Осколки

      Давным-давно, в детстве, по ночам мне снился город. Он был красивый, не очень большой, как я понимаю теперь, волшебный город за стеной и рвом. Там стояли прекрасные дома из белого камня, похожего на высохшую глину, там росли огромные кусты роз, а на центральной площади вода в фонтане била не в небо, а в стеклянный купол. Я точно знала, что те, кто основал город, сбежали туда от ядовитых испарений. Но это случилось давно, дюжину поколений назад, теперь тут жили потомки, для которых переселение стало страницей учебника. Некоторых из этих людей я знала по именам: военный советник Нагмарасохо, торговый советник Суинуитуа… После этих снов я всегда чувствовала себя разбитой и уставшей.       Однажды психолог, к которой мама возила меня в детстве, спросила, что мне снится — ведь я не высыпаюсь? И я рассказала про город. Сейчас я, конечно, не стала бы. Но тогда мне было что-то около семи. И она начала спрашивать, хорошо ли я живу, переживаю ли из-за того, что в семье нет отца… Всё это не имело к городу ни малейшего отношения, как и моему самочувствию. Тем более, «отец», о котором она спрашивала, даже не был моим подлинным биологическим отцом, ведь я — дочь короля, а не его брата, как всем врали.       Где-то занятия через два-три она предложила: придумай рассказ о чём хочешь, о чём угодно. А той ночью мне приснилось странное заведение вроде кафе — «курильня», где люди сидели в масках и не сообщали друг другу имён. Я рассказала про него, потому что ночью по-детски испугалась. Это было красиво, чуждо и немного тревожно — не видеть лиц. Наутро испуг смешался с усталостью, будто я всю ночь играла в догонялки с профессиональным бегуном, и меня тянуло кому-то пожаловаться. Психолог похвалила меня за рассказ и сказала, мол, он понравился ей до такой степени, что она разрешит мне покататься на машинке — у центра было несколько детских комнат, и в одной из них — игровые электрокары, но пускали туда нечасто. Через четверть часа мама меня забрала.       А на пути домой, уже не в игрушечном автомобиле, а в нашем настоящем, она спросила:       — Детка, с кем ты общалась в последнее время?       Слегка удивлённая, я перечислила ей немногочисленные имена приятелей.       — Может быть, ты чувствуешь, что тебе не хватает этой компании? Может, ты хочешь познакомиться с кем-то ещё, но стесняешься?       Да нет, с чего бы? Мне всегда хватало общения с другими детьми. Собственно, мультики, компьютерные игры и книжки интересовали меня куда больше.       Внезапно она поинтересовалась:       — Тебя опять кто-то сфотографировал на улице без разрешения? Ты поэтому плохо спишь? Я тебе повторяю, просто доставай телефон и тоже их фотографируй, и говори, что мы подадим в суд.       В то время мне было без разницы, снимают меня или нет.       Мама добавила:       — Я просто хочу сказать тебе, что для замкнутой девочки твоего возраста вполне нормально придумывать себе друзей. Если тебе интересно это делать, то пожалуйста. У тебя хорошая фантазия, вырастешь — может, книжки писать будешь…       И тогда я поняла, зачем меня выпроводили из кабинета в игровую (куда я сама так радостно побежала!), и что меня обсуждали без меня. Взрослые всегда думают, что знают, как правильно, а те, кто младше вечности, как будто бы ничего не способны сообразить. «Да это не фантазия!» — хотелось мне крикнуть, но он обиды я промолчала.       — Но если ты переживаешь из-за того, что тебя узнают незнакомые люди, хочешь спрятаться от них… — продолжила мать. — Знаешь, я в последнее время думала над одним предложением и решила, мы с тобой переедем. Твой дедушка давно приглашает нас к себе.       В тот год мы действительно переехали к деду и прожили там, пока мне не исполнилось двенадцать, а потом мама распереживалась из-за плохого образования и драк в местных школах, да и с дедом, то есть своим отцом, рассорилась, и мы вернулись.       Но вот что я поняла: если язык подвешен, можно связать что угодно с чем угодно. А город из моих снов ведь был… не для этого. Я ведь не дружила с людьми из сна. Тех, кто в масках, я увидела впервые, а у зазнаек советников был отвратительный характер, с ними не о чем поговорить нормальному человеку, тем более Нагмарасохо вообще мог зарубить саблей любого, кто ему не понравится. И я перестала о них рассказывать. И вообще после того разговора в машине дала себе зарок никогда не писать книжек. А потом постепенно забыла. И про город, который с переездом будто потерял меня и больше не приходил во сне, и про зарок…              Я наивно полагала, что урок взрослости ограничится тем, что мне придётся жить в чужой стране, без родных, с вечно занятым любовником, с которым мы прежде не оставались в одной квартире дольше, чем на три дня, без лучшей подруги, которой больше нет, в страхе, что визу не продлят, и пытаться одновременно заработать на жизнь и убедить абсолютно чужих людей, говорящих на другом языке, не высылать меня на родину, где могут приговорить к смерти.       Но как всегда и бывает, этим всё не ограничилось.       Обстоятельства сложились так, что я вспомнила город.              Мы сбежали в Лугано в начале августа.       Многое можно сказать про Швейцарию: тут было безумно красиво, тут было дорого и гламурно, тут было тепло, но не жарко… Но главное — тут можно было просто жить! Сначала для меня имело значение лишь одно: это камера СИЗО? Нет? Отлично!       Это потом я начала оглядываться по сторонам. Не в первые — скажем, во вторые-третьи дни. Солнце, как добродушная бабуля, похлопывало улицы по припудренным розовым щёчкам. Озеро поддразнивало ещё тем хулиганисто-ярким блеском, какой гуляет по воде только под высоким летним солнцем; ниспадающие ветки cосен на набережной окунались в этот блеск, будто кисточки — в глянцевый лак для ногтей. Низенькие дома и магазины со свежевыпеченным хлебом, таким же безукоризненно блистательным, как пиджак из последней коллекции Баленсиаги (о, каким же был вкусным этот хлеб!); лавандовые клумбы и дорого постриженные люди; горы прямо у меня перед носом и ни пылинки под моими босоножками — по тротуарам с предупредительным попискиванием ездили беспилотные пылесосы.       Я зачем-то отрастила то, что мне не понадобилось, — броню. Причёски стали казаться самыми обычными, просто я неряха. Цены? Да нет, разве в этих ценах есть что-то удивительное? Шурф вот даже глазом не моргнул, это просто я какая-то непритязательная, low-maintenance girl. Можно подумать, что я смирилась, но на самом деле — наоборот, в некотором роде подтвердила для самой себя, кто вообще такая, как бы странно это ни звучало. Мне вот нет дела до причёсок. Вам есть? Ну молодцы, ваше право, а я останусь растрёпой в наспех заклеенных кроссовках, потому что мне подходит. На любом интервью я была готова рассказать, что заклеить кроссовки полезнее для природы (на деле мне было просто лень их менять), а при личном знакомстве — признать, что, мол, ну лень, и что?       