Осколки

      Я ещё ни разу не возвращался тот Мир. Хотя какой там Мир! Маленький, неустойчивый и зыбкий осколок. Я даже не знал, где он расположен. И можно было даже воспользоваться средством понадёжнее — заснуть и увидеть один на двоих с Шурфом сон. Но найти что-то Хумгате как будто казалось мне более весомым, самим по себе убеждающим в существовании. Во сне-то что угодно может присниться, и к тому же… такой вот каприз на время, небольшая причуда, таракан-недолгожитель, ожидающий инспекции тапка в голове, хотя это ужас, конечно — но пока что я повременил бы, если есть выбор, при прочих равных, когда ощутима вероятность достичь того же другим способом, ложиться с Шурфом спать в одной постели, на одной подушке, лоб ко лбу. И разве Коридор между Мирами назван так не потому, что через него можно попасть в любой существующий Мир? Вот и всё, вот и нечего.       В общем, я загадал кое-что перед тем, как сказал Шурфу:       — Я тебе всё расскажу. А лучше покажу. У тебя ведь нет никаких срочных дел?       — Только встреча с тобой, — серьёзно ответил он. — Что ж, пошли.       Как-то так сложилось, что в последнее время все важные начинания начинаются на крыше моего дома, вот я и позвал Шурфа сюда, и он, в тёмном лоохи поверх орденской мантии, стоял у края и смотрел на меня с внимательным ожиданием. Ночь не окутала город темнотой. Фонари заставляли меня видеть своего друга ясно и отчётливо, и я отчётливо видел его серьёзность и пытался понять — почему волнуюсь?       — Дать тебе время привести документы в порядок? — пошутил я.       Шурф сложил руки на груди:       — Я ждал этого разговора, Макс. Все документы, которыми я занимаюсь, в порядке.       Почему-то его серьёзный настрой меня успокоил. Возможно, просто нельзя переживать по мелочам и дальше, когда тебе с полным пониманием происходящего вручают ответственность за свою жизнь. До этого момента я хотел попросить Шурфа наколдовать иллюзию двери — но сейчас решил, что это было бы нелепо, и взял его за руку. Интересно, что думают случайные прохожие, когда двое магов исчезают за несуществующей дверью, которой только что не было? Надеюсь, они думают, что живут в интересном Мире.       Глаза успели ухватить, как в щели между дверью и косяком разверзается непроницаемая чернота, и мы с Шурфом оказались в Хумгате.       Я сосредоточился на одном: нам нужно в тот зарождающийся обломок Мира, город за стеной на острове посреди моря в буквальном смысле небытия. Город, который в моём сне назывался Верхним Дримзом и который наяву так называться не будет, потому что любой Мир, даже самый слабый и крошечный, имеет право на собственное название. Рано или поздно оно у него появится — если повезёт. Вот только найти бы.       Но как раз этого у меня не получалось. Неисчислимые множества Миров готовы были открыть мне свои двери, и множества из них только начинали свою жизнь, и у многих имелся красивый белый город, окружённый стеной и рвом, а того самого — не было. Время в Хумгате почувствовать сложно, но я почти успел устать от бесплодных поисков. Всё было не то. Я даже задумался, не попросить ли помощи, благо, есть у кого. И будь я один, эта мыслью бы, может, даже соблазнился. Но меня сопровождал Шурф, за которого я нёс ответственность, и я мысленно покачал себе головой: нет уж, дорогуша, вот человек беспрекословно следует за тобой, хотя наверняка устал побольше твоего, и между прочим, даже не пискнул, а ведь в отличие от тебя даже не знает, куда ты намылился. Так что хватит играться, в Хумгате ты или нет, в конце-то концов? Заблудиться здесь — немыслимое дело!       То есть в прямом смысле немыслимое, я этого просто не могу, физически. Как бы мне ни хотелось упрятать это знание подальше и доставать пореже, Хумгат — мой родной дом. Когда я себе об этом говорю, то ощущаю что-то вроде отрезвления ребёнка, который заигрался в куклы, или читателя, который так глубоко вчитался в сказку, что забыл обо всём на свете — неприятное, муторное чувство возвращения к избегаемой правде. К счастью, даже если рядом со мной выдумка, оживлённая моей фантазией, кто сказал, что я имею право не нести ответственности за выдумку?       Осколок Мира, сосредоточился я, город с белыми домами в плетях роз, позови меня. И он послушно позвал. У него был слабенький, едва доносящийся голосок.              Сначала на лице Шурфа появилось слегка удивлённое узнавание, потом — сомнение, и наконец он озадаченно прижал ноготь большого пальца к подбородку.       — Это не мой прежний Мир, — качнул я головой. — В смысле, не тот, который ты знаешь. Но похож, да.       Мы находились в посёлке двухэтажных домиков, на перекрёстке двух заросших травой улиц с парковкой и магазином.       — Я почти верю, что это язык твоего прежнего Мира, — Шурф задумчиво изучал вывеску: улица Новый Поворот.       — Я тоже почти верю, но всё-таки это не он.       Из магазина выскочила тройка мокрых ребят с надувными кругами и ещё не открытыми эскимо и, досмеиваясь какому-то своему разговору, уставилась на нас — двух взрослых дядь в странной длинной одежде и тюрбанах.       — Мы тут рядом исторический блог снимаем, — пояснил я. — Забыли реквизит… Пошли, — я тронул Шурфа за рукав. — Нам вон в тот дом.       Мы прогулялись до конца улицы — стареющая школа в граффити, деревья, когда-то истыканные ножом — свернули во двор и упёрлись в аккуратный, но стареющий дом за низеньким металлическим забором. Через эту декоративную преграду мы просто перепрыгнули; входная дверь выглядела запертой, как и положено. Хозяева съехали с десяток лет назад и с тех пор не появлялись. Но я взялся за ручку, повернул — и дверь бесшумно приоткрылась.       Время внутри будто бы замерло. Каждый предмет мебели, каждая вещь застыла на своём месте. Звуки и свет с улицы едва проникали через задёрнутые занавески. Даже пыли за прошедшие годы как словно не прибавилось. На второй этаж поднималась всё та же бетонная лестница, ведущая к гостиной с балконом в ипомее и маттиоле — туда мы не пошли. По коридору простирался всё тот же ковёр. Узкие дверцы чулана всё так же распахивались на себя — на одной ручке длинная петля из шерстяной пряжи, чтобы закрыть за собой вторую створку после того, как закрыл первую. Там внутри должен стоять стол с книгами и лампой, деревянный стул, полки… Шурф был у меня за спиной, в сером свете, проникающем с улицы. Даже не оборачиваясь, я чувствовал его присутствие, может быть, по едва уловимой теплоте или мельчайшим движениям, поворотам глаз в глазницах, думал и не мог определиться, что сказать: вот мы и пришли? я хотел показать тебе один город, который?.. В словах будто чего-то не хватало и в то же время было что-то лишнее. Я просто открыл дверцы.              И мы вошли в просторное полутёмное помещение: огромные арки окон от пола до потолка, прикрытые белой вуалью; вокруг никем не занятых столов — широкие кресла, на стойке у входа — кальяны и маски. На улице стояла ночь. Или, может, просто темнота. Помещение пустовало, будто стояло заброшенным и медленно разрушалось.       Я вышел на улицу. Темнота за дверью словно бы вздрогнула и под моим взглядом сложилась в очертания домов и фонарей, которые освещали неестественно яркие, но слишком маленькие кружочки вокруг себя — будто жёлтые ореолы в черноте на карандашном рисунке.       — Возьми меня за руку, — попросил я Шурфа, пока он не отошёл далеко, и он аккуратно сжал мою протянутую ладонь.       — Спасибо, Макс. Я бы не хотел здесь заблудиться.       — Ты тоже чувствуешь?       Он задумчиво кивнул.       Впереди показался перекрёсток. Спустя пару дюжин шагов я оглянулся — курильни, откуда мы вышли, уже не было. А когда я повернул голову обратно, не было и перекрёстка, и оказалось, что мы попали в тупик.       — Куда теперь?       — Да без разницы, — пожал плечами я. — Развернёмся, пойдём куда угодно.       Через какое-то время дорога привела нас на Площадь Первого Дворника — такое огромное пустое пространство сложно не узнать. Здесь не было ни стены, ни фонтана — только фонари и арка с висящим самим по себе циферблатом, ажурные стрелки которого беспорядочно крутились то в одну сторону, то в другую.       — В этот Мир ты попал, когда исчез из Анмокари? — наконец спросил Шурф.       Я всё ждал, когда же он не выдержит. Но пока ограничился ничего не проясняющим:       — Да… Пойдём ещё куда-нибудь.       На самом деле я искал в одно конкретное место — дворец, и пока мы прокладывали себе путь через темноту, отделывался от Шурфа общими фразами. Долго так, конечно, продолжаться не могло — но город надо мной сжалился и внезапным поворотом дороги вывел прямо к распахнутым высоким дверям в белоснежной стене, возникшей будто из ниоткуда. Сжав крепче руку Шурфа, я чуть ли не бегом помчался внутрь. Если и здесь нет, то значит…       Мимо нас промелькнули несколько призрачных теней в длинных белых одеждах, нечётких и размытых, как отражения в стенах Анмокари. Хотя бы здесь сохранились люди — ведь дворец был средоточием столичной жизни. Но всё-таки меня интересовали не какие-то абстрактные люди. Я по памяти отыскал тот закуток, где висели портреты дворников, от первого до какого-то не слишком давно почившего. Моё сердце заколотилось, когда я быстрым шагом приближался к заветной двери, и ещё сильнее — когда чуть помедлил перед входом.       В зале остались только пустые рамы.       Но я всё-таки не мог верить одним только портретам. Тронный зал! Кабинет! Спальная! Всё это время Шурф сопровождал меня без единого вопроса. И в спальне, незнакомой и безлико-пустой, я наконец остановился.       Мая Ата не было. Вообще не было в Мире. Совсем. Никогда.       Постояв тут некоторое время, я поплёлся к двери, вышел, отыскал другие покои, уже свои — подушки были так же разбросаны по кровати, будто я вышел только этим утром, ведь трогать мою постель не позволялось, а разве можно ослушаться шута, которому плевать на традиции и порядки?.. Бросив подушку на пол и распластавшись у стены, я наконец принялся рассказывать.       