, будто встревоженная индюшка, побежала мне навстречу, поставила на ноги (точнее, на одну ногу) мальчонку и, успокаивающе гладя меня по рукам, сверкнула глазами на остальных: мол, сию же секунду прочь отсюда!       — Мар, не сердись, — она заискивающе смотрела мне в глаза, когда мы остались в полутёмном зале одни. — Ты великий дворник, ты вождь вождей, ты победитель Страха, ты — воплощение Первого Творца, а Нагворлу так, ну что он? Решает, сколько кому раздать кульм, или сколько камня должен, если чужую жену оприходовал, можно ли чужому ребёнку сломать ногу за кражу, ну, всё неважное…       Я глубоко вдохнул, сдавливая виски. Что на это скажешь?..       — Я же сделал летающих колобков для охоты, теперь кульм хватает всем? Тем более из-за того, что ветер поменялся, они летают ниже, хоть руками лови.       Мой голос из-за маски звучал глухо и искусственно. Советница энергично подхватила меня под локоть, потянула к моему портрету на стене, наполовину высеченному, наполовину нарисованному:       — Так в этом-то и проблема!       На портрете я держал голову чудовища — которую сам когда-то и состряпал.       В первые минуты, когда я только осознал, что происходит, меня охватило возмущение. Но если подумать — может, они правы? Я не побеждал никаких чудовищ, никак принципиально не улучшил их жизнь — просто почему-то мог творить из Субстанции то, чего не могли другие. Я не уважал законы этих людей и не стремился даже оставаться среди них. Собственно, первоначальной моей целью был, по сути, грабёж.       — Ты, Мар, занимайся своим, великим, — Роскалья похлопала меня по руке, глядя снизу вверх. — В прошлой жизни ты был Великим Первым, Покорителем Людей и Создателем Домов. Вот твои дела.       Я — чьё-то воплощение? Сомневаюсь. Если бы у меня была прошлая жизнь, я бы обязательно её помнил. Но всей моей памяти было — только чьи-то ускользающие улыбки и зовущие по имени голоса: «Ма...» Не жизнь, а какие-то случайные осколки, как будто слепившие меня духи небрежно замешивали материал, не помыв перед этим горшок от предыдущего творения, и я испачкался в его воспоминаниях. Нет, я и в самом деле не имел права диктовать местным, как жить. Во всяком случае не чувствовал его за собой.              Надо ли уточнять, что и моя милая, приятная дружба с Марком, к которой я успел привыкнуть, тоже ощутимо треснула? Извиняться он не собирался и первым со мной не заговаривал, а я думал: ну, может, так оно и лучше, пусть проветрит мозги. Однако с каждым днём и даже часом мне становилось всё более пусто и неуютно. Я не высыпался, и теперь мне постоянно показывался прежний дук, деловито расхаживающий по всему острову и отдающий распоряжения как ни в чём не бывало. Со временем я перестал называть это — «мерещился», просто остров, как мне теперь казалось, раньше был недостаточно… плотным, поэтому я плохо его понимал, а со временем — воплотился, что ли? И пытался что-то до меня донести. И заодно жил своей отдельной жизнью, какой живут острова, окружённые ядовитым туманом. Даже ветер стал более плотным и ощутимым, это чувствовал и видел каждый, кульмы из-за него стали летать у самой земли и порой заныривали в воду, чтобы не пересохнуть. Рыбы и впрямь переселялись в воду. Никогда бы не подумал, что увижу такое. Даже ядовитый туман стал мокрее и душнее, и местные подкапывали и срывали холмы, потому что на возвышенностях кашляли и задыхались.       Я отдал им свою самокопающую лопатку. Я больше ничего не хотел, плевать даже на Субстанцию, везти её в академию я и не собирался, а сам обойдусь как-нибудь. У меня осталось единственное стремление — убраться! Но чтобы это сделать, требовались силы, требовался план, а главное — летающий корабль. Из этого не имелось ничего.       Довольно часто я с завистью наблюдал, как Марк легко вскарабкивается на крышу своего домика, с силой отталкивается ногами, раскидывает длинные руки и летит, будто кусочек ночи в тусклом дневном свете. Но полёт никогда не продолжался долго, Марк держался в воздухе считанные секунды — когда я в первый раз застал его за этим развлечением, наверное, ещё девять-десять, а теперь уже восемь, а то и семь. Видимо, сожранная куча глины не осталась без последствий. Но мне его способ, увы, не подходил.       За проведённое в Дримзе время я убедился, что создать из глины надёжную управляемую летучую платформу не могу. Всё, что я лепил, либо оживало и, как хищные охотничьи колобочки, летело, куда хотело само, либо же не залетало дальше того места, куда доставал взгляд, после чего плавно падало. Крылья и корпус «Страннику» я кое-как выправил самодействующим глиняным молотком, но отремонтировать двигатель было нечего и мечтать: всех моих знаний, сложенных с захваченными справочниками и даже помноженных на них, хватило только на то, чтобы кораблик с помощью Субстанции поднялся в воздух и застыл. До какого-то момента меня это останавливало.       А потом я плюнул на всё и поставил паруса. Да, пусть у меня получится улететь только по направлению воздушных течений или в лучшем случае под углом к ним, то есть исключительно дальше вниз, ещё глубже в туман и неизведанные территории. Но жизнь на острове стала невыносимой. Я набрал запас воздуха и воды и в самое глухое дневное время поднял корабль, ещё раз проверил мачту и с наконец-то бьющимся сердцем поставил рею. Мой прекрасный парус из тончайшего облачного серебра полз вверх и надулся ещё прежде, чем полностью раскрылся; я с трудом закрепил рею на положенном месте и — мой «Странник» тронулся! Вперёд! К свободе!              Думаю, останься я тогда на острове — всё бы сложилось иначе. Получилась бы совсем другая история с другим сюжетом и, конечно, другим смыслом. Проблема, однако, в том, что моё наиглавнейшее качество — это… ладно, не буду врать себе, это умение наводить суету. Но второе всё-таки — собственная воля. Может быть, Дримз пытался до меня что-то донести? Может быть, вся эта грешная история пыталась что-то до меня донести? Мне слишком сильно хотелось вырваться, повернуть всё по-своему, пусть даже мой порыв попахивает безумием и граничит с вероятностью самоубийства. Вероятно, у судьбы был план, на острове произошли бы какие-то иные события. Но я не собирался за ними просто молча наблюдать. И поэтому никогда их уже не узнаю.              Что я рано обрадовался, стало ясно спустя двое суток, когда половина запаса воздуха уже иссякла, а туман не рассеялся. И не собирался. Сейчас мне следовало, несмотря на всё желание продолжить путь, развернуться, пополнить запасы и снарядить новую экспедицию, по другому маршруту. Но повернуть назад я не мог — воздушные течения несли кораблик только вперёд.       