Но как я уже сказала, броня мне не пригодилась. Я завела её на всякий случай, по обложке, а судить о Швейцарии по внешнему глянцу оказалось ошибкой. Мне приветливо улыбались и жали руку точно так же, как пожилой леди по соседству, каждый день щеголяющей модными шляпками. Может, дело в везении, но вместо обещанных Диккенсом мещан и ханжей мне попадались в основном приятные, смешливые люди.       В конце августа мы с Шурфом впервые выбрались на озеро дальше набережной, за город. Первым, что мы обнаружили, была компания в дюжину человек, которые, стоя по пояс в воде, активно шлёпали по ней ладонями и дули в полупустые бутылки. Их способ музицировать привёл меня в полный восторг, я несколько минут пялилась во все глаза, сожалея, что под рукой нет гитары, и, разумеется, такого благодарного слушателя позвали участвовать. В итоге даже Шурф что-то продул в пару бутылок, задумчиво прислушиваясь к разнице в звуке — не покинув, правда, берега.       Незнакомцы на улице, узнавшие меня по интервью, рассказывали (или просто показывали на карте в телефоне), куда обязательно нужно сходить, пока лето не закончилось, всенепременно, иначе потом ждать такой красоты до следующего года — а красота была какая-то сумасшедшая, разбивающая сердце вдребезги, что хоть падай и плачь, обезоруживающая горная красота. В пасмурные дни горы нависали над домами, как гигантские кучевые облака, а облака — прижимались к горизонту, как далёкие горы. И мы каким-то чудесным образом успевали на всё это посмотреть, хотя до конца лета ежедневно должны были присутствовать абсолютно во всех местах одновременно и читать, писать, подписывать, слушать и рассказывать всё и сразу. К счастью, в большинстве случаев хватало видеосвязи и электронных подписей, которые выдали в миграционном ведомстве в первый же день: когда Шурф увозил меня из тюрьмы, гора документов была у него уже готова (а подвох в том, что для легального проживания беглой осуждённой принцессы их требовались горные массивы, горные системы и целые складчатые тектонические пояса).       Среди прочих к нашему побегу были готовы и документы на квартиру — Шурф снял её на всякий случай неподалёку от станции, но в удалённом от столицы итальянском кантоне, потому что из четырёх языков Швейцарии итальянским владел лучше всего (его немецкий и французский заканчивались на чтении не слишком сложных политических статей, а из ретороманского он знал только название — хоть какой-то глоток воздуха для меня с моим единственным английским! впрочем, английского в Швейцарии вполне хватало). Одна спальня (она же кабинет), одна крошечная гостиная и кухня, отделённая не перегородкой, а настоящей кирпичной стеной — нетипичная планировка в старом доме за аренду по цене хорошей гитары! Как особа королевских кровей, знающая размер некоторых засекреченных статей бюджета, я, конечно, не в шоке. Но как бывшая официантка, зарабатывающая игрой в клубах, — поначалу панически мечтала переехать! Причём можно сразу куда-нибудь в ЮАР! А потом — опять же, привыкла. Домик был трёхэтажный, светлый и спокойный, в тени раскидистого дуба с таким толстым стволом, что можно смело объявлять его соседним строением и присваивать номер, — не удивлюсь, если этот ствол в ребячестве застал епископа Курского, а то и вообще Юлия Цезаря. Уютная, красивая квартира со старинной мебелью, компьютер в которой смотрелся немного неуместно.       В первую же неделю жизнь захватила и закрутила Шурфа, не оставив ни единой свободной секунды, но каким-то образом он умудрялся оказываться на самом пике торнадо. Он договорился о преподавании в колледже Франклина, начиная с сентября — его брали на отделение международных отношений на ту должность, что у нас называется «младшим профессором» — Assistant Professor. А до тех пор был занят перепиской с юристами и судьёй, СМИ, интервью, правозащитными организациями, продавал в обзорные журналы свою кинокритику, которую, оказывается, «накопил за несколько лет и даже не надеялся продать»… Я тоже не сидела на месте. За месяц мне пришлось раз пятьсот расписать свою историю где только возможно — но по сравнению с бешеным режимом Шурфа это можно считать блаженным бездельем.       Сидеть у него на шее я не собиралась и бралась за любую подработку: прибраться после ремонта, ходить за покупками, посидеть с детьми, водить на прогулку собак, отвезти документы… Надо сказать, я пользовалась спросом. Не так уж и часто у вас дома пылесосят беглые принцессы. Непонятно, как у нас с Шурфом вообще находилось время на разговоры и уж тем более что-то ещё. Но находилось. И несмотря ни на что было восхитительно.       — Теперь кидай в пельмени лавр. — Шурф готовил, в одних штанах и белоснежном фартуке, а я голышом пританцовывала на столе, собирая с полок специи, до которых могла дотянуться. — Потому что это победоносные пельмени, милорд.       Не задумываясь, я развела руки в стороны и ласточкой нырнула вниз — потому что меня, конечно же, тут же подхватили. Пленили, очаровали, соблазнили и всячески проявляли милость к захваченным.              На ярмарке у озера красовался длинный прилавок с тем, что отдают бесплатно. Ещё в конце лета я забрала оттуда чудесное — гитару, старенькую акустику американского производства, с неплохим корпусом и очень даже прямым грифом. Я снова могла играть! Может, это не каждому дано понять, но я ощутила себя так, будто ко мне вернулась отрезанная кем-то половина мозга. Я наконец-то зашла в своё «облако» и перебрала собственные ноты, вернулась к акустическим каверам (репетировать в квартире — строго до десяти вечера), получила разрешение играть на улице и даже дала несколько уроков.       Там же, с бесплатного прилавка, я забрала несколько книг и пару недель читала по ночам, освежая свой русский и не отходя от изумления, сколько сразу на меня нахлынуло позабытых детских воспоминаний. Оказалось, я очень даже хорошо его помню — ну, этот язык ведь не вот прям иностранный. Жаль, тут, в Швейцарии, он мне нужен, по нечаянному афоризму Паланика, как в жопе телевизор.       Шурф заметил прибавку в библиотеке в первый же вечер.       — Это на русском, — сообщила я, уже ожидая вопроса, за каким бесом мне сдалось такое чтиво, и предвкушая, как ошарашу его ответом. Но Шурф не выказал ни малейшего признака удивления.       — Я вижу. Что за книги?       — «Макс Фрай», — буркнула я. Вот так. И пусть мой ответ будет настолько же проясняющим, насколько сильным было ваше удивление, господин профессор!       Шурф глянул на меня понимающе:       — Я знаю, что ты с матерью почти пять лет жила в России у деда. О твоём возвращении было достаточно постов. Так что это, какая-то современная философия?       