Перед тем как мы оставили Ехо, я загадал: если Май Ат существует, я не утаю ничего, пусть Шурф услышит и то, что я влюбился, и то, что знаю, что уже давным-давно влюбился он, вот только он в отличие от меня точно знает в кого. Но Май Ат не существовал. При всём желании мне не удалось переупрямить его волю. Ничего удивительного. Он ведь был порождением моего воображения, а Шурф в моём воображении, в конце концов, непреклонно упрям.       — ...и вот, э, тогда я некоторым образом понял, что происходящее вокруг — мой сон, — продолжил я. — А вскоре после этого с помощью кое-каких подсказок осознал, что этот сон не желает меня отпускать…       — Продолжая твоё хронологическое подытоживание, затем некие причины привели тебя к решению рискнуть сохранить этот Мир, — с флегматичным недовольством закончил Шурф. — Я примерно понял, как всё происходило. Всё время, проведённое в этих Мирах, ты руководствовался определённым расчётом, отдельными причинами, а также теми или иными соображениями.       Я открыл было рот, чтобы ответить — но перед глазами вдруг встало неожиданно отчётливое видение: в кресле сидел Май Ат, с лёгкой улыбкой глядя прямо мне в глаза, подпирая большим пальцем скулу. Всего лишь воспоминание.       Ну да. Это ведь моя спальня. То самое кресло.       Не вставая, я закрыл глаза ладонями:       — Давай остальное потом. Когда-нибудь.       — Давай, — серьёзно согласился Шурф. — Когда-нибудь — это лучше, чем никогда.       — Угу…       — По большому счёту, Макс, — он отозвался после недолгой пазуы, и его голос звучал как-то, что ли, мягче, — для меня имеет значение только то, что ты сумел избавиться от власти этого сна и вернуться в Ехо.       Я повернул к нему голову и устало поднялся на локтях, опираясь на стену, сел. Шурф есть Шурф — он вполне может выдержать правду, а значит, не открывать ему её бессмысленно и бесполезно. Я бы, конечно, предпочёл рассказать об этом в уютном устойчивом Мире, где-нибудь на крыше Мохнатого Дома, но не так уж и много поменяет обманчивое ощущение уверенности, приносимое мне видом иллюзии, которую я считаю своим жильём.       — Не сумел.       Шурф напрягся, и я не стал тянуть паузу — правда, вытащил, хоть и быстро, из-под подушки пару сигарет:       — Не сумел, сон оказался слишком жадным, он меня затянул, как и предупрежда… кхм, как я и предполагал. У меня было только две попытки вырваться: когда я ощущал смертельную опасность. Без этого не получилось. А в конце я боялся, кхм… не за себя. Поэтому вырваться не смог. Я заснул во сне. И вижу во сне Ехо. Ну, или вот конкретно сейчас — не Ехо.       Некоторое время Шурф пристально смотрел на меня в полутьме, затем вытянул одну сигарету, но так и оставил в руках, потому что пользоваться магией не решался:       — Меламори и Мелифаро не распознали в тебе сновидца.       Я утвердительно прикрыл глаза:       — Потому что по сути ничего не изменилось.       Он ещё немного покрутил в пальцах незажжённую сигарету и наконец отозвался:       — Мне кажется, пора возвращаться. Ты ведь сможешь вернуться через Хумгат?       — Конечно.       Я попробовал встать и понял, что возвращаться нужно было даже раньше, Мир высосал меня почти до капли, и если бы не Шурф, так бы и плюхнулся обратно на пол. Поразительно всё-таки, как настолько худые руки могут быть такими сильными. Вот постою так, опираясь на них, ещё совсем немного…       — Я удивлялся с самого нашего знакомства, — тихо сказал Шурф где-то у моего тюрбана, — как тебе удаётся быть таким слабым.              — Ты планируешь овеществить тот Мир?       Я сидел в его кабинете, в его кресле, закутавшись, как в плед, в орденскую мантию, и отпаивался камрой. Послушник оставил на столе полный поднос, но есть не хотелось.       — Глупо было бы отказаться от него теперь, — дёрнул плечом я. — Но оставаться там надолго желания не испытываю. Нет, он мне нравится то есть… Хотя правильнее сказать, не совсем мне. Но это не повод бросать.       Не совсем мне, потому что с того самого момента, когда я проснулся в Ехо, беглой принцессы с гитарой не стало — ведь заснула она, а проснулся Макс. Об этом до сегодняшнего дня я рассказывал только Меламори, потому что был уверен: она не удивится, что я откуда-то знаю про нейросети, про белый Вольво S90 с аккуратными черными зеркалами-ушками, как играть саундтрэк из мультфильма «Frozen», который никогда в жизни не смотрел, и про то, что на электрогитаре первой рвётся именно четвёртая струна, самая тонкая из тех, что без оплётки, и подробно помнил всю жизнь, с раннего детства, одной девчонки, которой снился белый город. Того, её, Шурфа тоже больше не было. Остался дом, где никто не живёт — полагаю, местные ещё долго будут проходить всегда мимо, будто не замечая, и в планы по сносу по каким-то загадочным стечениям обстоятельств он не попадёт ещё не один десяток лет.       — Попытки всерьёз задуматься о связи тебя и той девушки по имени Максин почти вызывают у меня головную боль.       — Неужели до сих пор?       Шурф возражающе дёрнул бровью:       — Знакомство с тобой изменило мою жизнь кардинально и нетипично резко. Истиной на службе Тайного Сыска я становился лет пятьдесят, а Великим Магистром, практикующим Истинную магию, стал за каких-то жалких десять.       — Каких-то жалких, ну да, — улыбнулся я. — Да теперь в любом случае уже неважно, как я был с ней связан… Если так многих из тех, кто мне приснился, не стало, то непонятно, что вообще осталось.       — Напоминаю, что остался Мир, который имеет шансы на существование. Объясни мне, Макс, как тот город вообще оказался в твоём сне? Почему ты попал туда, если должен был всего лишь заснуть?       Я хмыкнул — если бы у меня был точный и однозначно правильный ответ!       — Может быть, потому что заснул достаточно крепко, чтобы забыть про Макса из Ехо и суметь побыть кем-то немного другим? Белый город привык приходить во сне, вот и пришёл.       — Если это тебе чем-нибудь поможет, — посерьёзнел Шурф, — он показался мне красивым, но не слишком привлекательным.       — Угу… Он постепенно разрушается без меня. Я надеялся, что ему хватит сил держаться хотя бы на минимуме, но, видишь, не хватает, так что он зажадничал, как только я там объявился. Так что да, там не слишком приятно находиться — никому, кроме меня, да и мне тоже не особо, потому что я чувствую, как он пытается меня очаровать, лишь бы задержать подольше. Но тут такое, выбора у него нет. Городам из снов особо не к кому обратиться.       И к тому же я чувствовал к этому городу благодарность, он помог мне в чём-то разобраться — ну хотя бы пытался. Я попал туда, переживая не столько о нападении на Гурига, в которое моё сердце не верило, сколько о чём-то своём: Шурф в меня влюблён? а что я могу сделать? ответить на его чувства? а я вообще могу ответить на чувства мужчины? и как это будет? а что бы я чувствовал, если бы влюбился безответно? а если ответно?.. И вот.       Только человека, в которого я влюбился, больше не было, и, несмотря на мои попытки его перехитрить, не было никогда. Май Ат стёр своё существование вместе со всеми ипостасями, до которых сумел дотянуться.       В опустошённости и маете я провёл лето — до начала осени.              Всё это время корабль Тайлоха Тулорика не покидал пристани Ехо — равно как и ни один другой корабль. Хоть Хурон и оставался спокойным, океан не унимался ни на день, и кроме того, почти ни единого дня за всё лето не обошлось без дождя.       Базилио тосковала без профессора Камалкони — то есть Его Величества Гурига, который совсем перестал приходить в гости и лишь однажды, в пасмурный, но сухой по новым меркам день, заглянул, погружённый в собственные мысли, и проиграл три партии «Злика-и-злака» подряд. Я к нему не лез. Мне и своих мыслей хватало выше крыши, но Базилио, непосредственная душа, пожаловалась, что за окном совсем не видно солнца.       — Продолжительный мелкий дождь полезен для урожая многих основных культур, — выдал наш гость как-то равнодушно, очевидно, уже далеко не в первый раз.       А перед тем как уходить, он заглянул ко мне на крышу. Я достал для него какой-то ерунды из Щели между Мирами, он дежурно осведомился, как дела у Тайного Сыска. А потом неожиданно спросил, наклоняя то в одну, то в другую сторону стакан, кажется, из школьной столовой:       — Бывает ли у вас такое, сэр Макс, что вам тошно от чего-то и из-за этого становится тошно от себя самого?       — Я стараюсь убедить себя, что мне всего лишь скучно, — признался я.       Мы обменялись взглядами чужаков, которые ничем не могут друг другу помочь, и он, так и не сделав ни глотка, ушёл. Это был его единственный визит за лето.       Зато Меламори заглядывала почти ежедневно. На самом деле в Мохнатом Доме она проводила даже больше времени, чем на корабле. И в её компании я не то что старался держаться молодцом — я и становился молодцом, настолько героическим, что даже осиливал выбросить из головы все терзающие меня глупости.       Но иногда они всё-таки просачивались даже в наши с ней разговоры.       — Готова констатировать, что Тайлох окончательно одичал, — басовито вздохнул мой восхитительный парень. — Пошла двенадцатая ночь, как он даже в трактир со мной не выходит.       Обычно королевские слуги приносили еду прямо на корабль — запасов у команды осталось впритык на обратную дорогу, арварошские деньги в Ехо были не в ходу, а интереса к самому незнакомому магическому городу дружинники проявляли заметно меньше, чем их предводитель, которого к тому же там ещё и заколдовали непонятным для них образом. Но время от времени Меламори тайком, ночью, проводила Тайлоха в какой-нибудь не слишком популярный безлюдный трактир. Отправляться туда одному ему не было смысла — сам он не мог даже ткнуть пальцем в названия блюд из меню, а только ворваться на кухню и, пугая поваров, самостоятельно что-то добыть.       — Глядя на него, я как-то даже передумала и больше не жалею, что меня с вами не было, — покачала головой Меламори. — Тем более секретов мне и своих фамильных хватает, куда ещё и королевские. Да и буривухи, если честно… — она задумчиво оставила фразу незавершённой.       