Весь день я до боли в глазах всматривался в горизонт и исполнялся тревожной надежды каждый раз, когда глаза натыкались на какое-нибудь тёмное пятнышко — но напрасно, все они оказывались обманчивой игрой туманных клочьев. И когда от половины воздуха осталась половина, я осознал: это последний и единственный шанс вернуться. Или я здесь сгину. Пора придумывать что угодно, только бы попасть назад!       Но что?! Легко сказать! Хорошие капитаны водят судно галсом — поворачиваясь к ветру под определённым углом то одним боком, то другим, идут в результате против него. Но мои мягкие паруса были рассчитаны на влажный облачный ветер — тот, что я ловил ещё до Дримза — а за прошедшее время ветер изменился, стал плотным и резким и пробил в парусах дыры. У меня остался узелок с неиспользованной мокрой глиной, размером с голову, — что прикажете с ней делать посреди неизвестности и пустоты?       В конце концов, давя слёзы, я оделся потеплее, топором отломал столешницу, привинченную к стене рубки, прикрепил к ней оставшиеся мешки с воздухом, взял верёвку, мех с водой, вяленую рыбу, карту с карандашом, узелок… Ничего тяжёлого. Железный шар, который притянул меня к Дримзу во время крушения, тоже оставил: даже рискни я так сильно увеличить вес, изнутри к нему не пробраться, пришлось бы вылезать наружу и тратить время, пытаясь как-то его отсоединить. А потому нет. Аккуратно, тонким ободком я обмазал столешницу глиной и, вцепившись в её края, велел: лети! И оставил борт корабля. Моё сердце разрывалось.       Импровизированный воздушный плотик пролетел немного вперёд и развернулся — это я обернулся на свой брошенный «Странник», который теперь разобьётся где-то здесь о летучие камни и останется в ядовито-зелёных облаках кучей обломков, которые никто не увидит. Из-за этого непредвиденного манёвра моё новое средство передвижения стало постепенно опускаться — хотя я даже не долетел туда, куда смотрел до разворота!       Но я держал глину наготове и снова торопливо обвёл ей столешницу по периметру. Теперь вверх, давай вверх, и во-о-он туда! И когда она послушалась, я чуть не разрыдался от облегчения. Да, лететь можно! Я выдохнул. И тут же себя одёрнул: вот только дышать мне придётся в четыре раза реже. И неясно, как спать.       Видимость в тумане оставляла желать лучшего, поэтому перерисовывать глиняный прямоугольник вокруг себя приходилось почти непрерывно, и всё равно я постепенно терял высоту. Всё вокруг казалось одинаковым: зелёные облака, то гуще, то реже, то снова гуще. И если в корабле у меня была родная панель навигации, то теперь я оказался в этих облаках в одной куртке, лишь с защитными очками, фактически голым. Карта была зачарована на слежку за моим передвижением, но давно и, конечно же, не мной, и начала подвирать ещё до крушения. В первый же день возвращения я потерял представление, далеко ли нахожусь от Дримза и правильно ли вообще пытаюсь вернуться. Ветер дул мне в лицо, холод пробирал до костей, глаза слезились; я постоянно впадал в полусон, машинально, уже не обращая на это внимания, размазывал глину рядом с собой, чтобы лететь дальше, то и дело распахивал глаза; при этом ещё пытался экономить дыхание, как мог, но боялся упасть и утонуть в ядовитых водах, от страха сердце принималось колотиться чаще и сильнее, а значит, я дышал чаще, и мешки пустели так стремительно, что от каждого взгляда на них по спине катился холодный пот. Три дня, повторял я про себя, если допустить, что я возвращаюсь с той же скоростью, то надо продержаться всего три дня, уже прошёл один, полтора, почти два, два с хвостиком, два с половиной...       В конце концов последний мешок почти опустел. Тревога отогнала сонливость. Вокруг был всё тот же зелёный туман. Где-то здесь, наверное, должен начаться остров… Или я всё-таки ошибся? Как я надеялся в тот момент, что просто сонные разъеденные глаза отказываются видеть то, что у меня перед носом! Пусть это будет обманом, пусть здесь, подо мной, окажется земля! На следующем мазке глины я спустился настолько низко, насколько позволяло чувство выживания, и до меня долетели брызги воды и выжгли тёмные кислотные точки на рукаве. Онемевшими пальцами я размазал свой волшебный материал по плоту и с холодеющей от страха спиной заставил его подняться, вдохнул — и стенки уже свёрнутого мешка окончательно слиплись. Воздуха не осталось.       Осознание этого — что я вдохнул свой последний воздух — что-то переключило у меня в голове. Дальше я действовал, не думая. Руки сами, машинально, стремительно скатали остатки глины в шарик, всунули внутрь конец верёвки и забросили его со всей дури в том направлении, где, как мне казалось, должен быть Дримз. Или не в том?!       Оживший шарик в панике заметался — ему тоже не хотелось пропадать непойми где! «Давай, родной, к земле!» — мысленно умолял я его. Только мысленно: даже без единого писка я бы продержался меньше минуты, сердце гнало кровь с беспощадной скоростью. Но шарик не знал, куда лететь. Он вернулся ко мне, очевидно испуганный, и я тут же швырнул его прочь, снова в том же направлении. Если только я ошибся… Додумывать эту мысль я себе не позволял.       Мой новорождённый посланник скрылся из вида — заслонил лоскут тумана. Может, я уже начинал из-за нехватки воздуха хуже видеть? Самодельный плот снова падал. Субстанции, чтобы поднять его, не осталось, и я прилепил к столешнице грязную тряпку, в которую она была завёрнута. Всё. Я сделал, что мог.       Не хочу умирать, стучало у меня в голове. Не хочу умирать — не хочу умирать — не хочу — и вдруг сквозь туман проступили совсем другие очертания: какое-то помещение, освещённое ярким жёлтым светом, треснувший зеркальный пол, напряжённые люди в странных свисающих одеждах, хмурый молодой мужчина в постели на полу, обхвативший колени…       Но тут верёвка, примотанная к моей руке, дёрнулась — чуть не выскочила! Я вцепился в неё, как обезумевший — ещё рывок, такой силы, что меня потащило за ней следом — и вдруг какая-то чёрная тень выскочила из тумана прямо на меня. Столкнёмся и расшибёмся, успел осознать я. Но тень скользнула за спину и схватила меня в охапку, летя в одном со мной направлении и почти на одной скорости, зажала мне нос и рот, вместе со мной пронеслась ещё пару секунд и, не удержавшись, рухнула вниз.       Мы упали на твёрдую землю. И кубарем прокатились ещё несколько шагов. Всё это время руки держали меня с какой-то невероятной силой, не давая ни удариться затылком, ни вдохнуть туман. Но здесь, у земли, яда не было, и я наконец судорожно, с сипом и на грани обморока втянул воздух. Всё тело дрожало и чудовищно болело; глаза будто жгло огнём.       