Я покачала головой. Связалась с журналистом…       — Да нет… Фэнтези детективчик, исэкай. Там, кстати, есть персонаж, которого тоже зовут Шурф.       Он чуть улыбнулся:       — Начать, что ли, тоже учить...       — Куда тебе ещё один язык! — хохотнула я и тут же зажала себе рот руками: на телефоне уже высвечивалось начало одиннадцатого. Завтра надо извиниться перед соседями. Все мои гитарные уроки приносят меньше денег, чем сожрёт один-единственный штраф.              С того дня я почему-то всё больше вспоминала. Переезд в Россию, жизнь там, да и просто детство, раннее и позднее, любые мелочи: низенькую балконную решётку с цветами ипомеи и маттиолы, пса по кличке Барсик, холодную бетонную лестницу без перил, как кот на банкомате грелся в лучах солнышка, как прямо у меня на глазах от барака отвалился кусок фанеры — здесь, в Швейцарии, таких бараков, сколоченных из облупившихся разноцветных дверей и строительного мусора, наверное, и в кошмаре не видели. А у нас до сих пор стоял на рынке, весь разрисованный из баллончиков.       Здесь вообще многое было по-другому. Парни гуляли в обнимку. У нас их бы просто побили. Но это экзотика представимая, а однажды я подсмотрела кое-что по-настоящему непривычное. Две девчонки лет шестнадцати на улице держались за руки, а рядом с одной шла её бабушка. Я сначала решила: наверное, две внучки, просто не похожи. А потом они поцеловались. И бабушке было плевать.       Я задумалась об этом после того, как Шурф назвал «симпатичным» парня.       Нет, парень, безусловно, симпатичным был — высокий блондин с огромными глазищами.       Я сидела в наушниках перед компьютером и рыдала — тихо, чтобы не услышали соседи. Когда вернулся Шурф, я не заметила. Но он подошёл ко мне сразу, даже не сняв плаща, и тронул за плечо:       — Макс, в чём дело?       А дела-то, в общем, никакого и не было.       — Да вот… — Я поставила видео на паузу и спустила наушники. — Искала музыку, которую слушала в России…       К тому времени наш распорядок бытия уже до того вошёл в колею, что у меня появилось время искать и слушать музыку, и даже, страшно подумать, играть её. Десятки моих интервью были опубликованы, вид на жительство постепенно готовился, адвокаты строили планы на отдалённое и ещё не назначенное слушание, я нашла в сети даже целых три мема с собой и Шурфом — всё стало как-то обыденно.       Он присел на корточки вплотную к стулу — в этой квартире не было ни одного компьютерного кресла, только лакированные деревянные стулья — и взял меня за руку:       — Соскучилась по детству?       — А, да нет. Просто эту запись раньше никогда не слышала. — Встав, я определила Шурфа на своё место и уселась поверх его колен. — Это в России я играть научилась. Ну… Бренчать, в смысле. Нормально играть — уже потом сама. А три дворовых аккорда показал дядя Макс. У моего деда был троюродный или скольки-там-юродный брат, Макс. У него своих детей не было. Когда я его называла дедом, впадал в ужас, поэтому дядя. Вот он упарывался по русскому андеграунду.       — Полагаю, все любят музыку своей молодости.       — Да, ему как раз было где-то тридцать там, в девяностых, когда они все были популярны. Сейчас-то уже за семьдесят… Если вообще жив. Не знаю, я его и тогда-то видела только набегами, а с тех пор мы даже не переписывались. В общем, он вот меня научил слушать русский рок и показал, с какого конца за гитару браться… А сейчас я слушала… как тебе объяснить, чтобы ты понял…       — Я пойму, даже если ты очень постараешься, чтобы у меня не получилось, — высокомерно заявил Шурф, складывая руки у меня на животе.       — Ладно, вот тебе история. Жил-был парень, родился в Луганске, учился в Донецке, жил в общежитии в комнате 404, был гением, умер в тридцать. Говорил, что не умеет петь, и пел так, что у всех рты открывались. Долго не мог стать известным, а когда почти стал, умер. Продюсер стоял у его смертного одра.       Шурф медлительно стащил плащ с плеч, не глядя перекинул его через спинку стула и задумчиво выдохнул мне в затылок — подозреваю, что со своей привычкой докопистого журналиста не хотел высказывать сомнений в точности деталей. Я закончила:       — Ну в общем, тогда, в России, я видела только оцифровки его сольных оров с гитарой, квартирники в основном. А сегодня чего-то вспомнила, что когда-то слушала такого, полезла искать — и вот нашла запись концерта с группой, с нормальной ударной установкой, аккордеоном и скрипкой… Просто… ну… это совсем разные вещи — знать, что кто-то умер до того, как успел даже попробовать, и увидеть, как это могло бы быть. Что мы потеряли.       Шурф выглянул сбоку:       — Ты воспринимаешь смерть этого человека, как личную утрату.       — Это так плохо?       — Нет. Для человеческого мозга, по сути, нет никакой разницы, привязалась ты к живому человеку, мёртвому или не существующему совсем. Возьми тысячу испытуемых, показывай им карточки с именами живых людей и персонажей из фильмов, и на фМРТ ты увидишь активацию одних и тех же зон мозга.       — Посмотри!       МРТ это всё прекрасно, но не то. Я его перебила — снабдила своими наушниками и сняла с паузы. Может, зря? Всё-таки на русском, а он хоть и родственный, но не самый.       Некоторое время Шурф внимательно созерцал монитор, поправляя на ушах мои пухлые кругляшки в виде кошачьих лапок — тоже с бесплатного прилавка. И в конце концов изрёк:       — Симпатичный.       Главного он, видимо, всё же не понял — такие старые записи и на своём-то языке не сразу разберёшь, а я ещё и слушала специально без нейросетевой обработки — но при этом не хотел ни проявлять безразличие, ни врать. Ладно, есть вещи, понятные на всех языках.       Ближайшие полчаса я ёрзала у него на коленях, сидя на пятках, и тыкала в экран:       — На зацеп струн смотри. Видишь, движения почти не видно, а звук при этом громкий и чёткий!.. А слышишь, какая басовая линия?.. Ну ты зацени, это же конкретный фингерстайл!.. Гляди, гляди, левым мизинцем глушит! Сейчас отмотаю, вот, видно!.. Нет, ну почти вся песня на баррэ, где ещё ты такое видел?!. И это, чтоб ты понимал — на толстом грифе с металлическими струнами!       Я настолько раззадорила саму себя, что затащила Шурфа под одеяло и там, подоткнув его со всех сторон, тихонько играла — на гитаре можно играть почти неслышно, шёпотом. Нашла те песни, что когда-то полюбила, но в детстве осилить не могла, да и сейчас, без подготовки, играла упрощённо, без изменения строя, без перестукивания, без прохода по гамме, просто ради того чтобы сидеть так, с ночником под одеялом, прижимаясь боком к Шурфу, который скроллил мне аккорды: ди эм — ди эм — си — эй эм — это сон во сне, который снится нам, и это мы в нём…       Си — ди — джи — и эм — си — ди — джи — ди — ци –       — И что я могу, что я могу, кроме как БЫТЬ и НЕТ…       Очередная песня закончилась, сайт выдал «Вас также может заинтересовать», и Шурф тапнул по следующей ссылке, не разбирая, что это уже другой исполнитель. Впрочем, его я тоже немного помнила, вот только не эту песню. Как же давно дело было! Вот я и начала мерить свою жизнь промежутками в пятнадцать лет.       — О сколько сказок хотеть, а выбирать не те.       Интересно, что Шурф улавливал в звучании полузнакомых, как будто смешно искажённых слов?.. Он приложил палец к губам: гитара слишком зазвенела, и я, мысленно ойкнув, проиграла припев ещё раз, тише, и заодно прокручивая в голове следующий куплет.       — ...И я забуду сон, что приходил вчера.       И будет счастье — блеф, и будет сказка — муть,       И я пройду босиком, открою в ванной кран,       Ко мне придёт мой эльф…       Я задумалась:       — Почему-то мне кажется, что тут что-то не сходится. Ритм должен быть немного другой. Ко мне придёт мой эльф… Хм… Мо-ой э-эльф и-и разо-о… Нет, всё равно не сходится.       — Ошибка в тексте?       — Нет, я другое играю, эта сложная и я её вообще не слышала.       — Скажи, как называется та, которую ты играешь, давай найдём, — предложил он. — Это песня к тому же. Ритм текста строится и меняется свободнее, чем в стихе.       — Да, но я же точно помню! Но вот что я помню?.. Да ладно, забей, ещё и не такое натягивали. Ко мне придёт мой эльф и разорвёт мне грудь, и это будет финал моих придуманных стран.              Вот тогда, почему-то особо остро переживая старые воспоминания, я начала обращать внимание на парней, которые гуляют в обнимку. Тогда же я опять закурила после перерыва, который начался в камере. Подумать только, что ещё недавно я сидела в камере…       А дома избили двух девчонок-шестнадцатилеток, которые прилюдно поцеловались в парке, одна умерла в реанимации, у второй тяжёлые травмы. Новость промелькнула даже не во всех новостных агентствах, на которые я была подписана. Это дома.       А здесь нейросеть перерисовывала «Южный парк: Присоединение к Пандервселенной».       Я не обсуждала свои мысли с Шурфом. В основном нет — не так уж и много у нас было тогда времени на обсуждения, разве что урывками. Интересно, могла бы я в него влюбиться, будь он девушкой?.. Наверное — если бы родилась в Швейцарии. Жаль, что не родилась. Тогда вся наша история изначально была бы другой.       Я осознала, как в итоге рада, что уехала! При всём случившемся. Я ведь ни за что бы не переехала так сама, пока кто-нибудь не утащил бы меня за шкирку. Здесь я скучала по привычной осенней слякоти, листьям на тротуаре, уличным кошкам… И так радовалась, что больше меня это не касается!       По разным причинам. Даже если сравнить с нормальной жизнью. Никто не сталкерит меня, когда я ночью вдруг решаю погулять пару часов. Пьяные соседи не визжат друг на друга в заплёванном обшарпанном подъезде. Никто не бьёт детей по затылку — «Чего ты у меня клянчишь?! Я что, перед всем магазином оправдываться должна, что у меня нет денег тебе на этот пластилин?» — тоже вспомнилось. И ещё, может, мне плевать на всяких Тьюрингов, но нежно любимые мной Элтон Джон и Фредди Меркьюри были геями, и Стивен Фрай, и Туве Яннсон.       Вроде бы не так уж многое изменилось. Я по-прежнему жила в чужой стране, без родных, с вечно занятым любовником, в страхе репатриации, всё вот это — но к середине осени осознала, что так здорово не было, наверное, никогда. Если бы жизнь застыла, осталась такой навсегда, в этой квартирке в вечно алеющем октябрьском Лугано, если бы это назвали моей тюрьмой, где я заперта до самого конца жизни — я бы не пыталась сбежать.              Однажды в начале ноября я вернулась от детей, которых иногда забирала из детского сада и приводила домой, и обнаружила, что Шурф, попирая левой ногой стопку книг и глядя в смартфон, задумчиво играет на одной четвёртой струне Smoke on the Water. Несколько вечеров я с удовольствием помогала ему осваивать простые мелодии, но потом его интерес к гитаре угас так же внезапно, как и появился.       Через некоторое время я застала его заснувшим за читалкой, с учебником по программированию нейросетей. Через пару дней — за курсом гейм-дизайна. Потом, чего совсем не ожидала — за приготовлением каких-то молекулярных коктейлей. А в середине месяца обнаружила у нас на балкончике пару феноменально уродливых птиц и какой-то птичий домик.       — Шурф… это что? — облекла я наконец своё потрясение в слова.       Он повернул ко мне голову будто бы устало и пояснил:       — Бренские дутыши.       Против бренских дутышей я в целом ничего не имею, даже на нашем балконе — существование настоящих сказочных чудовищ лишь делает эту жизнь более чудесной, а собрание обморочных тётушок, которое непременно возникнет от созерцания такой неумеренной красоты, можно объявить инсталляцией и продать в музей современного искусства, будем считать это моим взносом в квартплату. Но взгляд Шурфа мне совсем не понравился.       — Что-то случилось? — поинтересовалась я.       Тот покачал головой.       Я уговорила его провести вечер в пригороде, и он вроде бы развеялся и в следующие несколько дней — я незаметно присматривалась — выглядел как обычно. Примерно спустя неделю крылатые чудовища перекочевали в контактный зоопарк, поставляющий, как я знала от мамы своих нечастых подопечных, зверюшек местным детским садам на уроки естествознания. Что ж, к ужасам жизни нужно готовить с ранних лет…       Через пару дней Шурф увлёкся ретро-играми, чего за ним раньше тоже вроде бы не водилось. На мои вопросы, однако, он отвечал, что «всё в порядке», и, что важнее, выглядел бодрым и если не довольным, то удовлетворённым — так что я, мысленно пожав плечами, несколько дней оттягивалась с ним за третьей частью Baldur`s Gate, а потом и вовсе Borderlands 2 и совсем ранней We Were Here. Впрочем, она наскучила Шурфу вот именно в тот самый момент, когда мой персонаж мог умереть на морозе — холодно, страшно, экран замерзает… И тут Шурф внезапно всё бросает и обещает доиграть «потом», и это «потом» так и не наступило.       А я зато вспомнила, какими очаровательными бывают ретро-игры, а ещё ведь и инди есть — полезла копаться в бесплатном, а его просто тьма, открыла наугад страницу и ткнула по иконке, которая показалась симпатичнее других — фэнтезийный город в пиксельной графике, высокий белый дворец за городской стеной и рвом. И только потом посмотрела название.              — Во что играешь? — поинтересовался Шурф без настоящего интереса, когда вернулся домой.       — В некий Dreams. — Я поставила игру на паузу и спрыгнула — нет, аккуратненько тихонечко слезла со стула, хотя так хотелось спрыгнуть и броситься ему на шею. — Военно-экономическая стратегия, симулятор попаданца от первого лица по мотивам какой-то фантастики. Терпишь крушение на острове, оказываешься потомком древнего вождя, становишься дуком, одомашниваешь босса, лутаешь волшебную глину, строишь город. Собственно, Dreams — это название острова. Если верить описанию, потом можно будет ещё основать колонию, и вот там должна начаться вторая часть движа. Но я её пока не открыла, нужно сначала первый город вкачать.       