А у меня в очередной раз с недовольством мелькнуло в голове: не слишком ли сурово Гуриг защищает свои тайны? Должно быть, умение общаться с замками как-то связано с самой королевской властью, но всё же с Тайлохом, я уверен, случилось то, чего он не заслужил. С другой стороны, у него был выбор. Вот только понимал ли он, на что идёт, когда его делал? Если бы я мог… но я не мог, потому что в этой ситуации не решал ничего. И думать о Тайлохе становилось вдвойне неприятно.       — Ты чего, Макс? Всё в порядке?       — Да просто ворон считаю, — я попытался улыбнуться. И неожиданно для себя продолжил: — Я ведь убил Агату за то, что она так легко распоряжалась чужими жизнями.       Меламори удивлённо посерьёзнела.       — А Марка — даже не подумал, — пожал плечами я.       — Ну да, — наклонила голову она. — Я тебе, беда моя, уже говорила, но ничего, буривухи постоянно повторяют, что повторять полезно. Если тебе сейчас больно, значит, ты любил на самом деле, вот и всё. И правильно делал.       А если б я хоть знать наверняка, кого именно любил! Май Ат, в отличие от самого белого города, был чистейшим порождением фантазии сэра Макса из Ехо, его подсознания, которое, вероятно, не слишком-то обрадовалось чужому колдовству, насильно погрузившему меня в сон. Всего лишь пробивающийся из запертой памяти образ того, кого я считал своей лучшей защитой и эффективным отрезвителем. Но всё же — другим порождениям моей фантазии ничто не мешало жить долгой и в целом не такой уж несчастной жизнью.       — Позволь мне, Макс, открыть тебе стра-а-ашную та-а-айну, — театрально протянула Меламори. — Чудится мне иногда-а-а, будто живу я уже не первую жи-и-изнь, и в глубине моих воспомина-аний, в тёмных безднах рассудка, как бы всплывают беспорядочные обрывки воспоминаний о про-ошлом… И в том прошлом, помнится, — её голос из загадочного и таинственного стал шутливым, — ты настойчиво за мной ухлёстывал, на прогулки, там, водил, шоколадки из-под подушки вытаскивал. Ты поухаживай за сэром Шурфом, сунь нос, посмотри вообще, что там окажется, за этой дверью. Открою тебе секрет, он против парней ничего не имеет.       Про этот секрет я, в общем-то, уже давно в курсе. Но пользоваться им было бы подло — если я по-настоящему чувствовал что-то к Маю Ату, а утешаться со своей потерей припёрся бы к Шурфу.       — Что ты там знаешь про его личную жизнь? Лавка сплетен начинает работу, — весело продолжала тем временем Меламори. — Не вот прям много знаю, но так, уши в своё время погрела. Ну что девушки у него были в обход Хельны, тебя, наверное, не удивит, изначально-то он вообще на стихах женился, это потом уже она ему понравилась. Но и парни тоже были. Бывший Мастер Преследования наш ему вроде нравился… А вообще если так подумать, никем из Ехо он особо не интересовался. Я вот сейчас поняла, что никогда не слышала ни от родственников, ни от знакомых, чтобы Шурф Лонли-Локли засветился у кого-то в любовниках. Так-то оно понятно, если порассуждать. Чтобы наши снобы вдруг воспылали страстью к Безумному Рыбнику — до такой степени налакаться, в Ордене, пожалуй, вина не хватит.       — А что, надо обязательно из снобов выбирать?       — Да нет… Просто сэра Шурфа пойди ещё чем-то заинтересуй… Симпатичная лавочница без дюжины образований — или лавочник, неважно — не его типаж. Вот из Гажина у него один парень был — любитель литературы, его с ним прям долго видели, года три, может быть… Обычно его романы куда быстрее заканчивались.              А под конец лета случилось то, чего я не ожидал.       — Ты не поверишь, кто пополнил ряды Младших Магистров Ордена Семилистника, — оповестил меня Шурф с удовлетворённой улыбкой сытого крокодила.       И я сначала не понял — а потом как понял!       — Дай-ка рискну! Сэр Глемба Унтогги внезапно осознал, что соскучился по орденской карьере, и решил-таки воспользоваться твоим предложением?       Мы ужинали в кабинете у Шурфа — вернее, он ужинал, а я кусочничал раз третий с недавнего начала того отрезка времени, который считаю днём. Трапеза проходила в атмосфере торжества. Блюда смотрелись достаточно изысканно, чтобы я начал опасаться, не примутся ли они сейчас передо мной раскланиваться, а у бутылки почему-то вовсе отсутствовало горлышко — так что наш стол украшал, строго говоря, цилиндр вина.       — Именно. Предлагаю выпить за это приятное событие.       Шурф обвёл ногтем верхнюю границу цилиндра, и стеклянный кружок послушно свалился на поднос. В мой бокал полилась струя матовой почти чёрной жидкости; Шурф действовал так аккуратно, что она даже не журчала.       — Поздравляю! Однако я уже думал, что ты спустил эту шутку с газетами на тормозах.       Он чуть поморщился:       — У меня не было доказательств, что подложный номер «Королевского голоса» произвёл и разослал именно он, и, возвращаясь к предполагаемому покушению на Гурига, в тот момент было несколько не до того, чтобы их искать. А когда я немного освободился, сэр Унтогги уже бежал из Ехо. Тем не менее долго он за его пределами не протянул.       — А теперь у тебя появились доказательства?       — Сказать по правде, не совсем. Но я вспомнил о том, что быть Великим Магистром иногда весьма приятно.       Шурф откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня с лёгкой довольной улыбкой. Вот так вот — поставив локоть на подоконник, наклонив голову набок и подпирая скулу большим пальцем. И меня как будто прострелило.       — Я послал Младших Магистров на поиски, когда Коба прислал мне зов, что нищие видели его в Ехо, а потом навестил заброшенный дом, где он прятался, наконец-то применил на практике одно достаточно любопытное заклинание словоохотливости, которое нашёл в библиотеке, и в конце концов сделал сэру Унтогги предложение, от которого невозможно отказаться. И считаю, что выступил в его интересах, потому что услышал более чем достаточно для такого срока в Холоми, который не обрадует ни одного колдуна старой закалки.       Боюсь, сам ответ на вопрос я более или менее пропустил мимо ушей — сходство было разительным, не оторвать глаз, и моё сердце неслось вскачь, потому что одна простая истина стала вдруг очевидной. Это понимал Мар, с первого взгляда поняла Максин. Странно, что я теперь так долго тупил. Шурф и был Маем Атом. Потому что Май Ат и был Шурфом. Ладно, моим представлением о Шурфе, но сути это не меняет. В моём случае – точно.       Он смотрел на меня вопросительно:       — Мне, разумеется, льстит выражение твоего лица, но не думал, что тебя так удивит эта история.       — Шурф, скажи.       После всего случившегося не спросить — это совсем уже. Но почему-то слова опять не желали покидать уютное убежище моей черепушки и отправляться наружу. Может, потому что вместо тоски по несбыточному я внезапно имел дело с реальным живым… не просто человеком. И ставки мигом взлетели до небес.       — Спроси.       И гораздо тише закончил, скорее утверждая, чем спрашивая:       — Я ведь тебе нравлюсь?..       Он выпрямился, будто бы в некотором удивлении, и с лёгкостью, для меня неожиданной, словно говорил о чём-то само собой разумеющемся, признал:       — Ну да.       Сердце застучало ещё чаще, и я почувствовал в ладонях жар. Какая-то граница только что осталась не впереди, а у меня за спиной.       Шурф продолжил:       — Ты спросил об этом так, будто узнал только сейчас. Я думал, ты целенаправленно избегаешь этой темы, поэтому тоже её не поднимал.       — А я… и не знаю, что сказать.       — Тебе не обязательно начинать говорить что-то сейчас, — благосклонно разрешил он. — Однако! Если бы я знал, что твоя способность к эмпатии так долго хранила мои ощущения в тайне от тебя, то даже получил бы от этого некоторое удовольствие.       — Правда?..       — Приятно иметь незначительные секреты, — пожал он плечами. И вдруг с любопытством в глазах подвинул ко мне тарелку чем-то вроде мелких полупрозрачных камушков: — Попробуй рунгские глазки. Понравится?       Раздумывая над ответом и пытаясь как-то устаканить собственные переживания, я сунул рот зеленоватый шарик — к счастью, на глаза не похожий, во всяком случае, человеческие. И был вынужден признать, что понравилось. Шарик оказался сочной ягодой, сладкой в меру, именно настолько, как я люблю, и освежающе ароматной.       — В Иафахе прекрасные повара. Это одно из тех непростых в приготовлении блюд, которые подстраивают свой вкус под пожелания или предпочтения того, кто берёт их в руки. Моя версия рунгских глазков тебя, вероятно, не слишком впечатлит, сегодня они сладко-солёные и острые.       — Да? А у меня просто сочные и сладкие, как виноград без кожицы, только лучше, — отозвался я.       — Ты имеешь в виду виноград с твоей родины?       — Этот самый.       — Мне помнится, он был достаточно приятным на вкус.       — Да уж не кеттарийское сало.       И этот коварный плут (сказал бы мне кто-нибудь пару лет назад, что я назову так Шурфа!) довольно улыбнулся:       — Дай попробовать.              На этом мы и застряли.       Прошло уже три дня, как я не виделся и не говорил с Шурфом. Это вообще не то чтобы событие. Так оно обычно и бывает. Просто эти конкретные три дня я думал, думал, вертел всякое в голове и ничего не мог ни понять, ни решить.       С самого момента моего осознания, что быть влюблённым в Мая Ата — это то же самое, что быть влюблённым в Шурфа, я потерял уверенность в том, что влюблён. Всё лето меня грызла тоска — но в тот вечер она будто испарилась, словно и не было вообще, а были только сплошные неуверенности и неопределённости.       