Это я ещё легко отделался. Марк, который до сих пор меня обнимал, переломал руку в двух местах — и хорошо, если только её. Мы лежали на самой грани смертельной опасности — прямо у моря. Теперь я узнал это место. Бухта на дальнем от моей хижины конце, вот куда меня занесло.       Та комната с зеркальным полом! Мне вдруг вспомнилось видение. Пригрезилось? Наверное. Я ведь чуть не потерял сознание от удушья.       — Надо встать, — прохрипел я.       Опираясь на колени, Марк поднялся и здоровой (нет, это нельзя было назвать здоровой) рукой подтянул меня вверх. Мы поковыляли прочь от берега.              Всё-таки зря я наговорил ему те вещи. Назвал сумасшедшим… Нет, я, конечно, не из этих, но всё равно надо было отнестись к нему с уважением, отказать как-то помягче. Просто он такой, ничего не попишешь.       Я повернул к нему голову, намереваясь задать вопрос — мы оба лежали у него дома, поверх жарко затопленной земляной печи, закутавшись в одеяла — но он меня опередил:       — Ты хочешь сбежать отсюда навсегда?       — Да, — признал я.       — И никогда не вернуться?       — Ты станешь дворником вместо меня, разве не здорово?       — Нет! Я уйду с тобой.       Я вздохнул:       — Зачем оно тебе? Тут все будут делать, что ты скажешь, да и туман тебе не страшен.       — Неважно, — отрезал Марк со своей всегдашней категоричностью.       — Послушай… Ты извини за те слова, я на самом деле так не считаю, наболтал, а теперь жалею. Но менять что-то всерьёз только из-за влюблённости, тем более — безответной? Я ведь, ты понимаешь, не буду…       Он резко меня перебил:       — А я и не стал бы бросать свой дом только из-за влюблённости.       Мне было понятно, куда ведёт этот разговор: сейчас он скажет, что это его собственное обдуманное решение, найдёт кучу причин… Большие ошибки начинаются с попыток подогнать разумные аргументы под бестолковые желания — знаю по собственной глупости. Чтобы этого избежать, я перевёл тему, тем более всё равно спросить хотел:       — Как ты умудрился меня поймать? Оказался в нужном месте в нужное время.       Марк снова отвернул голову.       — Я тебя ждал. Любого знака, что ты возвращаешься.       Стало только хуже.       Я с трудом перевернулся на бок:       — Руку тебе надо перебинтовать.       — Заживёт, — надменный фырк.       — Спасибо, что спас меня.       Он на меня едва взглянул. Его интересовали не благодарности и даже не переломы, и я это понимал. И долго, долго молчал. И размышлял. Так долго, что успел на полминуты провалиться в сон и вдруг отчего-то резко проснуться. Марк ждал. И наконец я ответил:       — Хорошо. Если ты так непременно хочешь, пошли со мной. Но я даже не знаю, как отсюда выбраться.       Он перекатился и навис надо мной, стоя на коленях и опираясь на руку, и теперь заглянул мне прямо в глаза. Моё сердце ёкнуло — не знаю, как описать этот взгляд. Он смотрел так, что у меня похолодела спина.       — Да, — отозвался он со значением. — Я пойду.              Когда мы наконец вышли из его дома, нас ждал сюрприз. У входа собралась толпа — видимо, под главенством Нагворлу, который, уперев руки в толстые бочка, выкрикнул мне:       — Эй, Мар-Иноземец! Расскажи-ка, что за колдовство наслал на ветер и туман? Как ты развёл у нас свои порядки, как начал лепить из глины, всё стало ухудшаться! Ядовитый туман спустился чуть ли нам не на головы — ты что, хочешь, чтобы мы все изуродовали себе лица этими висячими трубками, как ты?       Да, я опять был в маске — надел перед выходом.       А он продолжил:       — Думаешь провести нас? Мы знаем, зачем это: чтобы они приросли к нашим лицам и выпили из нас все соки! Все уже вздохнули с облегчением, когда ты улетел, почто ты теперь вернулся? Нам и без твоего огня было хорошо, и без твоих домов, и без твоих инструментов, и без твоих летучих охотников! Послушайте меня, правильные люди, все его создания — злые духи, и сам Мар — тоже злой дух! А если не верите мне, то поверьте старухе Туртур, она видела Страх, она знает, что это советчик Мара! Разве простой человек смог бы его приручить?       Старуха Туртур, та самая глухонемая, тоже была среди собравшихся, её вытолкнули вперёд, но она, воя и тыча пальцем в Марка, полезла обратно за чужие спины. Однако не успела: Марк, чистое воплощение ярости, оплеухой смёл её с дороги, подлетел к Нагворлу и левой, несломанной, рукой схватил его за горло.       — Марк! Стой! — выкрикнул я, ковыляя к нему.       От злости тот выпустил длиннющие когти, и они порвали несчастному эльфу обе щеки.       — Стра… — прохрипел Нагворлу в страхе. — Это Страх!       Толпа верещала и ахала на все лады, я с трудом мог разобрать хоть что-то. Вопили что-то про злых духов, про Страх, вытягивали на руках перед собой угольки с якобы «чистым» огнём на каменных подложках, и из-за этого тут и там вскрикивали: с десяток человек уже получили ожоги.       Невидимый для остальных Эй, который как раз собирал поблизости жуков на ужин, оглядывал толпу одновременно с неодобрением и любопытством.       — Зеркало, зеркало! — выкрикнул кто-то, и его поддержали.       — Зеркало, зеркало! — кричали уже все. — Принесите зеркало!       Пока я пытался понять, чего они хотят, кто-то из подростков притащил из моей землянки то самое зеркало, в которое я неоднократно смотрелся — то, что досталось от Эя. Какой толк может от него быть?       — Пусть развлекаются, — шепнул я на ухо Марку. — Мы всё равно тут не задержимся.       — Что это всё такое? — злобно прошипел тот, будто бы и не обращая на меня внимания — но тем не менее окровавленного беднягу Нагворлу отпустил. Ну как… Отшвырнул подальше.       — Ну так зеркало показывает только настоящего дука, — Эй, выковыривая из зубов жучиное крылышко, деловито подобрался ко мне поближе. Марк его, кажется, тоже не видел.       Тем временем безделушку поднесли к Нагворлу. Я заглянул через головы низеньких местных — нет, суеверия не для меня, понятное дело, зеркало есть зеркало, что видит, то и отразит, но всё-таки стало самую малость любопытно. Может, в нём и вправду есть какой-то секрет? Несколько эльфов с писком вывернулись из-под моей тени; толпа в ожидании притихла. В отражении… не оказалось никакого Нагворлу!       Тот издал возмущённый возглас, а местные зашептались, кто-то бросил огонь на землю. Не растерялась только Роскалья, которая недавно успела подойти и с неодобрением наблюдала за происходящим — она поманила меня поближе:       — Покажи-ка, Мар, мне своё лицо.       И направила зеркало на меня. Разумеется, там зачернела моя грязная физиономия. Как и много раз до этого!       — Смотрите все! — торжествующе прокричала Роскалья. — Смотрите, запоминайте! Мар-Иноземец — не злой дух, а подлинный вождь, воплощение Великого Первого, Покорителя Людей и Создателя Домов, Халлы Махуна Мохнатого!       А любопытное лицо Эя тоже отражалось безо всяких проблем.              Я лежал без движения. Мои глаза были закрыты. Мир для меня стал глухим и холодным.       Жизнью эльфов заведовали Роскалья и Нагворлу — теперь меня только успокаивало то, что нашёлся некто, добровольно желающий ковыряться в подобном занудстве. То, чего я хотел, было невозможно. Время шло, а это так и оставалось невозможным.       Ни у меня, ни у Марка не получалось изобрести ничего, чтобы распрощаться с этим набившим оскомину местом. Да мы и перестали об этом говорить. Марк, наверное, раздумал что-то менять — зачем? Он тут делает что пожелает, от одного его взгляда эльфы по сторонам разбегаются, а чего ему ещё для счастья?.. А мне вот для счастья нужно много чего. Жизнь в Дримзе меня сначала шокировала, потом очаровала, а теперь — разочаровала, и я думал только о том, чтобы выбраться с острова, и о том, что сделать этого не могу. Живая глина, Субстанция, оказалась могущественным инструментом, но упиралась в конечном итоге в моё удручающе скромное мастерство. А сколько ещё учиться — неясно, и главное, неясно чему.       Когда я чувствовал, что устал от всего — а это случалось всё чаще — то приходил к Марку, распластывался у него на холодном полу и лежал так без движения с закрытыми глазами. Вот как сейчас.       Крыша снова заскрипела, как бы жалуясь на боль — значит, Марк вернулся откуда-то где он там ошивался. Забрался опять на верхушку дома и собирался оттолкнуться, чтобы полетать. Вот гад, ну мог бы хоть не дразнить меня! Нет, он, конечно, и не собирался — откуда ему знать, что я припёрся в гости, пока его не было? Это просто мне хреново от того, что он не боится тумана и позволяет себе роскошь провести в небе хотя бы коротких десять секунд, а я не могу позволить даже этого. Скрип. Скри-и-ип. Грох!       Я заставил себя нацепить маску, сесть, затем встать и дотащить свою унылую тушку до выхода и глянуть, что там случилось.       Сверкая от ярости глазами и оставляя в земле глубокие царапины, Марк пытался подняться. С меня как стряхнуло всю усталость: с ним явно творилось что-то не то, он был с ног до головы покрыт грязной водой и илом, сжимал незажившую руку, не мог встать и даже сидя шатался. Я подлетел к нему:       — Что случилось?!       — Больше не работает… — выдавил он сквозь сжатые зубы.       — Что не работает?       И тут меня озарило. Грешные Магистры… Так, получается всё было совсем не так! Марк не летал в своё удовольствие — он тренировался. Способность летать, пусть и недолго, он приобрёл после того, как слопал запас живой глины в общей пещере. И вот теперь, видимо, решил повторить, потому что десять секунд — не хватит, чтобы куда-то долететь. Но почему-то второй раз чуда не случилось. Ненадёжная материя — чудеса.       Я втащил Марка в дом:       — Сколько ты съел?       Он фыркнул с видимым презрением к себе — значит, мало, больше не смог. Стоило после такого забираться на крышу, ведь ясно же, что попытка не удалась! Я мысленно ответил самому же себе: стоило. Я ведь тоже рванул в экспедицию вопреки всей академии, без команды, за тем, чего сам не знал. Подтянул вот разумные аргументы под нестихающую чесотку в левой пятке…       Пару часов я провозился с ним; в конце концов его вырвало, он долго нырял в реке, разозлённый на всё на свете, и, продрогший, зато чистый, вернулся домой. Я протянул ему глиняную кружку с отваром корешков и трав, в которых Роскалья видела какие-то целительные свойства, и усадил у огня. Как обычно, мы больше молчали, чем говорили. Как глупо я ошибся на его счёт… Ради меня ли, ради себя ли, но это время Марк пытался добиться большего. У меня постоянно так: когда переживаю о себе, то не вижу дальше собственного носа.       — А сам ты чего хочешь? — спросил я.       И тут же прикусил язык: а то я не знаю чего. Даже если он и молчал, сейчас-то я сам спросил, и что мне делать? Вежливо промямлить, что не это имел в виду?       Он окатил меня таким взглядом, что на секунду я почти испугался. Но потом ответил — то, чего я даже не предполагал.       А собственно… ладно. Почему бы и нет? В этом же ничего такого, по сути. Так пусть хоть кто-то из нас порадуется.              — Это!.. — проорал я во все лёгкие: ветер заглушал мой голос, ну и ещё только так можно было хотя бы немного выразить переполнявший меня восторг. — Это просто поразительно! Посмотри, Марк, море меняет цвет! Бьюсь об заклад, тут вода не ядовитая!       Море, над которым мы пролетали, действительно из тёмно-серого становилось всё более зелёно-голубым. Для эксперимента я сорвал со своей куртки (чудом сохранившейся корабельной куртки, которая пережила сам корабль) пуговицу и бросил в уютные медленные волны — и, конечно, ещё до того как она упала, осознал, что эксперимент был неудачным: с такой высоты всё равно не услышу шипения и не замечу тонкой струйки дыма, если окажусь неправ. Но тут Марк резко спикировал вниз — я заорал ещё громче прежнего, потому что от внезапного пике моё сердце, которое наивно полагало, что его ничто в этой жизни уже не удивит, проскользнуло через горло и подскочило куда-то к макушке (именно так всё по крайней мере ощущалось); а этот злодей, который меня держал, пронёс нас над самой водой, ровнёхонько над тонущей пуговицей, так близко, что я на всякий случай поджал ноги. Догадки догадками, а что мои ступни мне в будущем ещё пригодятся, вероятность не так уж и мала! А пуговица именно утонула. Просто утонула, и всё, не зашипела и не расплавилась. Я скинул маску, ведущую к воздушному мешку за спиной — да, дышать тоже можно! — и захохотал, как безумный, во весь голос. Но, признаю, соблазн подержаться вместо этого за сердце был вполне ощутим.       Марк снова набрал высоту.       Я был пристёгнут к нему ремнями — пожалуй, самая ненадёжная летательная конструкция со времён крыльев на солнечной эссенции! — и кроме того, он крепко прижимал меня к себе рукой. Он шёл прямо по воздуху, а под ним грозно клубились совсем крохотные, зато до черноты плотные тучки, каждая размером с кирзовый сапог, и цветом тоже (что это за сапоги такие, я не знал, но почему-то отчётливо себе их представлял), и его босые, светлые, почти белые ноги каким-то образом в них удерживались и вместе с ними неслись вперёд. Да, почти белые — он изменился, как только глотнул моей крови. Странное всё-таки желание — выпить моей крови. Но в нём ведь, по сути, не было ничего такого… Так что я решил, пусть порадуется. И не думал, что он воспримет мой подарок так близко к сердцу. Чего тут вообще можно было ждать — не знаю, но сначала изменился его вид, когти стали короче и превратились в пальцы, посветлела кожа, но это шут с ним, а потом оказалось, что он теперь может летать, а ещё он успел пообещать мне — у него был высокомерный и от этого смешной вид:       — Не переживай. Я позабочусь о том, чтобы тебе хватило жизни на всё, что ты захочешь сделать.       