Шурф хмыкнул.       — Хочешь попробовать? — Я стащила с него плащ и таки повисла на шее.       — Возможно… — Ответственность заставила его бросить взгляд на монитор — там горели уведомление о паузе и под ним окошко меню. — Первый раз вижу этого разработчика.       Раз он проверил разработчика, значит, визуал его зацепил.       — Анмокари? Я тоже. Индюшка какая-то, я больше не нашла у них ни одной игры, и вообще информации о ребятах особо нет.       Некоторое время Шурф стоял молча, прикрыв глаза, прислонившись к косяку, спустив руки вдоль боков. Потом приобнял меня с еле заметным выдохом и заставил себя улыбнуться:       — Оставь мне на ночь.       — Играю с читами на глину, — предупредила я, думая совершенно о другом по пути вместе с ним на кухню.       У Шурфа что-то случилось. Теперь я была в этом уверена. Или не была? Ведь не обязан же человек круглосуточно улыбаться… Может, я себе напридумывала? В конце концов секс этой ночью оказался просто нереально классным.       Или мне так показалось, потому что у нас его долго не было?..       Ночью, когда я, прижимая его плечи к матрасу, мельком посмотрела в зеркало, мои руки там отражались так, будто были закинуты за голову. Я видела это целых две секунды, пока Шурф не притянул мою голову к себе.       Поздним утром, когда я наконец уселась за компьютер, игра была пройдена до хорошо развитой колонии — в моей же учётке, поверх моих сохранений. Я совсем не против, поиграем вместе. Но тем же вечером «Дризм» Шурфа уже не интересовал, и за колонию я допроходила потом одна.       — Рассказывай, что происходит, — в очередной раз потребовала я, усевшись поверх, чтобы сбежать было невозможно.       Шурф зарыл ладони в отросшие волосы и откинулся на спинку дивана.       — Ничего… Не происходит ничего.       Неужели он заскучал?       — На этих выходных на ярмарке соберут букинистический прилавок, — козырнула я заранее разнюханной информацией, пропустить которую мимо ушей мой любовник, вероятно, просто физически не способен.       Он глянул на меня, как приболевший кот, перед чьим носом помахали бантиком.              Но на ярмарку я с ним не попала. В пятницу меня позвали срочно посидеть два дня с детьми, с ночёвкой, и я урывками писала Шурфу (вроде бы всё нормально), готовила, пока не закончился дневной сон, наушник тихонько звенел мне в ухо (только один, второй я на всякий случай сдвинула): «Вырастут чёрные трубы, в домнах сожгут тамтамы...»       Я плохо готовлю. Порезать рыбу на куски, посолить с обеих сторон, кинуть на сковородку и засыпать замороженным овощами — вот предел моих кулинарных талантов. «И нет сил, чтобы сделать шаг. Шаг навстречу страху и злой судьбе, чтобы больше не жить во сне...» А чего я заморачиваюсь? Жил чужой незнакомый человек и умер, мне-то какое дело? Плавники, что ли, обрезать?.. Жил, не любил называться по имени, побывал и учителем физики, и водителем, и скотником, и художником, был поэтом и музыкантом, представлялся фермером из Канады и кем угодно, не имел денег и порой даже куска хлеба, хотел жить и умер. Вот серьёзно — мне-то что?.. Я со злостью кинула обескровленные стейки в кипящее масло и зализала ожог от брызнувших капель. Ладно бы просто складно сочинял, но ведь как будто сотню лет знакомы, и что хуже — ай, да пошло оно всё! Что с того, что в его тембре я слышу мою собственную, мучившую меня долгие годы тягу куда-то, которая заставляла писать музыку опять и опять, потому что выразить её полностью невозможно? Эх, когда б вы знали, из какого сора растут миры…       Два дня без Шурфа, наедине с чужими детьми, музыкой и своими мыслями. Главное, что я поняла: миры имеют право жить, даже если они просто чьи-то песни. И творцы миров не должны умирать. Ведь я сама стала сочинять только ради того, чтобы, может, по случайности, один раз из сотни, дать начало чему-то, заслуживающему жизни, чтобы кто-то услышал и оторвался от своего здесь и сейчас, и попал неведомо куда, где действуют другие законы, где жизнь течёт иначе, где всё новое и сказочное. Будто во сне, но наяву.       И ещё моя интуиция всё-таки не могла перестать тревожиться за Шурфа.              На полу нараспашку валялся незнакомый сборник стихов с пожелтевшими страницами:       «Никто нас не вылепит больше из глины, никто».       Шурф сидел, точнее, полулежал за компьютером — было видно только его сгорбившуюся над столом спину и дугу наушников поперёк затылка. Я закрыла за собой входную дверь и медленно, сама не понимая, почему осторожничаю, прошла через комнату.       На столе валялись бумажные обёртки и кредитка. Вокруг — рассыпанные остатки какого-то белого порошка и следы от ровных дорожек. Шурф не поднимал головы. Его лицо пряталось за локтями, прижимающими наушники к ушам. С колотящимся сердцем я схватила его за плечо.       Он приподнялся, посмотрел на меня каким-то внимательным и одновременно отчуждённым взглядом.       — Шурф. — Меня пробирала дрожь. — Что это?..       Он медленно, будто с усилием расправил плечи, откинулся. Провёл широкими ладонями по лицу.       — Кокаин.       Встал, оставил наушники на столе и скрылся в ванной.       Когда он вышел, в комнате стояла вонь: я несколько раз отдраила стол и его испачканную, использованную вместо линейки карту влажными салфетками и сожгла их в кастрюле вместе с пластиковым пакетом, чтобы на всякий случай замаскировать запах. Я ждала его за дверью, кусая ногти: вроде бы в порядке? В порядке? Никто из нас не в порядке, но он хотя бы не отравился? Твою мать, он ведь не отравился? Не подсел? Это ведь не передоз? Да я понятия не имею, сколько это — две дорожки, много или мало! Что делать?!       Дверь начала открываться, я на цыпочках отбежала в комнату и сделала вид, что читаю этот чёртов сборник стихов.       Вроде бы он был в порядке. Он выглядел так, что ничего и не заподозришь. Не как наркоман. И даже не как пьяный. Он выглядел, как офисный клерк после душа.       — И как? — кивнула я туда, где недавно были следы от порошка, делая голос как можно более равнодушным.       — Бесполезно.       Он включил на кухне свет — холодный, белый и безжалостно яркий, не оставляющий ни одного серого уголка даже в коридоре — открыл окно с полуподнятыми римскими шторами и застыл с вейпом, прислонившись к стене рядом.       Уже направляясь туда, я поймала из наушников еле слышный стон знакомого припева — Falling in the black. То, что он слушал.              — Рассказывай, — потребовала я, ставя перед ним кружку с горячим сладким чаем — обычным чаем, как будто ничего не произошло. Пишут, что горячие напитки повышают доверие и расположенность к собеседнику. На самом деле эти поганцы повышают площадь ожогов у меня на руках! Я с трудом удержалась от того, чтобы отпинуть проклятую упавшую посудину в угол кухни, подняла, ополоснула, налила по новой. Сахарные пятна на полу — чёрт с ними, потом.       — Рассказывать нечего, — Шурф хмуро смотрел на эти мокрые пятна. Кажется, беспорядок не утратил способности его коробить, самую малость. Что ж, за отсутствием других знаков буду считать, что этот хороший.       — Помнится, — я подняла брови, — один опальный журналист когда-то сходил от меня с ума и не знал, куда деться от любви, за то, что мне можно говорить правду.       Я намеренно преувеличила: сколько помню, мы даже не говорили друг другу «люблю».       — Не только за это, — вяло улыбнулся он. — И я говорю правду.       — Ну, раз ты утверждаешь, что рассказывать нечего, а моя интуиция с тобой не согласна, я как всякая нормальная порядочная девочка должна придумать пятнадцать убедительных версий апокалипсиса и поверить во все сразу.       Уголок его губы чуть дёрнулся: надо думать, моё самоопределение в качестве нормальной и порядочной попахивало кликбейтным материалом.       — Неужели тебя так расстроило то, что я на самом деле никого не убивала? — Шутка прозвучала совсем чуть-чуть, почти незаметно горько. Шутить про смерть Дины я не готова — и не знаю, буду ли готова хоть когда-нибудь — но чтобы встряхнуть Шурфа — самое оно. Сомнений больше никаких, что-то происходит, и чем бы оно ни было, этот упрямец один не вытягивает. — Ты успел подготовить шикарную статью о моей ужасающе чудовищной натуре, а она не пригодилась? Понимаю, серьёзный повод приуныть, столько усилий насмарку. Но ты не переживай, надо было просто сразу сказать, я бы угрохала наше посольство тебе на радость, оно меня бесит. А теперь уж извини, до посольства ехать далеко, а я лентяйка, придётся довольствоваться невинными младенцами, у меня как раз есть парочка на примете, час как от них вернулась, правда, младшему уже четыре…       Шурф резко и решительно махнул рукой.       — В самом деле ничего не случилось, Макс. Просто я чувствую, что нахожусь не там, где должен. Это всё.       Посерьёзнев, я перегнулась к нему через стол:       — Ты хочешь вернуться? Это, конечно, будет сопряжено с рядом неприятностей, но тебя к смерти никто не приговаривал. На крайний случай можно найти пластического хирурга и подделать документы…       — Мне импонирует твоё представление, будто я способен в обозримые сроки и без неоправданных затрат отыскать пластического хирурга, который возьмёт на себя риск провести подпольную операцию, и заставить его сохранить это в секрете. Но дело не в этом, мне не хочется обратно, это не хаймвэй. Там будет настолько же бессмысленно, как и здесь. Просто я почувствовал это только после переезда. Это даже не объяснить, прозвучит либо по-идиотски, либо вообще не про то.       — А где не бессмысленно? Куда ты хочешь? В Италию? Милан тут под боком.       Шурф покачал головой:       — Тебе здесь нравится?       — Мне — да, — призналась я, — очень.       — Тогда и говорить не о чем.       — Мало спросил. Недобросовестное интервью.       — Моё настроение исправится, Макс, — равнодушно пообещал он. — Это просто кризис среднего возраста.       — И всё равно нужно спросить что-то ещё. Но поскольку ты слишком подавлен моей неспособностью кроваво захватывать власть в стране, даже такой маленькой, так и быть, скажу сама. Не зря же я тренировалась отвечать журналистам умные вещи на вопросы, которые провоцируют ляпнуть какую-нибудь глупость. Так вот, мне очень здесь нравится, пусть даже это фактически изгнание, и Дина умерла, и непонятно, что мне теперь тогда вообще может нравиться… Главное не в этом. Это нравится мне только до тех пор, пока устраивает тебя.       Я обошла стол и присела перед Шурфом на край, сжала его лицо ладонями, чтобы отвернуться стало просто невозможно:       — Ты понимаешь?       Он положил свою руку поверх моей, и по взгляду не получалось распознать — согласен он с тем, что я пытаюсь сказать, или наоборот.       — Если тебе здесь не нравится, значит, мы переедем. Если ты сам не знаешь, где тебе нравится, значит, будем переезжать, пока не найдём. Если я не могу туда поехать, или тебя просто больше от меня не штырит — значит, ты поедешь туда один.       Я смотрела на Шурфа в упор, упрямо, смотрела, смотрела и смотрела — он поджимал уголки губ и тоже упрямо смотрел на меня, пытаясь настоять на своём, пока я не усмехнулась:       — Мне-то везде понравится… особенно если ты будешь где-нибудь неподалёку. Только гитару захвачу.       Это я договорила уже совсем тихо. И отвернувшись куда-то в сторону, хотя сама же не хотела давать ему возможность отвести взгляд.       Под моей ладонью что-то медленно двигалось — кончик носа вдоль поперечной складки, брови по подушечкам пальцев, выпуклая морщинка между бровями. Шурф уткнулся в мою ладонь и с силой сдавил её.       Руки сами прижали его к груди; я зажмурилась. Ну почему в квартире нет нормальных занавесок!       — Макс… Я не об этом. Переезд ничего не изменит, никуда, ни с тобой, ни тем более без. — Вместо притворного равнодушия у него в голосе промелькнула злость, всего на секунду. — Я как будто занимаюсь не тем, чем должен, а мог бы в другом месте делать то, ради чего существую. Но это место слишком далеко и попасть туда невозможно. Пока не оставалось ни секунды свободной, было проще. Как будто мне кажется, что какая-то другая часть меня… Да нет, забудь. Это пройдёт. Просто нужно какое-то время.       Из распахнутого окна повеяло холодом. Ну и что — не оборачиваться же на каждый ветер? Тем не менее какое-то нехорошее предчувствие заворочалось у меня в груди. Я открыла глаза.       В кухне почему-то стоял полумрак. Она странным образом уменьшилась и теперь освещалась лишь тусклым жёлтым светом настольной лампочки на короткой ножке. Мебель изменилась, на стене за спиной, куда успел скользнуть взгляд, были поклеены чуть отходящие бумажные обои. Шурф напрягся и дёрнул головой — увидел что-то? За моим затылком прозвучал громкий отчётливый щелчок пальцев. Это было последнее, что случилось перед тем, как тело Шурфа рассыпалось и стало пылью.       И тут что-то словно остановилось, застыло. Внутри меня и снаружи. Эта странная кухня. Движения воздуха. Весь мир. Шурф не мог умереть, просто не мог, и всё, и я это даже не то чтобы знала или понимала, а просто таков был какой-то закон внутри меня. Не может случиться, чтобы его не стало. Поэтому реальность послушно замерла, и какое-то странное внутреннее существо, странная неизвестная мне самой я спокойно, сосредоточенно и несколько привычно взяла эту реальность в руки, чтобы отменить —       но вместо этого обернулась.              