Во-первых, возвращаясь к вопросу, который уже всю плешь мне проел и истоптал все мозоли: так нравятся мне парни как таковые или нет? Или вот даже поставим вопрос ребром, в его топорном и честном виде: смогу я переспать вот прям с настоящим волосатым мужиком с волосатой задницей, а не милой любимой Меламори в теле культуриста? И если смогу — что тогда почувствую? То, что в парня можно влюбиться, я усвоил, спасибо заклинанию Джуффина. И что мужские тела не вызывают у меня отторжения, если я девушка, тоже как-то, спасибо ему же, смирился (чёрт, я отлично помнил, как выглядел без брюк тот Шурф, все самые конкретные его части тела). И когда я своей рукой протянул этот грешный глазок Шурфу, и как он аккуратно коснулся его кончиком языка, оценил, перехватил губами и раскусил, пока вкус не успел смениться… Я не могу разложить по полочкам и обвешать ярлыками все свои чувства в тот момент. Шурф с довольной улыбкой констатировал: «Неплохо», — и больше за всю встречу ни словом, ни делом не выдал ничего, что хоть как-то касалось бы его чувств ко мне. Почему? Уловил мою скованность? Значит, я всё-таки был скован? А что, если я могу влюбиться, но мне не понравится с ним спать?       Меламори сказала, что роман Шурфа в три года был самым длинным. Что мы будем делать дальше, когда и если чувства пройдут, а мы — останемся? Это же Шурф. Это же сто лет в Ехо, которых я всей душой желаю. С кем другим я бы бросился в омут с головой, и будь что будет, но вот ставить под угрозу дружбу с Шурфом просто не могу, ни под малейшую. Нет у меня такой роскоши. Из всех моих любовных отношений только единственные закончились однажды дружбой — с Меламори. Теххи сбежала в город в горах, Агату можно не считать, а все девушки на моей исторической родине уходили некрасиво, пошло и окончательно.       А если я сам захочу всё прекратить? Если мне не понравится? И хуже всего — если мне не понравится втайне от себя самого? Потому что если Шурф будет счастлив, если я буду это видеть, у меня не хватит решимости сказать ему «Нет, извини, давай сделаем вид, что всего этого не было». Я долго могу мириться с какими-то некритичными неприятностями и делать вид, что их нет: со стыдом, с неоправданными ожиданиями, этим самым дискомфортом в разных смыслах. У меня в общем-то тридцать лет опыта. Но когда ты Вершитель, прятать от себя какие-то желания — и нежелания — попросту опасно. Я всегда получаю, что хочу, проблема лишь в том, что рано или поздно, так или иначе.              За окнами по-прежнему надоедал унылый дождь, время шло; сновидцы попадали в Ехо какими-то меланхоличными и задумчивыми, и в основном моя работа сводилась к тому, чтобы найти для них достаточно уединённых уголков, настраивающих на философский лад, или на крайний случай позвать на помощь сэра Абилата с его новой помощницей Айсой. Закрутившись в распорядке привычного, я вроде бы утопил свои сомнения в рутине — не разрешил их и к разговору о чувствах с Шурфом не возвращался, и он тоже не возвращался, и не делал в мою сторону никаких знаков, продолжал оставаться моим лучшим другом, каким был немало последних лет…       ...и в конце концов я услышал внутри себя что-то вроде возмущения: а чего это он не делает в мою сторону никаких знаков, если влюблён? Молодой человек, так не положено!       И до того преисполнился, что однажды спросил его, пока Базилио не было в гостиной:       — А если бы ты в самом деле затащил в Орден кого-то страшно полезного через постель? Что потом?       — Думаю, потом я бы узнал много любопытных секретов, — мечтательно улыбнулся Шурф, потягивая камру. — Если ты говоришь о в самом деле страшно полезных знакомствах.       Этого человека не исправить. И не нужно, всё-таки совершенство собственной персоной. Таким он мне и нравится.       — Ну в смысле а что было бы с тем парнем? — настойчиво переспросил я. А тот дёрнул бровью: мол, так это важно, чтобы он оказался именно парнем?       — Да ничего особенного. Какое-то время виделись бы изредка в какой-нибудь пустующей спальне. К этому человеку начали бы подлизываться послушники, а кто-то из Магистров — строить козни, вероятно, его бы это быстро утомило.       Ответ, надо полагать, основывался вполне на исторических событиях. И звучал даже немного скучно. И поэтому — лично для меня — стал заветным и желанным, тем самым, которого мне не хватало, ответом. Повседневность, обыденность — вот под каким углом я до сих пор не видел отношения с мужчиной. Точнее, видел со стороны, но не из своих глаз.       Потом вернулась Базилио с головоломкой собственного изобретения, которую обещала показать, и Тёмным Путём явился сэр Висталли, то есть Меламори, которая нежно обняла и чмокнула меня в знак приветствия, на чём Шурф задержал взгляд чуть дольше обычного, и мы слушали про то, что арварошцы чуть ли не со слезами в суровых глазах сбросили в жертву воде два костяных резака, с каждого борта корабля, чтобы утихомирить непогоду, но так и не утихомирили и не смогли отплыть, и что Тайлох почти перестал откликаться, когда его кто-то зовёт, а звала одна только Меламори, а дружинники только удивлялись, что он до сих пор не захотел умереть при таком-то проклятии, и обед пролетел незаметно; и остаток дня тоже пролетел незаметно; а поздно вечером я проводил Меламори обратно на корабль и осознал, что в Мохнатый Дом возвращаться не хочу. Какое-то время я топтался в порту, но унылое настроение матросов, с самой середины лета потерявших возможность отчалить от берегов Ехо, заглушало моё небольшое открытие сегодняшнего дня, и я отправился куда глаза глядят.              Вот сэр Макс. Всё это время он пытался перебороть себя, свой страх быть не таким, думал я, но забыл, что бороться вовсе не нужно. То есть не нужно — именно мне. Точно так же, как и нет необходимости непременно освободиться от власти сна, чтобы проснуться в «настоящей» реальности. Ведь моих правд — без счёта, на любой случай. Где-то как-то жил-был Макс, который не решался пригласить на свидание парня и мучился сомнениями, влюблён в него или нет. А потом он об этом забыл. И превратился в другого, в Макса, для которого в свиданиях с парнями нет ничего особенного, вот и всё. Этот Макс по-прежнему не знал, каково это — встречаться с мужчиной, будучи мужчиной. Но он куда-то шёл, ноги его куда-то вели, и он уповал на то, что рано или поздно они приведут его куда-нибудь туда, где найдутся ответы на какие-то его вопросы.       А затем ноги вывели его из портового района и привели в тот, что в общем-то по соседству. В Квартал Свиданий.       Я рассмеялся, когда понял, что по извилистым переулкам, перепрыгивая через заборы с помощью заклинаний, чтобы попасть на очередную заманчивую тропинку за заброшенным домом, заявился именно сюда, на этот мозаичный тротуар, к домам по обе стороны вроде бы разным, но почему-то похожим. И удивительно — у меня в кармане завалялось, помимо невесть откуда взявшейся мелочи, ровно две короны, всего две монетки, я ведь вышел в домашнем лоохи, только Меламори проводить. Две короны! Ищущий платит за двоих. То что надо. Ждать, пока кто-то найдёт меня сам, я в любом случае не собирался.       Да я и спать, если уж на то пошло, ни с кем не собирался. Сэру Максу, каким он сейчас являлся, было просто любопытно, и он знал неплохой способ удовлетворить любопытство — спросить. Спросить кого-нибудь опытного, как они вообще там? Какие у них проблемы? Чего ждать? Наверняка ведь на весь Квартал во всех его Домах Свиданий найдётся хоть один парень, который пришёл тоже не затем, чтобы с кем-то переспать.       Я прошёлся вдоль улицы и понял, что один вход кажется мне настойчиво привлекательнее других. Отдал хозяйке плату — при виде меня она не выказала ни капли удивления, хотя в этом Доме Ищущими были в основном женщины — и вытянул себе красивый миниатюрный номерок из того же материала, что и самопишущие таблички: ноль. Ноль, удивлённо повторил я про себя, посторонившись, чтобы не мешать вошедшей вслед за мной леди у вазы с жетонами. Значит, не в эту ночь, иди домой, парень. И я уже собирался с некоторым разочарованием закинуть номерок обратно в тёмное горлышко вазы, как почувствовал подушечкой пальца едва заметную впадинку. Поднёс ближе к глазам — так и есть. Двенадцать. В Угуланде считают дюжинами, поэтому местный аналог десятки — это двенадцать. После нуля когда-то красовался символ, теперь стёршийся от времени. Если быть точнее, то, конечно, перед нулём, просто я держал жетон вверх ногами.       Что ж, вот и дверь во внутреннее помещение.       Коридор, по которому требовалось пройти, был отгорожен полупрозрачной вуалью: я видел, что за ней кто-то был, люди в широких креслах, разделённых перегородками, — но не видел, кто именно.       Один, два, три… Замедлив шаг, я дошёл до двенадцатого кресла и ненадолго замер. Здесь меня нагнало куда-то задевавшееся волнение, сердце остро стукнуло, и я заколебался: может, всё-таки не стоит? Сделаем вид, что там был ноль. Никто за вуалью не увидит, что это именно ты засмущался и свалил из коридора, или уходи прямо Тёмным Путём, к таким колдунам вообще никаких вопросов. Потому что удача удачей, но кто вообще-то в здравом уме придёт в Квартал Свиданий ждать компанию на ночь ради приятной беседы по душам?       А потом я напомнил себе: Макс, для тебя, дорогуша, это ведь ничего особенного. И потянул руку к вуали.       Перед моими пальцами сплошная завеса вдруг разделилась на две половины, как занавески, а номерок со сладким ароматом испарился из ладони — видимо, вернулся в вазу. И ещё прежде чем я отодвинул одну длинную лёгкую ткань, в груди шевельнулось какое-то предчувствие. А когда я заглянул в образовавшуюся щель, время словно на секунду замерло, плеснулось в своём вечном русле — и снова потекло вперёд. Я молчал.       Мужчина в кресле спал: видимо, ждал уже довольно долго. Не так крепко, как ночью в кровати, но всё-таки, может быть, даже видел какой-то сон. Он был в зрелых годах, ухоженный, даже подготовившийся к визиту сюда, но так, на скорую руку. Он ведь не верил всерьёз, что кому-то попадётся его номер. Я уже знал о нём это — и многое другое. Он просто пришёл в Дом Свиданий (именно этот, потому что здесь самые удобные кресла, и в них можно сидеть хоть всю ночь и дремать), как приходил и раньше. Чтобы в очередной раз дать себе убедиться: того, кого ему хочется встретить, не существует. Может быть, чтобы провести ночь в обществе людей, ведь там, за перегородками, слева и справа, тоже люди, и здесь, в коридоре, тоже люди, которые приходят и уходят, и это естественное течение жизни, и хорошо уже то, что можно его наблюдать: естественное, мирное течение жизни. Он был не молодым, этот человек, где-то ровесником Шурфа, и поэтому умел ценить спокойную и безопасную повседневность. И ещё он был на Шурфа похож. Не точь-в-точь, но достаточно, мне хватило. Такой же высокий, худощавый, с типичными острыми чертами лица и какой-то аристократической манерой сворачивать тюрбан безупречным образом.       