Ну то есть он, конечно, не просто так средь бела дня такую забубень выдал, я же ему жаловался, что, мол, сижу тут на посреди нигде и теряю время своей драгоценной жизни… Но я-то просто хотел смыться оттуда, где ощущал себя запертым, и даже Субстанции никакой не надо. А он воспринял настолько всерьёз.       У меня на руке под бинтом не успел даже начать затягиваться порез, я его чувствовал. Марк уносил меня с Дримза, потому что обрёл дар по-настоящему летать. Как, надолго ли — плевать, обо всём этом можно подумать потом, главное же — лететь, сейчас же! «Облака… Вода в воздухе…» — проговорил он мне сверху, когда, осушив сцеженную в его горсть кровь, выбежал из дома и скачками вскарабкался на крышу. И мы летели! Теперь уже не вниз, а вверх по воздушным течениям, туда, откуда я прибыл.       — Остров, — отвлёк меня его голос от разглядывания воды, которая только что скрыла в своей толще небольшой кусочек моей куртки.       Я впился взглядом в горизонт. Но то, что разглядел он, увидел далеко не сразу.       Мы добрались туда только четверть часа спустя — при том что назвать нашу скорость низкой язык бы у меня не повернулся. В какие-то моменты мне даже казалось, что стоит открыть рот, как мой язык от ветра воткнулся бы в глотку и больше вообще бы никогда в жизни не повернулся.       Перед нами расстилался белый глинистый берег, усеянный подвижными огоньками, а дальше степь с коротенькой белой травой, насколько хватало глаз, а где-то на горизонте — тёмной полосочкой лес.       — Странно… По дороге в Дримз я пролетал большой необитаемый остров, но он выглядел совсем иначе, — пожал я плечами. — Это было обычное морское желе, знаешь, такая непрочная субстанция, сплавленная из водного сахара и городских испарений, которые приносит вместе с ветром.       Уже потом я понял, что остров выглядел не «совсем» иначе — по форме он точно повторял тот, над которым я пролетал на «Страннике», моём потерянном герое. Просто материя почему-то стала другой. Сами течения тоже изменились — я имею в виду, воздушные. От тех тонких золотистых струй, которые когда-то мягко обтекали мой кораблик, не осталось и следа. Воздух стал совершенно прозрачным.       Мы шли по лугу; мелодично позванивала трава. У ног Марка сновали, как щенки, две прирученные тучки. Как же всё-таки хорошо просто дышать! Улыбаясь, я растянулся на сухой глине и поглаживал пучки травы и кустики с ягодками, прикасающиеся друг к другу с тихим звоном. Мне вдруг пришло в голову, что перед расставанием есть ещё одна вещь, которую я хочу сделать для эльфов. А потом пришло, что раз я больше не заперт, то в общем-то ничто не мешает мне задержаться с ними подольше. В конце концов, я отправлялся в экспедицию за субстанцией Великого Истока, так что глупо было бы улетать без неё, да к тому же, может, что-то похожее отыщется и на новом острове, а значит, нужно подумать над перевозкой, сколько я смогу увезти и как, а пока я надо всем этим размышляю, всё равно пройдёт какое-то время… Разве что я ведь обещал Марку.       Я окликнул его, оглядывающегося по сторонам и пытающегося собрать под ветром длинные волосы:       — Дружище… Прости, пожалуйста, но я не хочу улетать прямо сейчас.       Он взглянул на меня с некоторым недоумением:       — За что ты просишь прощения? Делай как знаешь. Времени хватит на всё.       — А ты?       Он усмехнулся с такой снисходительностью, что я почувствовал себя рыбёшкой, которая беспокоится, не поднимет ли шевелением своих плавников ураган в небе:       — Я найду, чем заняться.       — Если ты делаешь это из-за своих чувств… — всё-таки уточнил я на всякий случай.       И получил в ответ взгляд, который ясно сообщал, что и мозг у меня тоже рыбий.       — Ты мой единственный друг.       На этом он счёл, что пояснение окончено, красноречиво отвернулся и вернулся к созерцанию природы.              — ...Полететь с тобой?! — вытаращился на меня Нагворлу. — Сначала ты лишил нас привычной еды, потом привычных жилищ, потом воздуха у земли, а теперь хочешь прогнать нас с нашей собственной земли?       — Там можно дышать чистым воздухом, — просто сказал я. — И ещё там растут съедобные ягоды, а вода в море сладкая, и её можно пить. Вот, — я сделал глоток и протянул им фляжку.       Роскалья, с таким видом, будто рискует жизнью, преодолевая дрожь последовала моему примеру.       — Сладкая… Сладкая вода! Смотрите, я жива! Это сладкая вода, которую можно пить! О великие духи, о Мар, воистину ты вождь вождей!       Пока они шумно спорили, пока решались робко сунуть кончик языка в горлышко, я от нечего делать принялся лепить. Тут, в Зале Совета, осталась приличная куча убстанции — мой некогда заготовленный запас. Без корабля так много с собой не увезёшь. Что бы с ней сделать?.. Я огляделся. Не знаю, на что я рассчитывал, но решатся с нами полететь явно не многие. Большинство останутся. И будут медленно умирать от тяжелеющего яда в воздухе. Пока окончательно не поймут, что выбора просто нет, уходить отсюда необходимо и давно пора. И тогда у них, конечно, уже не будет меня.       Я отделил от кучи кусок. На пробу наметил крупное туловище со спиной, приспособленной для седла человек сразу на восемь, ещё более крупные крылья, мощные лапы, плоские мощные хвосты. Да, из глины нельзя построить корабль, но из неё можно сделать живое существо, а живое существо можно приручить. Странно, что я не додумался до этого раньше, для себя — с другой стороны, никогда не пробовал приручать даже червяков, не то что огромных летающих ящеров. Пусть будет двое, самец и самка. Нет, лучше трое, самец и две самки, для надёжности.       На самом деле когда местные закончили препираться, передо мной разминали крылья уже пятеро. Надеюсь, их тут не пристукнут дубиной от большой любви ко мне.       — Это ваш дом, — сообщил я. — Но рано или поздно отсюда придётся улететь.       — Ты сделал этих драконов специально для нас, о вождь вождей? — чуть не заплакала от избытка чувств Роскалья.       Она и ещё полтора десятка тех, кто решился лететь со мной, выстроились полукругом. Несколько ярых приверженцев моей советницы, а остальные — злосчастные неудачники, которых лишают еды и шпыняют без повода, просто чтобы сорвать злость. А чего я, спрашивается, ожидал?       — Вообще-то как раз не для вас, — почесал я в затылке. — Нужно же будет потом остальным как-то улететь. Но вопрос хороший… Видимо, кому-то одному потом придётся вернуться с драконами обратно.       Не знаю уж, почему Роскалья окрестила эти летающие скамейки драконами, но ей виднее, пусть будет.              До острова вся компания добралась почти молча; мы с Марком и рады были бы поговорить, но перекрикивать море — развлечение на любителя. А дримчане от страха сделались бледно-серыми и, судя по виду, готовы были разжать зубы только для того, чтобы и ими тоже вцепиться в ремни на крылатых зверюгах — которые, кстати, оказались на удивление послушными, ничего, я вот восседал на самом первом из них и находил это почти таким же удобным, как жёсткие кресла «Странника». Даже если умение Марка летать подолгу пропадёт так же внезапно, как и появилось, — пускай, теперь я знаю, как с этим справиться. Я ликовал. Море казалось мне по колено! Сказал бы я, не пролетай в тот момент над этим самым морем. И тем не менее моего оптимизма не омрачал ни усиливающийся ветер, ни раздражённая от солёных брызг кожа, ни слепящий свет.       Большие круглые глаза новоиспечённых летунов от непривычно яркого солнца слезились и краснели — не удивлюсь, если к концу дня нежные чёрные руки ниже рукавов у них тоже покраснеют и распухнут от ожогов.       Время от времени взгляд то одного, то другого эльфа падал на Марка, шагающего по воздуху, как по полу собственного дома, и из серых их лица превращались в совсем уж смертельно-бледные. Похоже, дримчане уверились в том, что мой советник — не только Страх, но и сам в своём роде тоже дракон.       Ладно, все их страдания с лихвой окупились, стоило им ступить на белую в огоньках землю нового острова. Роскалья упала на колени — но не передо мной, а просто, от распиравших её эмоций, словно бы перед самой этой землёй, на которой можно строить высокие дома и собирать съедобные ягоды.       — Как понять это?.. — Мы успели долететь уже до леса, а она всё ещё нет-нет, да всплескивала руками. — Сладкие ягоды! Сочные плоды! Столько грибов, сколько я не видела за всю жизнь! Еда растёт тут прямо под ногами! Ты вождь вождей, ты тот, кто творит чудеса, кто объявил себя дворником и сам сделал себе корону, так объясни мне, почему такая чудесная земля пустынна и не кормит ни одного человека, а нас так много, но мы родились там, где должны есть лепёшки из жуков и прятаться под землёй?       Её голос сорвался — она заплакала, и я молча похлопал её по плечу. Это пройдёт. Когда-нибудь. Со временем всё пройдёт.       Кроме неё, со мной никто не заговаривал — дримчан будто не отпускали восторг и боязнь одновременно. Ещё довольно долго я перекидывался фразами только с Марком. Мы миновали лес и череду низеньких холмиков и оказались над плато. Тут и устроили привал. Я мог бы лететь и дальше, слишком уж хотел убедиться, что на всём острове нет никаких для нас опасностей, но эльфы отчаянно нуждались в передышке.       — Скажи, Мар, — Роскалья в конце концов устала вздыхать и обратилась ко мне устало, но деловито, — а что мы будем пить?       В самом деле… Теперь я обратил внимание: вокруг не было источников воды. И пока мы летели, тоже их не видели. Разве не странно? Что тогда питает корни растений?.. Можно, конечно, осесть на берегу и пить из моря, но сладкий вкус надоест гораздо раньше и крепче, чем ожидаешь, да и не постираешь в морской воде по-нормальному.       — Ты задумался, где найти воду? — осведомился Марк, презрительно косясь на своих соотечественников. Тучки угрожающе вертелись вокруг его рук, чем отгоняли дримчан на приличное расстояние. — Нет ничего проще. Тут достаточно источников, просто они скрыты под землёй. Пошли, я покажу тебе ближайший.       И он направился куда-то, поводя перед собой руками, будто еле заметно ощупывая что-то доступное ему одному.       — Здесь.       Он присел, став похожим на любопытного хищника, и проткнул землю длинными, твёрдыми как камень ногтями. И с видом чуть ли не великого волшебника распрямился и величественно сложил руки на груди. Некоторое время все мы напряжённо ждали, уставившись на четыре круглые дырочки — кто издалека, кто вблизи (эти последние «кто» ограничивались одним лишь мной, стоящим у Марка прямо за плечом). А потом оттуда стала сочиться вода.       — …       Я обернулся, хотел сказать что-то… Но в груди вдруг чудовищно резануло, я инстинктивно схватился за сердце, судорожно пытаясь втянуть воздух — и уже откуда-то со стороны, будто через стекло видел, как моё тело упало и распылилось. Только корона белым пятнышком покатилась по земле.       Но этого не могло быть! Я рванулся туда, где только что стоял — но врезался в прозрачную преграду.       У меня на глазах Марк на секунду застыл — а потом упал на колени, как подкошенный. Его спина изогнулась, он поймал ладонями, будто прихлопнул, часть той пыли, что осталась от моего тела, и прижал к земле, которая под его взглядом раскалялась и оплавлялась. Вода вскипела и брызнула во все стороны, хрупкие эльфы уворачивались как могли — а из отверстий в земле уже со свистом били струи пара. Марк на локтях подтянулся вперёд. Я всё ещё видел его только сзади, видел, как его ноги снова почернели, а одежда вдруг задымилась и, едва успев вспыхнуть, осыпалась пеплом. Он двигался короткими, скованными рывками, больше похожими на метания животного, чем человека. Но он в самом деле перестал быть человеком. Его спина покрылась шипами, тело вытянулось, как у змеи, от когтей на спёкшейся земле оставались глубокие драные прорези, и когда он наконец повернул голову — это была голова чудовища.       Эльфы в страхе пятились от него кто куда; но эльфы тоже уже не были эльфами — по их телам, которые вытягивались и крепли, ползли пятна светлой и плотной человеческой кожи. Откуда?.. Я заметил, как серебрящаяся в воздухе пыль осела на ком-то, кого я больше не узнавал, и под ней растеклось ещё одно белое пятно. Это был мой прах.       Движение только разозлило Марка. Изогнув своё длинное тело и размахивая невесть откуда взявшимся хвостом, он потянулся когтистой лапой к самым ближним из людей, и моё сердце ушло в пятки. Я изо всех сил пожелал, чтобы ребята успели увернуться, как-то спаслись… Но вместо этого одна из них, незнакомая мне красивая женщина, вышла вперёд сама и, преодолевая боязнь, схватила Марка за морду.       — Остановись, послушай меня! Слушай, Страх! Ты ведь тоже чтишь Мара! Мар — воплощение Великого Первого, вождь вождей, неужели ты веришь, что он так просто умер?       Её голос, голос, который я слышал так много раз, достал будто до моего сердца. Я припал к прозрачной, но непроницаемой стене, отгораживающей меня от тех, с кем рядом я был меньше минуты назад.       — Он повелевает глиной, — продолжала говорить женщина, глядя чудовищу прямо в глаза. Она боялась и не могла этого скрыть, боялась до смерти, но продолжала говорить с такой решимостью, будто от её слов зависела судьба мира. Может быть, она и вправду от них зависела, потому что Марк СЛУШАЛ. — Посмотри на его прах! Это сухая глина! Значит, он ушёл по своей воле, по каким-то законам, которых мы не понимаем, даже ты не понимаешь, хотя ты и велик!       Марк не двигался, его звериный взгляд был направлен только на неё. И, набравшись храбрости, она продолжила:       — Стань снова человеком. Будь вождём на этом острове вместо него. Продолжи то, что он делал. Видишь, он отдал нам своё тело, чтобы мы были здоровыми и сильными, как он. Он видел в этом смысл!       Она ошиблась уже дважды: я ушёл не сам и своё тело им отдавать не собирался, это вышло случайно.       — Заботься о нас и ты тоже, защищай нас — и мы будем почитать тебя, как его.       Марк вывернулся из её рук, медленно отвёл и опустил лапу.       И земля под ней вдруг треснула — и провалилась. Расцарапанная и оплавленная земля не смогла больше выдерживать раскалённого пара снизу и вес чудовища сверху, вздрогнула, треснула, и в трещину повалил обжигающий пар. Миг — и целый пласт с негромким треском ухнул вниз, и пар вперемешку с кипящими брызгами устремился во все стороны. И сварил бы всех. Я снова бросился сквозь прозрачную преграду — и снова потерпел поражение. За спиной будто бы кто-то деликатно кашлянул, но я был слишком поглощён происходящим.       А там, за невидимой стеной, кое-кто успел отреагировать. Когда земля ещё только начала разламываться, Марк отпрыгнул и обернулся своим вытянувшимся телом вокруг разлома, и сверху, будто крышкой, прикрыл его хвостом. И его окутал пар. Я с нетерпением кусал губы: дырку над ним в небе, лишь бы не сварился там! Ну ведь не может же? Нет?       Нет. Действительно не мог. Когда белая завеса в воздухе рассеялась, на земле осталось что-то вроде большого колодца, или фонтана, с каменными стенками навроде перевёрнутой чашки без дна и странным прозрачным куполом поверх, по которому стекали, очищая тут же запотевающее стекло, горячие струи. Воздух дрожал от испаряющейся воды. Незнакомые мне люди, теперь уже полностью люди, напряжённо обступили одного человека, который неподвижно лежал рядом с фонтаном. Это был Марк, снова прежний, хорошо известный, мой Марк. В первую секунду мне показалось — мёртв, и ноги подкосились. Но вот он опёрся на кулаки — клянусь, я видел, как они дрожали! — и медленно сел. Та красивая женщина, которая только что убеждала его стать человеком, схватила откатившуюся корону и, упав на колени, протянула ему.       Опасность миновала.       Теперь я, задержав взгляд ещё на секунду, наконец обернулся — кто-то же там кашлянул! А там, шагах в трёх от меня, стоял высокий мужчина с чёрно-красными волосами, в непривычной белой одежде, но от этого не менее знакомый. И незнакомый одновременно. Его черты лица, фигура — всё это говорило мне, что передо мной, конечно же, Марк. Но его взгляд я не узнавал.       Стоящий приветственно поклонился:       — Доброго дня. Меня зовут Май Ат. Прошу прощения, я забрал вас из жизни в достаточно напряжённый момент. Но уходить по собственной воле вы бы не пожелали даже сейчас, а дальше ваша жизнь должна была становиться только счастливее. Проникнуть глубже в прошлое я по какой-то причине не могу.       Я обернулся обратно: Марк поднимался с земли там, у фонтана, и это абсолютно точно был Марк. Но и здесь, в этой странной треугольной комнатке с прозрачными стенами, тоже стоял он. Абсолютно точно.       — Понимаю ваше удивление, — кивнул он серьёзно и мрачно. — Но объяснение происходящему простое, хоть поначалу и покажется вам странным. Всё происходит в вашем сне. Вы спите, ваш сон засасывает вас всё глубже и вытягивает из вас всё больше сил.       Я против воли ещё раз коротко обернулся туда — в жизнь, где были люди — и заставил себя вернуться к разговору. К тому, что должно было быть разговором. Вот только я не представлял, ни что ответить, ни что вообще происходит.       Этот второй Марк, который назвался Маем Атом, счёл нужным пояснить:       — Вы погрузились в этот сон не по собственной воле и должны покинуть его как можно скорее. Я почти уверен, что вы кому-то помешали. Ваша память хранит воспоминание о том, как вы проникли в чью-то спальню, где должны были предотвратить нападение…       — Стоп, — ко мне вернулся наконец дар речи, — откуда это у тебя мои воспоминания?       И если уж на то пошло, где они у меня?!       — Строго говоря, я сам тоже являюсь всего лишь частью вашего сознания, так что добраться до них было несложно, стоило только принять правду о своей природе. Собственно, это колдовство, запершее нас здесь, — тоже из вашей памяти. Там есть ещё много интересного.       По щелчку пальцев на открытой ладони этого парня появился изумрудного цвета шарик, слетел прочь и, расширившись, исчез. Я нервно усмехнулся. В некоторые моменты трудно подобрать ответ более глубокомысленный.       — То есть ты утверждаешь, — я снова сказал «ты», ведь Марку я всегда говорил «ты», и ещё страннее было бы говорить «вы» самому себе, — что это часть моего сознания решила меня укокошить и утащить в какое-то магическое пространство? То есть я сам всё это с собой провернул?       Тот утвердительно прикрыл глаза:       — В конечном счёте да. Ваше сознание устроено весьма занятным образом. Будь у меня время, я бы посвятил его изучению вашего сознания… Точнее, та часть вас, которую вы, среди прочего, изолируете от собственного «я», посвятила бы — что, впрочем, послужило бы не более чем развлечением и не принесло бы значимых результатов. Часть не способна постичь целое.       — Да я тебя вижу в первый раз! Ну… Этого тебя… — я вздохнул и обхватил ладонями лоб. Уверен, что иначе он бы треснул и осыпался обломками мне под ноги.       Марк — Май Ат качнул головой:       — Вы видели меня неоднократно. Тут ещё, к счастью, не сформировалось время в своём полноценном смысле… до этой точки, во всяком случае.       