На Шурфе была какая-то фэнтезийная одежда в пол, а длинные чёрно-красные волосы так спускались из-за ушей по плечам, что на короткий миг я почти усмехнулась, как же это похоже на косплей джексоновских эльфов, разве что какой-нибудь тоненькой металлической диадемы не хватает…       А потом я вдруг вспомнила.       Вспомнила красивый, не очень большой волшебный город за стеной и рвом. Там стояли прекрасные дома из белого камня, похожего на высохшую глину, там росли огромные кусты роз, а на центральной площади вода в фонтане била не в небо, а в стеклянный купол. Там в курильнях сидели незнакомцы в масках и ходил по дворцу с саблей на поясе военный советник Нагмарасохо. Верхний Дримз. Инди-игра, колония дримчан, которые переселились, спасаясь от ядовитых испарений. Город, который снился мне в глубоком детстве.       Вот только я никогда не видела в тех снах Шурфа.       Но он стоял передо мной, абсолютно реальный. Пальцы его левой руки, в тонкой белой перчатке, были всё ещё демонстративно сложены: он настойчиво давал мне понять, что за щелчок прозвучал миг назад. На мои ладони налипла сероватая глиняная пыль, куча которой теперь рассыпалась по полу. Вся моя одежда была испачкана ей.       Шурф смотрел на меня мрачно и вызывающе. Ясное дело, он рассчитывал меня не просто разозлить, а по-настоящему шокировать, выбить из себя, вообще из мира. И у него почти получилось. Не знаю, что бы я сделала, будь на его месте кто угодно другой. Хотя та, странная часть меня знала точно. Кто угодно другой был бы отменён вместе с реальностью, в которой Шурфа не стало.       Просто в тот момент, когда я остановила ход времени, я почувствовала, что у меня за спиной стоит именно он, Шурф. А он имеет право развлекаться с самим собой, как пожелает, я потерплю. По крайней мере пока хотя бы в одном экземпляре остаётся жив и здоров.       Все эти мысли — «ясное дело», «просто», «имеет право», «по крайней мере» — появлялись будто бы сами, без моего участия, сами крутились в голове, а я только слушала, внутренне содрогаясь от того, что говорит мой внутренний голос. Я опять не знаю, как это лучше описать. Каждая из этих мыслей ощущалась так же естественно, как само существование, но ни одну из них я не смогла бы предсказать, ничего подобного не приходило мне в голову никогда раньше. Почему-то они звучали голосом дяди Макса.       Шурф подождал ещё некоторое время и опустил руку — конечно же, понял, что его изначальный план не увенчался успехом (это «конечно же» снова подумало себя само).       — Добрый вечер. Меня зовут Май Ат.       — А меня… — Внезапно я ощутила какой-то мысленный вопрос — но не дольше, чем на четверть секунды, после чего мой внутренний голос словно бы дал зелёный свет, почему бы и нет, твой гость назвался тем именем, а ты назовись этим. — ...Максин.       Шурф заметил запинку, и его взгляд стал пристальнее, хотя куда ещё пристальнее.       — Максин, я здесь, чтобы разбудить вас. Оглянитесь вокруг. Место, где мы находимся, изменило свой вид как нельзя более своевременно. В свойства пространства, в котором вы привыкли жить, ведь не входит такая изменчивость?       Нет, не входит — но странная часть меня почему-то не была удивлена. Комната вокруг нас больше не была кухней. Небольшое плохо освещённое квадратное помещение со столом, самодельными книжными полками, прикрытыми от пыли пёстрыми скатертями, и деревянным стулом, чья сидушка была обтянута красным сукном крупного плетения, с неаккуратными следами сигарет. Вокруг стула — куча сигаретного пепла, которая только что была глиняной пылью, а до этого — моим любовником. Газеты и книги на столе, горящая лампа с просвечивающим зелёным абажуром на металлическом каркасе, прозрачный гранёный стакан с недопитым кофе и короткой ложечкой, коврик под ногами, вместо обычной двери — две узкие дверцы без ручек. Это ничего страшного, их всё равно надо толкать от себя, а снаружи ручки есть. Переделанный чулан, где дядя Макс читал, когда хотел побыть абсолютно один, — вот во что превратилась наша кухня. В его комнату, просторную и всегда немного захламлённую, можно было заходить когда угодно, а вот в читальню — нет. Но иногда он всё равно пускал меня. Для ребёнка тут не было ничего интересного, даже планшета, только книги без картинок с мелким шрифтом. Дядя Макс трепал меня по голове и говорил, что это и есть самое интересное.       — Вы спите, Максин. Вот почему окружающая вас реальность может принимать любые формы, — объяснил Шурф. — В том числе вы видите меня, хотя я являюсь изолированной частью вашего собственного сознания. Однако этот сон целиком для вас вреден и опасен. Вам необходимо проснуться. Я вам помогу.       Нет, окружающая реальность не собиралась принимать любые формы, чувствовала странная часть внутри меня. Для этого над ней пришлось бы совершить насилие. Я взяла Шурфа за руку в перчатке — точнее, только потянулась, и он моментально её отдёрнул.       — А какая разница? — поинтересовалась я.       Мой разум не понимал, зачем я это спрашиваю и что имею в виду — но странная часть понимала, и также знала, что поймёт Шурф.       — Разница колоссальная, — отрезал он. — Даже для меня очевидно, что смерть сновидца во сне имеет все шансы вместо желаемого пробуждения привести к его смерти наяву.       — Зачем тогда сам только что уничтожил часть меня? — Я окунула руку в сигаретный пепел.       Шурф помрачнел:       — Этот риск я счёл оправданным.       Вздохнув, я снова поднесла руку к его руке, и моя непредсказуемая часть велела:       — Не переживай, ничего не случится.       Ведь моя ладонь была густо, как защитной рукавицей, покрыта его собственным пеплом. С нечитаемым выражением лица Шурф позволил мне обхватить его ладонь. Я провела нас по широкому плохо освещённому коридору к лестнице, по молчаливым бетонным ступеням на второй этаж. Мне никогда не нравилась эта холодная узкая лестница без перил. У того, кто её соорудил, нет сочувствия к самому себе — а может быть, пришло мне в голову, её никто никогда и не сооружал, а она сама откуда-то появилась в дедовом доме, и никто не смог её исправить. Стена по правую руку казалась зыбкой и дрожала, словно за нагревшимся воздухом от зажжённых канделябров или бензиновых паров. Я шла слева, отгораживая Шурфа от края, который с каждой ступенькой удалялся от первого этажа, куда при неудачном раскладе пришлось бы падать.       Шурф медленно прошагал за мной по вытертому ковру через площадку с гибискусом в кадке, через дверь с зеркалом (оно треснуло, когда я в него посмотрелась) в длинную, слабо освещённую комнату. Я помнила её даже уютной. Во всяком случае, тут притулились в полутьме диванчик под окном и два кресла, и стол с двумя большими чайными чашками и кувшином на салфетке, и по низенькой решётке балкона вились цветы, распускающиеся по ночам: фиолетовая тоненькая маттиола, просунутая в ячейки принудительно, руками, в отличие от соседствующей с ней ипомеи, которая вилась сама. Эти мелочи… Я недавно вспоминала их.       — Посмотри, — моя странная часть потянула его на балкон. Вокруг расстилалась непроницаемая чернота, как будто мир закончился прямо на деревянной решётке. — Этого ничего не будет.       Я не понимала, о чём я говорю. Но была уверена, что говорю как есть.       — Что не настолько важно, — упрямо отозвался он. — Сон, в котором вы заперты, существует за счёт вашей жизни, и я бы не был так наивен, чтобы верить, будто он отпустит вас добровольно. У вашего сна жадная природа. Не преувеличу, если скажу, что он стремится поглотить больше с каждым мигом своего существования. Вы не можете этого не чувствовать, Максин. Он вас ест, совсем не в фигуральном смысле.       Разумеется, я чувствовала. С самого детства — когда просыпалась настолько уставшей, что в какой-то момент мать решила отвести меня к психологу. Этот прекрасный белый город меня пожирал, жил за счёт моей собственной жизни.       Странная часть меня относилась к этому с любопытством. И я вдруг ощутила ревность к этой части, за то что она посмела как-то относиться к моему городу. Он был мой и снился мне!       — Ну да… Только это не вред, — поправила я Шурфа, — а просто ответственность.       — Возможно, я бы и согласился и даже поддержал вас, если бы этот сон не наслали на вас извне. Но о какой ответственности может идти речь, когда вы пребываете под властью чужих чар? Вас погрузили в опасный сон, и вы даёте этому сну власть над собой.       — Такие дела, — развела я руками.       — Максин, ваша самоотверженность по отношению к приснившимся городам меня впечатляет, но в какой-то момент, если всё зайдёт слишком далеко, вы не проснётесь в своей настоящей жизни. Поймите это. Все ваши впечатляющие личностные качества утратят смысл, потому что вы превратитесь попросту в кусок еды. Не сомневаюсь, что вам будет сниться что-то приятное. До тех пор пока ещё останется, кому сниться, то есть пока можно продолжать вас поглощать. Вы чувствуете привязанность ко мне? Ответ очевиден для нас обоих, но он именно таков лишь вследствие того, что в настоящей вашей жизни вы привязаны к кому-то похожему. И я уверен, что он не на шутку желал бы видеть вас — не будем задирать планку слишком высоко — хотя бы имеющейся в наличии.       Странная часть меня печально вздохнула. Она знала, что этот парень, по сути, во всём прав. Он не сказал ни слова неправды, такова уж его природа. Но также странная часть знала и кое-что ещё, и я это знала тоже: белый город приходил во сне именно ко мне. Приходил и показывал себя, не всегда самой чарующей стороной, но живым, полноценным, и жаждущим жизни. Он никогда и не скрывал этой жажды. И это, как и любого живого существа, была лишь одна из многих его сторон.       — Пойдём обратно в комнату, — предложила я. — Чего здесь пялиться в черноту? Всё равно там ничего нет.       Однако Шурф не сдвинулся с места, пока я сама не развернулась.       Диванчик был хоть и небольшим, но достаточно удобным. Я перебросила одну ногу через подлокотник, как делала в детстве, и откинулась головой на спинку, упёршись затылком в холодное оконное стекло под занавеской.       — Макс! — рявкнул Шурф, дёргая меня вверх. — Даже не пытайся. Заснуть во сне, который и так не даёт тебе проснуться, — это худшее, что ты можешь придумать! И я не дам тебе провернуть этот фокус в третий раз! Утонуть здесь? Провалиться в эту реальность и окончательно исчезнуть в своей? Такой у тебя план?       У него на лице была самая настоящая ярость; он держал меня, сграбастав пальцами ворот футболки.       — Нет, план не такой. Но это здорово, что тебе кажется, будто он вообще есть. Хотя совру, если скажу, что его нету совсем. В общем… Ты прав, конечно, но я просто не могу. Этот город мне снился.       Странная часть меня в этот раз ничего не добавила. А что сказать? Всё так, как он и говорит. Эта часть чувствовала опасность не хуже Шурфа и осознавала, что засыпать во сне, который только и ждёт, что утащить тебя из реальности, — это решение, мягко говоря, не без изюминки. Осознавала настолько хорошо, что даже мне — то есть себе же самой — не стала бы ничего навязывать.       Я подняла руки, глядя на них, как во сне, и положила их Шурфу на запястья.       — Иди сюда, сядь рядом. Я всё понимаю. Но всё-таки рискну.       Если только пожелать, сон придёт ко мне легко, кто бы ни пытался меня тормошить. Это ведь в его собственных, сна, интересах. Я закрыла глаза.       — Ни за что, — отрубил голос Шурфа. — Ты и так дважды ускользнул от меня, заснув. И у меня есть небезосновательные опасения, что найти тебя снова мне не удастся. Если ты сбежишь ещё и отсюда, то у меня нет ни малейшего представления, где ещё ты проснёшься в следующий раз, в Дримзе, у чёрта на куличиках, или вообще нигде. Все реальности этого сна исчерпываются здесь. Это в самом деле последний шанс вернуться. Поэтому извини, но ты проснёшься сейчас же. Там, где засыпал.       И по голосу было совершенно ясно: он знает, как это сделать.       Я тоже знала. Меня пробрал холод. Тысячи моих внутренних Максин, странных и не очень, в панике прикусили кулаки и утратили дар разумного суждения, а мне вместо такой роскоши пришлось действовать. Сколько-то драных минут назад этот упрямец устроил мне шоковую терапию, уничтожив одного из двух Шурфов. И теперь ничто не мешало ему уничтожить второго, если я не образумлюсь, — или хотя бы попытаться, не сомневаюсь, эффект будет не многим слабее.       Но образумиться — в его понимании — означало бы пойти на сделку с совестью, причём, я точно знаю, эта шантажистка не успокоится одним-единственным откупом и будет напоминать о себе всю жизнь, в самые неподходящие моменты, когда мне покажется, что всё это было неважно и что с тех пор я сделала много хорошего. Ведь Верхний Дримз находил меня и снился именно мне, и это значит, что я несу за него ответственность.       Я сжала Шурфа за запястья, которые ещё существовали, и то ли подтянулась сама, то ли его подтянула к себе — откуда столько сил? — главное, что наши лица оказались напротив, и я тоже сбила его с толку, его глаза, к его сожалению, не могут врать, пусть на секунду, но этого должно хватить, чтобы я успела.       — Всё. Клянусь больше не лезть к тебе с поцелуями, только не исчезай.       Это я уже сказала, когда вокруг нас обоих — ни о чём не думающую меня и всё ещё растерявшегося Шурфа — заклубилась чернота, густой волной влившаяся в комнату через балкон. Я срочно засыпала и пыталась утащить с собой прочь из этой реальности Шурфа, и его сокрушительно сильную волю, спасительное и беспощадное намерение исчезнуть, перестать существовать, с которым я согласиться не могла.       И я заснула.