Я молчал и не мог оторвать глаз — и пытался осознать, что ещё почувствовал в этом мимолётном всплеске. Да, он не верил, что кто-то придёт. Его не привлекали женщины, но и мужчины не все. Ему казалось, что таким, как он — состоятельным увлечённым магией колдунам, кому под триста (а уж тем более при его выдающихся магических способностях), — должны быть интересны хрупкие нежные цветы юности, молодые подающие надежду маги, которых полагается наставлять… Так должно быть, считал он, но так не было. Этот человек, с одного взгляда сбивший меня с толку, чертовски стеснялся того, что хотел побыть слабым и уязвимым с кем-то более сильным, убийственно могущественным, как бы отдаться на его волю, но без опасений. Он хотел прижиматься голым животом к животу и просто так, без предупреждения, положить ладонь на щёку или шею — по меркам мага Эпохи Орденов нечто невообразимое. Тут, в Ехо, — особенно его ровесники, особенно такие же отдавшие жизнь магии одиночки без семьи — привыкли не прикасаться друг другу сверх исключительно необходимого. Странно, что в Мире с такой вот историей живёт человек с такими вот желаниями? Не знаю. Я же в своём прошлом Мире тоже как-то жил. Тоже не находил себе места, а только способы смириться и ползти дальше…       Он проснулся от моего взгляда резко и в первый миг машинально напряг руки, будто приготовился колдовать, — но сразу осознал, где находится и что происходит. И что он дождался. Его глаза расширились, но, надо отдать ему должное, при таких вводных мой незнакомец держался молодцом.       Я улыбнулся:       — Хорошая ночь. Не откажетесь составить мне компанию сегодня?       На самом деле отказаться он не мог, раз уж пришёл именно сюда, но надо же как-то завести разговор.       Он принялся вставать, не сводя с меня глаз, и — я заметил, как изменился его взгляд — разглядел что-то такое, что его насторожило. То ли посмотрел как-то по-особому, то ли применил ещё чего-то из орденских приёмчиков. Впрочем, магия Квартала Свиданий в любом случае не дала бы нам причинить друг другу вред.       — Я абсолютно безопасен, обещаю, — подмигнул я.       Мои собственные волнения уже испарились. Дело даже не в том, что нет никакого смысла переживать в компании того, кто от тебя ничего не ждёт. Я просто ощутил, что эта история — моя. Ещё не известная мне до конца, но правильная и подходящая, до определённой степени привычная, пусть даже меня и занесло в Квартал Свиданий всего второй в жизни раз.       Он резко выпрямился до конца и несколько секунд молча смотрел на меня в ответ. После чего как-то смущённо кашлянул:       — На вашем месте я был бы осторожнее. При вашей силе обещания могут начать исполняться сами по себе.       — При моей силе я вполне могу позволить себе побыть безопасным, — усмехнулся я.       Этот переоценивающий свою взрослость парень казался мне каким-то беззащитным — то ли по сравнению со мной таким и был, то ли принял осознанное решение не готовить на всякий случай никаких заклинаний. Орденские привычки заставляли его держаться невозмутимо, но то, что именно я существую, и именно пришёл, и именно к нему — насмешливой прихотью судьбы перевернуло его мир вверх тормашками. А воспитание требовало продолжать уверенно стоять на ногах.       — Ко мне или к вам? — всё-таки взял он себя в руки. — Или снять номер?       — К себе, пожалуй, не хочу, чего я там не видел. М-м, от остальных вариантов отказываться не стану, но имейте в виду, что у вас есть шанс за секунду переместиться в любую точку Мира. За его пределы, пожалуй, не в этот раз… Желательно только, чтобы поблизости никого не было. И не нарушать никакие законы, я обещал бабушке обходиться без дипломатических скандалов.       — Ваша бабушка — мудрая женщина, — отозвался этот мастер самообладания. По выражению его лица было очевидно: он сразу понял, что речь о Тёмном Пути. Теперь, впрочем, талантливая пошла молодёжь… Он считал меня совсем молодым. Впрочем, сообщи я ему свой подлинный возраст, не поверил бы. Ну, в первые пару секунд. — Временами я бываю на Ичичиме — это крошечный остров, удалённый от северного берега Ташера миль на тридцать. Он и в принципе безлюден, но в это время года там не встретишь ни единой живой души из-за частых дождей. Сожалею, что не могу порекомендовать вам ничего более подходящего прямо сейчас, но, впрочем, вполне возможно, что нам повезёт и мы попадём в просвет, к тому же, там прекрасный океан…       Ташер — не самый ближний сосед Соединённого Королевства, и кто-нибудь другой, верю, не пренебрёг бы возможностью проверить моё обещание на деле. Тёмным Путём в любую точку Мира! Это вам не на потолке стоять. Но этот парень не преследовал цели меня проверить. Мою силу он чувствовал и так — и, бедняга, внутренне погибал от смущения.       — Нам ли привыкать к дождям! Ичичим, вы говорите… Можно?       Я протянул ему руку, и этот любитель океанов, изо всех сил стараясь сохранять спокойный вид, протянул мне свою.              Однако, тут и впрямь было красиво, разбирается человек. К тому же солнце ещё не село — а лично мне неизвестен ни один закат над водой, который оказался бы уродливым. Мой спутник, которому полагалось пребывать в шоке от произошедшего, до какой-то степени в нём и пребывал, но вблизи воды как будто обрёл чуть больше уверенности.       — Сэр, заранее извините за личный вопрос, можете не отвечать, — я отпустил его руку, — но в каком Ордене вы состояли?       — Ах да, — он спохватился. — Рад назвать своё имя. Чента Наггои, некогда послушник Ордена Дырявой Чаши.       Я простонал: ну да, прекрасно, только этого совпадения мне ещё и не хватало! И кстати, странно, что всего лишь послушник. Сам источник моего удивления между тем обеспокоился:       — Вы испытываете неприязнь к этому Ордену? Даже если он чем-то досадил вам в прошлом, его давно распустили…       — Нет, — махнул я рукой. — Никакой неприязни. Только неискоренимую симпатию к его бывшим членам.       Мой новый знакомый сделал вид, что совсем не засмущался, а я продолжил:       — Вижу вас, как наяву, сэр Наггои. Я Макс, а с фамилией у варваров как-то не сложилось.       И всё же никогда не надоест смотреть на такие вот круглые глаза! Жаль только, что даже столь почтенного мэтра можно так запросто удивить одним моим именем. Или я всё-таки этим горжусь?.. В любом случае мучить своего спутника сомнениями в мои планы не входило, поэтому я уточнил просто на всякий случай:       — Тот самый сэр Макс из Тайного Сыска. Вот, глядите.       И я плюнул себе под ноги. Но безо всякого вреда для местного песка.       — Как сложно, однако, в вашем обществе разозлиться!       Тем не менее я всё же постарался, вспомнил… так, нет, выходку Мая Ата лучше не трогать, это просто отобьёт мне всё настроение. А, вот: как не мог нормально выпрямиться или приходилось дышать через маску с хоботом, катать её на кольях поперёк бездонной ямы! Тут моя зашипевшая слюна послушно превратила отдельно взятый точечный кусочек пляжа в кусочек оплавленного стекла.       — Когда я не зол, то абсолютно безвреден, вы и сами видели.       — Вы хотели сказать, обманчиво кажетесь таковым, — улыбнулся господин Наггои.       На этих словах я приготовился щипать себя без всякой жалости. Если этот молодчик ещё и поправлять меня собирается, то, может, я всё-таки проснулся после своей отлучки где-то не там? Хотя всё, в общем-то, с ним понятно. Мне просто сделали комплимент.       — Я не собирался сомневаться в вашем представлении и без доказательств. Вижу вас, как наяву, сэр Макс. Эм, если вы отправились в Квартал Свиданий по служебной необходимости и вам нужна какая-нибудь информация…       — Я отправился в Квартал Свиданий, чтобы с кем-нибудь поговорить. Но когда увидел вас, то понял, что не только, — не стал скрывать я.       — Поговорить… — эхом отозвался мой новый знакомый, словно бы осознав что-то о себе самом. В его взгляде промелькнула разочарованная правота: мол, ну ты же знал, что такого мага, который захочет с тобой того же, чего и ты, не существует, даже всемогущий сэр Макс тут бессилен. Но желание пообщаться — это уже стоит ценить, как и естественное течение жизни…       И пока он не придумал себе что-то ещё, я его поцеловал.              Что я для себя подтвердил: тому, кто оказывается со мной в постели, абсолютно неизбежно должно быть хорошо. Тот факт, что роль постели исполняет влажный береговой песок, по сути ничего не меняет. Поковырявшись какое-то время в Щели между Мирами, я обеспечил нас парой состёгивающихся туристических мешков, которые мой свежеиспечённый приятель с трепетом ощупал изнутри и снаружи, и таким образом бытовая сторона вопроса оказалась налажена (да собственно, чем ещё я мог удивить подобного типа, кроме Истинной магии?); теперь же сэр Наггои, не то чтобы совсем обессилевший, как положено в дамских романах, но, скажем, не приходящий в ужас от идеи перевести дух, любовался на ночное море. Он сидел, накрыв спальником только ноги, и я подсел к нему, прислонился спиной к его плечу и запрокинул голову. Такая спонтанная близость его шокировала, я знаю — но именно этого шока он и желал последние, может, дюжину лет. Его плечо даже не напряглось, когда я опустился рядом.       Ну что, дорогой Макс, вот он, настоящий, как ты выражаешься, волосатый мужик. Давай, чувствуй что-нибудь, ради этого ж всё и затевалось. А я чувствовал только ласку прохладного зеленоватого света луны, совсем спокойные, по-ночному приглушённые звуки океана, и тепло, крепкие твёрдые кости плеча. Не хватало только… да, под спальником сойдёт. Не оглядываясь, я протянул одну сигарету себе за затылок.       — Это курят. Мне нравится, про вас ничего обещать не могу.       