Он неспешно приблизился ко мне, прикоснулся к прозрачной перегородке таким знакомым длинным ногтем — и там, за ней, всё сменилось. Теперь я видел то, чему ещё только предстояло случиться, и почему-то видел гораздо дальше, чем должны были глаза. Вот Марк улетает с драконами обратно в Дримз и забирает оттуда зеркало из хижины дука Эя, и ещё зачем-то забирает несколько кустов, которые я имел привычку повсюду сажать. А на новом острове уже не пустынная земля, а небольшой посёлок. Вот этот посёлок растёт, и между домами растут мои кусты, вот появляются дороги, дома из глиняных становятся белокаменными… Вот Марк, совсем не изменившийся, измождённо вваливается в свою королевскую спальню и падает на кровать, засыпает — и пока он спит, комнату постепенно наполняет вода, и в этой воде, в темноте, его тело размывается, растворяется, пропадает — а к утру вода вокруг короны на подушке густеет, застывает, и с постели встаёт новый человек, и во дворце объявляют нового дворника… Это было не настоящее перерождение. Не то, что несёт с собой облегчение и новую жизнь. Его жизнь осталась прежней, его мрачный вид остался прежним — он лишь будто бы что-то забыл, отстранился, нашёл какие-то силы, нет, равнодушие. Я видел ещё много таких его перевоплощений, они словно наслаивались друг на друга все одновременно. С каждым разом Марк становился только равнодушнее, только мрачнее, только трезвее, потому что мрачные люди видят недостатки как они есть.       Одновременно я видел, как растёт город, как вокруг него поднимается стена и Марк в одном из своих очередных воплощений вынимает зеркало из-под подушки и вешает на ворота. Мои кустарники, которые раньше пестрели всеми цветами, теперь покрывались бесцветно-белыми бутонами и длинными шипами.       — Так ты говоришь, с той своей частью сознания, которая является тобой, я уже встречался? — потёр я подбородок.       — В другой своей реинкарнации, — уточнил новый Марк.       — Так а что же ты тогда другую мою реинкарнацию не разбудил, м? Или моё сознание ещё и просыпается по частям?       — К несчастью, нет, — на этих словах мой собеседник из просто мрачного превратился в подлинное воплощение угрюмости. — Он не согласился с моими доводами, поэтому мы… некоторым образом разошлись. У меня не получилось его остановить.       — Он не согласился, а я должен?       — Заверяю вас, я не могу быть неправ! Я — та часть вас, которая говорит вам правду о себе!       — Если ты и вправду моё собственное сознание, — парировал я, — то я имею представление, каких сказок ты способен нагородить. Но вообще-то я уверен, что ты — отдельное существо. Ладно, давай на минуту предположим, что ты прав. Ты хочешь, чтобы я проснулся? Что тогда будет с тобой?       Он опустил взгляд:       — То же самое, что и с любым сном. То, что было частью вашего разума, останется частью вашего разума.       — По глазам вижу, что ничего хорошего, — хмыкнул я.       — Тем не менее и ничего плохого, — пожал он плечами и снова посмотрел мне прямо в глаза. — Никто из этих людей не умрёт, потому что не существует. Это выдумки.       И всё же ему сложно было сказать — «МЫ выдумки».       — Выдуманные люди, — покачал я головой, — ничем не хуже так называемых настоящих.       Мне хотелось его… на самом деле хотя бы утешить, или как-то ободрить, вернуть ему веру в себя. Не так уж и просто жить, думая, что ты — всего лишь угасающее воспоминание. Мне вообще хотелось бы, чтобы его жизнь была лёгкой и приятной. Не пресной и обыденной, конечно, но такой, чтобы он жил её с улыбкой на губах. Потому что… потому что… так должен жить маг?.. Это ведь мой Марк, а смотрит, как чужой. Там, на Дримзе, я не принял его чувства, а теперь вот почувствовал сожаление. Через столько жизней он пронёс память обо мне. Не какую-то там несчастную влюблённость. Влюблённость перешагивают и оставляют в коллекции милых ненавязчивых воспоминаний, пылящихся где-то на дне сундука. Но ведь Марк дал мне обещание охранять мою жизнь и так и не сумел выполнить… Потому что теперь сам же себе не позволял это сделать. Из-за этого ли он превратился в чудовище от потрясения, когда увидел мою смерть? Уже знал, что в другом перерождении будет вынужден себе же помешать? Нет, если бы он знал это заранее, то не стал бы обещать. Или, может, вмешательство из будущего становится возможным только после того, как случилось то, во что, собственно, нужно вмешиваться? И значит, когда-то произошла та самая счастливая жизнь, от которой пытался меня спасти Марк, который Май Ат?       Я запутался, подступился к своей мысленной схеме ещё раз и запутался окончательно. Милые мои сознания, подумайте о чём попроще!       Хорошо, допустим, я бы не отказал Марку. Был бы он сейчас по-прежнему несчастным? Был бы он сейчас Маем Атом? Нет ни единого шанса это проверить. Но одно можно сказать наверняка.       Кто-то считает, что если уж любишь — то какая тебе разница, как она или он выглядит, какого возраста, какого пола, человек ли вообще. Но нет. Для меня разница была. Я всё так же не мог представить себя с мужчиной.       И когда я об этом подумал — на центральной городской площади, где стоял фонтан, вдруг появилась стена. Та самая стена, за которой я сейчас и стоял. И я каким-то образом очутился перед той стеной. И одновременно оставался запертым за ней. Там, снаружи, я был голым и беззащитным — в расплату за то, что просто подумал о том, каково быть с мужчиной. Я был голым, а площадь наводнили люди, и все смотрели на меня с презрением, недовольством, осуждением…       «Ты что, из этих?», «Ты что, больной?», «Фу, ну и мысли», — сначала я пытался не обращать внимания на их голоса, потом огрызнулся и начал препираться, потом махнул рукой, потом принялся оправдываться… Голосов было слишком много. И в конце концов я смирился.       Я пытался перед ними извиниться, но от меня отворачивались и закрывались веерами, и я сел на землю и съёжился…       А поверх тех осуждающих людей давно ходили, как на наложенном кадре, другие, новые люди, и им было всё равно. Но я сидел там голышом, а они привыкли, что я сижу.       Мог бы я ответить на чувства Марка?.. Нет. Но мне не нравится причина, по которой не мог бы. Если бы я просто не любил этого человека — пускай. В мире ведь бессчетное число женщин, которых я не люблю. Но если я стыжусь самой возможности его полюбить — вот тогда, значит, со мной действительно что-то не так.       Эта мысль захватила меня, как озарение. Я осознал, что что-то осознал, и от этого вернулся к действительности. Но время в действительности и впрямь не шло. Оно было ещё зачаточным, хрупким, совсем нежным, держалось только на моей привычке — сейчас это стало очевидно. Ведь Май Ат по-прежнему говорил мне:       — Вы спите, ваш сон засасывает вас всё глубже и вытягивает из вас всё больше сил. Вы должны покинуть его как можно скорее.       А я отвечал ему:       — Выдуманные люди ничем не хуже так называемых настоящих… У меня предложение поинтереснее, сэр Май Ат.       А когда он понял, что я собираюсь сделать, то чуть ли не со злостью попытался схватить меня за руки:       — Нет! Только не опять!       Но ему ведь было слишком долго тянуться к моим рукам через новорождённое время.