Чтобы поджечь сигарету, сэру Ченте Наггои (между прочим, послушнику!) вполне хватило сил даже в Ташере. Однако интересное знакомство… Почему он всё-таки не продвинулся в Ордене? Мой опыт, весьма скромный, правда, говорит о том, что люди с такими установками — по-настоящему наставлять новичков, а не избавляться от конкурентов под маской обучения — чаще встречаются среди избранников Истинной магии, чем адептов Очевидной. Что ж, как минимум Тёмным Путём сэр Наггои очевидно не брезгует. Жаль, что Джуффин его проглядел.       — Сэр Макс? — негромко окликнул мой спутник.       — Мгм?       — Как вы посмотрите на то, чтобы вернуться в Ехо? Я вовсе не предлагаю закончить эту ночь, просто…       Он замялся. Но мне было понятно и так: просто он хотел оказаться со мной у Сердца Мира. Нет, он не стал бы открыто просить меня даже камру вместе сварить, что уж там говорить о чудесах, которые мне приписывают столичные газеты, — но отчаянно желал дать себе хотя бы шанс, вдруг я по какой-то причине сам захочу колдовать, сэр Макс ведь необъяснимый чудак.       — Просто на этом песке с камнями уже невозможно, — проворчал я, туша окурок. — Это я хорошо устроился, а вы на нём лежите, такая тонкая подстилка вообще не в счёт. Конечно, давайте вернёмся, хорошая идея. Только в Мохнатый Дом меня не тянет, поэтому если у вас нет на примете какого-нибудь не слишком занятого жилья, то мы окажемся в моей старой квартире, а там даже кошкам развернуться негде. Это не преувеличение, имейте в виду.       — У меня дома совершенно пусто, — судя по голосу, сэр Наггои легко улыбнулся. — Слуги ночуют у себя.       И у этого слуги, качнул я головой. Элитный Орден Золотого Дуршлага Фаберже, тоже мне…              Вот только в самом деле — чем я могу осознанно и целенаправленно удивить колдуна, у которого примерно на два века больше опыта в магии, чем у меня?       Да, не тот вопрос, которым принято задаваться, когда идёшь в Квартал Свиданий понять что-то о себе. Но то, что я понял, — это только для меня. Лично и исключительно. Про некоторые подробности у такого замшелого консерватора, как я, есть привычка не говорить, и сейчас не собираюсь начинать. Имеются вещи и поинтереснее. Меня вот, к примеру, интересовало: случайно что-нибудь отчебучить — это всегда пожалуйста, не проблема, а как взять и на ровном месте удивить кого-то специально? Мимо проходящих тараканов могу истреблять, конечно, вроде как школьные годы воспитали во мне полезный навык прицельно плеваться, — но и тех только на кухне, а никак не в чужой голове, со своей бы разобраться. К счастью, время подумать у меня имелось: двум людям, встретившимся в квартале Свиданий, обычно есть чем заняться.       — Чертовски хочу пить, — признался я, когда мы сделали перерыв.       — Подождите минуту, — сэр Наггои, разминая спину, поднялся и набросил на плечи какую-то мантию. — Что-нибудь перекусить?       А ведь прекрасно видел, что я таскаю всякую гадость откуда ни возьмись — вот даже не знаю, как он себе это объяснил. Тем не менее просить меня повторить этот фокус не собирался. Как там? «Сами предложат и сами всё дадут»? Дадут-дадут, не вопрос — если прождать дюжину лет. Эх, талантливые гордецы, вот и сидите с такими убеждениями в послушниках!       — Перекусить… — мечтательно задумался я. И тут мою гениальную голову осенило — говорю же, с ней ещё разбираться и разбираться. — Сэр Наггои, а у вас, случайно, не осталось дырявой чаши?       — Осталась. Я стараюсь не злоупотреблять её использованием, и на этот ритуал действует разрешение ещё предыдущего Великого Магистра… — тот чуть настороженно замер по пути к двери.       — Да я не об этом. Просто если она у вас осталась — не могли бы вы мне её одолжить на пару глотков? Я не обучался в Ордене, но один друг иногда позволяет мне выпить из его чаши.       Судя по реакции хозяина дома, моё заявление вполне тянуло на небольшое чудо. И даже не знаю, что его удивило больше: мои неожиданные таланты или кто именно открыл их Миру.       — С вами делится чашей сэр Лонли-Локли?       Притворно взгрустнув, я покачал головой:       — Я, конечно, знал, что разбалтываю все секреты, когда бормочу во сне, но чтобы ещё и наяву…       Шутку сэр Наггои не понял, но на всякий случай пояснил:       — Вы какое-то время работали вместе в Тайном Сыске. Это всего лишь предположение, нельзя сказать, что я пристально следил за деятельностью сэра Лонли-Локли до тех пор, пока он не занял пост Великого Магистра — чему я, кстати, оглядываясь назад, рад, тут следует отдать должное Магистру Мони Маху, жизнь показала, что хотя бы преемника он выбрал достойно.       Такие откровения я упустить, конечно, не мог, поэтому сидел молчком, всем видом показывая заинтересованность.       — Тем не менее ничто не мешает быть хорошим управленцем, оставаясь человеком замкнутым. В Ордене, когда я знал его лично, опять же, не близко, сэр Лонли-Локли… — тут сэр Наггои сделал долгую задумчивую паузу, подбирая слова (и я его, честно сказать, понимаю), — никому не делал таких комплиментов.       — Так одолжить чашу — это комплимент?       — Зависит от того, что вкладывает в это хозяин. С таким же успехом вы можете дать или не дать кому-то выпить простой воды из вашей личной кружки. Предупреждая ваш вопрос, пользуйтесь сколько угодно.       Через некоторое время он вернулся в спальню с подносом, на котором среди прочего красовалась заветная чашка — такая же простая, как и у Шурфа — в компании чертовски дорогой бутылки вина. И я знаю, о чём говорю. Лёгкий, какой-то звонкий вкус «Звёздного света» даже неразборчивого меня приводит в восторг, так что я и сам охочусь за каждой бутылкой, закрывая глаза на любую цену. В общем, сэр Наггои явно не собирался экономить на нашей встрече.       Он щелчком пальцев откупорил тускло светящуюся бутылку, и на его немой вопрос я ответил пригласительным жестом: после хозяина.       — Может быть, сделать такую же для вас? — осведомился тот, привычно наливая вино в чашку без дна, как если бы у него в руке был самый обыкновенный бокал.       Я помотал головой:       — За предложение спасибо, но нет. Если вас это не смутит, я предпочту именно вашу.       Ту, которая давно запомнила, как из неё следует пить. Нет, я бы не пролил вино даже из сосуда, который прямо при мне слепили из глины безводной степи Пустых Земель, но с некоторыми вещами у меня как будто складываются особые отношения.       — Приятные ощущения, — улыбнулся сэр Наггои, протягивая мне опустевшую чашку вместе с бутылкой. И снова рассмешил меня этими круглыми глазами. Ну да, не выливается, такое дело, непонятен Мир.       Вообще обычно мне хватает пары глотков, но тут я разошёлся и налил до половины. Чудовищно вкусное всё-таки вино! И жизнь восхитительна! И все мои проблемы яйца выеденного не стоят, и проблемы этого милого скромняги — тоже! Сила бурлила в моих руках.       К счастью, я уже был взрослый, опытный и наученный жизнью — вернее, гораздо более взрослыми и опытными колдунами — что мощь эта по большей части иллюзорна. И поэтому заставил свой хохочущий от счастья рассудок поумерить восторги и пошевелить тем, чем при всей моей нынешней энергичности шевелить в целом не хотелось, — извилинами.       Ну хорошо, так и быть, порассуждаем логически. Вот чего сэру Ченте Наггои для счастья надо? Силы, неистовой, умопомрачительной, но при этом заботливой и бережной. Я знаю только одно место, где именно таких ощущений насыпают во все карманы и за шиворот, и ещё с собой кулёк дают. Но если я сейчас сунусь к нему со своей Тёмной Стороной, это будет не то. Нет, такой колдун, конечно, от восторга обомлеет и всё такое, к гадалке не ходи. Но так и останется мучиться неизвестностью, где же пределы того могущества, которое он знал и будто бы понимал всю жизнь. Никто не мешает показать ему Истинную магию во всей красе — я почти уверен, что она его примет — только этот самородок ещё долго будет сомневаться, чем ради неё пожертвовал, что ждало его в конце пути. Лучше уж закрыть вопрос раз и навсегда (точнее, на прямо сейчас, пока не дорастёшь до того, чтобы переформулировать его для себя заново, по следам нового опыта). Сердце Мира — вот вершина могущества как его понимали Великие Магистры Орденов. Только оно не такое, как его представляют.       Встав, я осторожно оставил хрупкую чашечку на подносе — собственные руки казались мне ненормально сильными, будто я попал в Мир, где всё сделано из до полупрозрачности тонкой фольги — и с такой же аккуратностью обнял сэра Наггои за плечи. Он с удивлением посмотрел на мои ступни, которые не касались пола, но я покачал головой.       — Мы будем смотреть кое на что другое. Поинтереснее. — И тут же отбросил пафос в сторону: — Так, э, в какой там стороне Холоми?       Сэр Наггои вместе со мной развернулся от окна. Ну да, к Хурону.       Я сосредоточился. Где-то там, в скольких-то милях от нас — что-что, а ориентирование никогда не входило в число моих добродетелей — пульсировало и извергало силу Сердце Мира. Я протянул к нему руку: где-то там впереди, я знаю. И в ответ почувствовал на кончиках пальцев тепло. Будто до меня дотянулся неощутимый ветерок, искра от костра, не послание, а частичка самого костра: да, оно там. И я подался навстречу этому теплу — и вдруг увидел, что из моей ладони тянется куда-то в стену золотой луч. Впрочем, если присмотреться, то стен как будто и не было, всё это мелочи. Через них всё ярче проступало сокрушительное плещущее свечение, волны света настолько яркого, что я мог в нём раствориться. Очертания моей руки, ног, туловища — они тоже сияли всё ярче. Ничто, кроме света, не может слиться со светом. А моё тело будто превратилось в небесный фонарь, и глаза не видели уже ничего, кроме ослепительного пятна на горизонте.       И когда я сделал крошечный шаг к этому пятну — прямо передо мной будто из ниоткуда выскочила огромная чёрная Тень. Одна, безо всякого существа — но зато с двумя парами пронзительно-зелёных глаз, одна над другой. Тень двигалась беспощадно стремительно; передо мной она запрещающим знаком скрестила четыре свои руки и угрожающе вздыбилась так, что заслонила, как парус, часть света.       Я почему-то рассмеялся, отступая назад:       — Не беспокойтесь, мы только посмотреть. Дальше не пойдём. Хорошая ночь, кстати, я ужасно рад вас видеть.       Слова тоже превращались в свет, как только вылетали у меня изо рта.       Некоторое время Тень словно бы пристально изучала меня и того, кого я с собой привёл. Затем одна пара сверкающих глаз благодушно сузилась перевёрнутыми полумесяцами, а следом, словно бы послав мне напоследок некое предупреждение — и вторая. Тень обернулась гигантской кошкой и улеглась перед моими ногами: мол, трогать не буду, просто дремлю тут, но дальше хода нет. Четыре глаза без зрачков следили за мной узкими, незакрывающимися щёлочками.       — Ну вот, теперь вы видели Сердце Мира, — оповестил я своего спутника. — И ту, кто его стережёт. Можно заканчивать экскурсию, или вы ещё пофотографируете?       Хватка на моём плече усилилась как-то судорожно.       — Понял. Хватит так хватит.       И постепенно вокруг нас снова возникли стены, парки, лавки, трактиры… Мы стояли в спальне на втором этаже одного старого дома, который я, кстати, неоднократно видел во время своих прогулок по Ехо.       Сэр Наггои, бедняга, повернул ко мне голову в полном молчании, зато с более чем живописным выражением лица. Я ободряюще хлопнул его по плечу. И прежде чем осознал, какого чёрта натворил этим жестом, услышал у себя в голове знакомый голос:       «Ага. Вот ты, значит, где».       «Ну тут. Хорошей ночи, Джуффин».       «Да какая она, чиффам наизнанку под хвост, хорошая? Знаешь, как у старика башка трещит? Вот скажусь больным на дюжину дней, будешь вместо меня отчёты составлять. Что ты тогда будешь делать?»       «Кормить Куруша пирожными и рыдать, — честно прикинул я. — Ты же знаешь, я не приспособлен для отчётов. Мой организм — это машина, которая перерабатывает пирожки в жалобные мольбы. А за пирожками далеко ходить не надо. Представь, любому, кто придёт в Дом у Моста, придётся дюжину дней выслушивать мои стенания в ожидании твоего выздоровления. Ты думал, почему Кресло Безутешных так называется?»       Хоть Безмолвная речь обычно и не передаёт интонации, я буквально почувствовал, как Джуффин махнул рукой:       «Эх щёлкнуть бы сэра Шурфа по носу, научил тебя хлебать из этих грешных чашек. Ладно. Вот что, Макс! Моей больной голове поможет только хорошая погода, говорят, старикам полезен мягкий климат. Не могу больше жертвовать своими чувствительными костями ради плодородия основополагающих культур!»       «А я-то как дождь остановлю?»       Но на это Джуффин ответил только ехидное:       — «Отбой», — и исчез.       — Никакой личной жизни, — пожаловался я сэру Наггои, придирчиво осмотрел содержимое подноса, взял чашку — на этот раз самую обычную — и наконец-то попил.       До рассвета оставалось ещё несколько часов.              А утром я проснулся как-то неожиданно для самого себя, успев проспать совсем немного — и понял, что должен уйти. Что-то буквально тянуло меня прочь отсюда.       Человек, с которым я провёл эту ночь, спал. Ничто больше не должно было нас связывать. Я осторожно поднялся, стараясь его не будить, и собрал одежду. Спальники, захваченные с Ичичима, оставил — пусть развлекается попытками наколдовать что-то похожее, глядишь, случайно откроет для себя хотя бы небольшое окошко к настоящим чудесам. Если очень повезёт.       Я уже почти занёс ногу, чтобы уйти Тёмным Путём, как меня окликнули:       — Сэр Макс… Спасибо. Вы не представляете, что для меня сделали.       Он не открывал глаз, прощался со мной не глядя.       — И вам, сэр Наггои, — искренне поблагодарил я. — Вы для меня тоже.       Этот парень, о котором я, вероятно, скоро забуду так же, как забываю о всех мимолётных встречах, протянул руку в мою сторону, но не решился напоследок дотронуться. Я накрыл его ладонь своей и вдруг понял, что ещё мог — и должен был.       — Прозвучит странно, но оставьте вот это, пожалуйста, себе, — я накрыл его своим лоохи. — Маги, особенно сильные, в таком состоянии, как у вас сейчас, очень уязвимы.       И в последний миг, перед тем как уйти, я успел заметить его изумлённый взгляд.              Вечером я беззаботно отсыпался, потому что днём ноги безжалостно и прекрасно носили меня по городу: думаю я ими, это уже давно понятно, но и новый внутренний порядок окончательно принимаю, видимо, тоже ими. В общем, навестив несколько дюжин любимых переулков и перепробовав камру везде, где было по пути (только сад, где выступает Маленький оркестр, на всякий случай обошёл стороной: чего-чего, а переживаний мне и так хватало), я определил для себя, что жизнь восхитительна, да и этот мой новый знакомый, то есть Макс, гуляющий по Ехо в приподнятом настроении после приятной ночи, тоже вполне ничего. И гулять так вдвоём с Шурфом абсолютно точно окажется не хуже. С такими мыслями я вернулся в Мохнатый Дом и удовлетворённо отбыл в пространство снов.       Вот только не прошло по ощущениям и минуты (правда, за окном почему-то успело стемнеть), как меня разбудил самый суровый и безжалостный человек в Мире — мой лучший друг.       «Предлагаю тебе, — даже Безмолвную речь он умудрялся производить какую-то безальтернативную, — немедленно переместиться в мой кабинет».       «Спасибо за тёплое дружеское приглашение, — ответил я, постепенно мирясь с неизбежностью пробуждения. — А по какому поводу праздник?»       «Это я как раз буду счастлив узнать от тебя».       «Да? Ну тогда сегодня День Камры. Жди её уничтожителя в моём лице», — пригрозил я и, кое-как продрав глаза, поискав и не обнаружив вчерашнее лоохи, обиженно выудив из шкафа другое (и напялив его даже правильной стороной наружу), покинул свою милую уютную комнатку.       В кабинете Великого Магистра поджидало зрелище, сюрреалистическое даже по моим непритязательным стандартам: Шурф, пытаясь подавить улыбку, потягивал камру, а рядом с ним скромно приютился целый пригорок призрачных кошек с четырьмя глазами, которые вопросительно мяукали и переползали друг по другу. Расползтись кто куда им мешало обёрнутое вокруг коричневое лоохи. «Почти как у меня», — отметил я машинально. А потом дошло: не почти.       Отставив чашку на стол, Шурф молча вопросительно указал рукой на кошачью груду: мол, и что это? Вздохнув, я с раскаянием поскрёб затылок: мол, ну вот это самое.       — В последний раз когда я видел это лоохи, оно окружало сэра Ченту Наггои, — сообщил я. — Но я привык думать, что он человекоподобен.       Впрочем, леди Сотофа и на меня произвела неизгладимое впечатление, понимаю.       — За первые дни нашего знакомства я тоже привык думать, что ты человекоподобен, — отозвался Шурф с наигранной мрачностью, за которой, к своему сожалению, не мог спрятать очевидно выпирающее хорошее настроение, — и даже обладаешь близким к человеческому мышлением. С тех пор я неоднократно повторял себе не обманываться внешним сходством, но ты всё равно каждый раз находишь способ меня удивить. Макс! Ну скажи, что это такое?       — А что это, собственно, такое? — робко осведомился я.       — О, чудесно, что ты поинтересовался. Это, — он снова жестом указал на кучу зверья в неизвестно как не разошедшемся по швам лоохи, — последствия сна на Тёмной Стороне. Я бы сказал, что далеко не самые пугающие, прямо-таки удачно поправимые последствия. И тому, кто перед тобой, просто невероятно, сказочно повезло, что именно сегодня я повёл Младших Магистров на Тёмную Сторону, чего не делал уже четыре дюжины дней. Магистрам, впрочем, тоже сказочно повезло, они получили редчайшую возможность лицезреть, — снова жест в сторону зверей, виновато прижавших уши к пушистым головам, — последствия сна на Тёмной Стороне. Мне тоже в некотором смысле повезло, потому что такого трепетного внимания Магистров к своим словам я не наблюдал уже, если подумать, года три.       По крайней мере мне стала ясна причина улыбки, которую мой суровый друг никак не мог подавить. После такого визита некоторое время ещё и не сможет.       — И ты знаешь, как вернуть сэра Наггои в нормальный вид? — позволил я себе второй несмелый вопрос.       — Представь, за всю мою практику передо мной ни разу не вставала необходимость исправлять, — указательный жест на совсем уж сбившихся в виноватый клубок кошек, — последствия сна на Тёмной Стороне. Но как только я увидел это лоохи, то сразу понял, что знаю того, кто знает.       Я задумчиво потёр подбородок:       — Джуффина, что ли?       — Макс! — уже непритворно посерьёзнел Шурф, и я замахал руками.       — Ладно, ладно! Шутки в сторону, собрались, работаем. Но, может, в самом деле лучше позвать Джуффина? Я-то за всю мою практику тоже ни разу не сталкивался с необходимостью, — я тоже показал на острые мордочки, внимающие мне с напряжённым вниманием, — портить кому-то всё впечатление от первого знакомства с Тёмной Стороной.       — Ты напортачил — ты и разгребай, — склонил голову набок этот упрямец. — И можешь даже не объявлять меня тираном, просто раз уж ты ввёл человека в область Истинной магии, и при этом так недвусмысленно обозначил свою опеку, тебе и исправлять за ним ошибки. Потом, так и быть, я избавлю тебя от необходимости опекать его в дальнейшем. — Шурф так достоверно изобразил на лице смирение с ну просто немыслимыми уступками, что я сразу почувствовал себя каким-нибудь секретарём Канцелярии Забот о Делах Мира, который получил от Великого Магистра в восемнадцать с половиной раз меньше, чем пришёл требовать, и счёл полученное удачным исходом. — Ты говоришь, это сэр Чента Наггои? Из моего бывшего Ордена? Вплоть до сегодняшнего дня я жил с верой, что он отличался завидным благоразумием ещё тогда, когда мне было до этого далеко.       Кошки взглянули на Шурфа с неискренним раскаянием, для полноты которого не хватало только по украденной сосиске в зубах, и я понял, что нельзя дальше мучить — ни Шурфа, ни тем более котиков. И прищёлкнул пальцами левой руки. Уж не знаю, какими такими волшебными свойствами обладала моя мантия, но Смертного Шара хватило одного на всю ораву, зря я переживал. Призрачные звери преданно обратили ко мне морадшки.       — Сэр Наггои, вернитесь, пожалуйста, в тот вид, который был у вас до попадания на Тёмную Сторону. И от всех других изменений, кроме полезных, тоже избавьтесь. И освободитесь от моей власти.       — Хороший вечер, сэр Макс, — первым делом выдал этот удивительный тип. На нём действительно было моё лоохи — но поверх вполне осознанно и аккуратно надетого комплекта одежды. — Хороший вечер, сэр Лонли-Локли. Давно не виделись.       Теперь, когда стало можно сравнить, я заметил: не так-то они и похожи. Длина волос, разрез глаз, скулы — различий на самом деле насчитывалось немало. Но почему тогда ночью он так сильно напомнил мне Шурфа?       — Давно, — согласился тот. — Но теперь будем несколько чаще. Например, каждый день.       Мой недавний знакомый, который, кажется, собирался произнести какую-то подобающую случаю благодарственную речь, осёкся и с удивлением повернулся всем корпусом:       — Это приглашение в Орден?       — Поверьте, я бы хотел оставить вам выбор, — Шурф кивнул ему на свободное кресло, — и формально он у вас есть, но сэр Макс заставил вас познакомиться с такой областью магии, в которой вам бы лучше не оставаться без присмотра на первых порах.       — Никого не заставлял, — пробурчал я, придвигая себе камру.       — И, как видите, на его чувство ответственности лучше не полагаться, — вздохнул Шурф. — Его способ заботиться об открытых им талантах заключается в том, чтобы поместить их в какую-нибудь магическую организацию государственного уровня, причём в некоторых случаях он удовольствуется и Холоми. Вот скажи честно, Макс, где ты их берёшь?       — Организации? Это ты сам мне зов послал и грозно велел в неё явиться, ничего не знаю.       Шурф закатил глаза — надо полагать, решил, что толку от меня не добьёшься, и обратился к более осмысленному собеседнику.       — Я ведь правильно понимаю, что сегодня вы попали на Тёмную Сторону впервые, при этом в одиночку и самостоятельно?       — Честно говоря, это место не показалось мне тёмным, — признался сэр Наггои. — Да и скорее состоянием, чем местом.       Я чуть камрой не поперхнулся от такого заявления — сам-то долго пытался что-то разглядеть в черноте — и Шурф усмехнулся:       — Вот тебе пример хорошей стороны орденской подготовки. Но при таком понимании объясните мне, ради всех Магистров, что привело вас к решению так заснуть?       И я спросил одновременно с ним:       — Кстати, как так вышло, что вы остались всего лишь послушником?       — Да просто я как раз засыпал, когда это со мной случилось. Это произошло ещё утром. Я так и не понял, успел заснуть или ещё нет. Как вернуться в прежнее состояние, мне разобраться не удалось, и в результате я решил, что это всё-таки должен быть сон, а на крайний случай понадеялся на лоохи сэра Макса. Извините, что доставил вам столько хлопот, и спасибо за помощь.       — Лоохи обязательно оставьте при себе, а лучше носите пока ежедневно, — заметил Шурф. — А ещё лучше, Макс, отдай сэру Наггои что-нибудь, что можно носить под орденской мантией.       Не споря, я оторвал кусок ткани. Надо не забыть в таком вот виде и пойти обратно, пешком. Давно в Ехо не заводилось новой моды. Дня три уже.       — А продвинуться выше послушника я не стремился. Наверное, я недостаточно амбициозен. Борьба за положение меня скорее отталкивала, чем привлекала, а получать знания, хоть это и должно противоречить большинству орденских уставов, можно, оставаясь послушником. Было бы желание.       Шурф глянул на меня наставительно: вот с кого надо, мол, брать пример!       — Ну нет, на послушника не согласен, мне слишком не хватает хороших учителей. Надеюсь, это не сильно вас расстраивает.       — Откровенно говоря, совсем не расстраивает, — покачал головой сэр Наггои.              — Нет, серьёзно — как ты их находишь? — воскликнул Шурф, когда мы остались одни. — О том, делаешь ли ты это специально, чтобы прибавить мне работы, даже не спрашиваю. Я давно понял, что это одно из твоих наиболее искренних увлечений.       — По-моему, ты переоцениваешь мою способность подолгу увлекаться чем-то одним. Да вот познакомился по совпадению… Хотел что-то о себе понять.       — Понял? — Шурф скрестил руки на груди.       — Понял, — подтвердил я. — Что не помню, сколько у него волос.       Некоторое время Шурф внимательно меня изучал, после чего изрёк:       — Если это имеет для тебя принципиальное значение, пошли ему зов, я лично прослежу за тем, чтобы при пересчёте ты ничего не упустил.       Я на секунду завис — и рассмеялся громче, чем сам от себя ожидал, да просто расхохотался на весь Иафах. Мне и вправду было смешно: не из-за самой шутки, а из-за шутки Шурфа. За ту самую секунду паузы я не столько сообразил, сколько именно почувствовал: это имеет для меня значение — что пошутил именно Шурф. Меня как-то накрыло за раз всеми теми эмоциями, которых было не слышно за опасениями, тоской, скрытыми от друзей терзаниями, длившихся до конца лета. Надо же, столько времени маяться дурью и совсем забыть, что наступить на сердце — это лучшее, что один человек может сделать для другого. Я покачал головой, удивляясь собственной нерешительности. Нет, ставки не стали ни на грош ниже. Но я ведь удачливая тварь, м? Так что давай, Макс, пора, сказал я себе. И мысленно споткнулся: что, вот прямо после того, как этой же ночью занимался, кхм, самопознанием с другим парнем?       И, наверное, ничего бы так и не случилось, будь я кем-то иным. Или самим собой лет пятнадцать назад. Хотя разве это не то же самое, что быть иным? Может, я бы стыдливо скуксился и замял тему. Но пятнадцать лет назад я был, скажем прямо, завидным болваном. Поэтому нынешний я просто спросил себя же: а что, какой-нибудь очистительный пост надо пройти? и что изменится?       И всё же при всей решимости мои ладони вспотели.       — Помнишь, ты спрашивал ещё давно, что у меня случилось?       Я посерьёзнел так быстро, что Шурф, рассматривавший меня с интересом исследователя новых форм жизни, и сам пришёл в серьёзное расположение духа.       — Разумеется.       — В общем, я давно хочу кое-что делать, но на это страшно решиться.       — Если это опасно для жизни…       — Хорошая отмазка бы вышла, — перебил я. — Но нет. Разве что ты откусишь мне голову.       — Тогда чего ты боишься? — он сложил руки «замком». Между прочим, у него действительно красивые пальцы.       — Если я скажу тебе, чего именно боюсь, то это может и случиться.       Я будто бы держался неплохо, выдавал что-то осмысленное — но с каждой фразой, которая приближала меня к самому вопросу, чувствовал, как горло сжимается.       — Твои вершительские силы нечасто срабатывают так быстро, — Шурф приподнял бровь.       — Вершительские-то нет…       — Ты хотел, чтобы я помог тебе в поиске надёжных отговорок?       Он смотрел на меня с вниманием, склонив голову в белоснежном тюрбане чуть набок.       Моё сердце уже грохотало, как сумасшедшее. Надеюсь, он не слышал. Чёрт побери, у меня даже колени чуть не задрожали! Но я всё-таки спросил:       — Что будет, если я тебя поцелую?       Шурф снова приподнял брови и некоторое время медлил.       — Ты, конечно, существуешь для того, чтобы меня удивлять, но прежде чем я отвечу, будь добр, поясни. Потому что если ты считаешь, что за поцелуем со мной потенциально следует откусывание головы…       Я почувствовал, как моя напряжённая улыбка постепенно сползла. Он не понял. Или сделал вид, что не понял. И при всей своей якобы решимости я чертовски не подумал, а что тогда. В груди одновременно разливался холод и теплилась надежда: может, он не понял на самом деле? Мы ведь сидим тут в рабочем кабинете друг напротив друга через стол, ржём, людей спасаем — бывала в твоей жизни романтика и более отчётливая, дорогуша, и тогда всего-то и надо, что просто сказать яснее… Но если он просто сделал вид? Часть меня полагала, что отлично было бы смыться куда подальше и вообще как-нибудь переделать то, что я уже сделал.       Но пока я бешено вертел всё это в голове, а Шурф всё ещё заканчивал реплику — потому что всё это взорвалось у меня в сердце за какую-то секунду, не дольше — его взгляд, следящий за моим лицом, тоже изменился, и он так и не закончил. Вместо этого встал с каким-то непонятным, нечитаемым видом и выговорил совсем другим голосом:       — Подожди. Спроси ещё раз.       Подняв голову, я следил, внутренне мечась между жаром и морозом одновременно, как он подходит к моему креслу. Вот же… Я даже и не думал, что меня будет так колотить!       — Что будет, — с дрожью в голосе, но всё-таки повторил я, — если я тебя поцелую?       — Проверь.       Шурф стиснул мою руку, словно собираясь помочь мне подняться, — но меня на самом деле потряхивало, и он явно это почувствовал, и решительно опустился рядом с креслом на пол.       В самом деле, мысленно согласился я, в самом деле… Что — в самом деле? Моя способность соображать куда-то подевалась; что со мной происходило в тот момент, у меня лично описать не получается. Но я наконец-то целовал его. Нет — он первым поцеловал меня, а я сидел и едва мог двинуться. Да что со мной, в самом деле, творилось!       Впрочем, некоторые вещи и невозможно передать в тексте, можно только прожить.              Позднее, когда я будто в опьянении вернулся домой, оказалось, что в гостиной сидит профессор Камалкони. Довольная Базилио, разложив вокруг себя на диване какие-то справочники по топографии (откуда они только у нас взялись?), увлечённо крутила в руках простую на вид головоломку.       — Профессор утверждает, что её принципиально невозможно сложить правильно, — вдохновенно объяснила она мне, когда мы все поздоровались. — Но мне почему-то кажется, что можно. Слишком простая! Макс, ну посмотри! Как будто бы должно быть какое-то ужасно очевидное решение, но никто в упор его не видит…       Я заклинанием высушил промокшее лоохи. Да, действительно, этот набор соединённых друг с другом деталек выглядел прямо-таки детсадовским. Совершенно очевидным. Да дырку надо мной в небе, попросту банальным! Но всегда, когда меня поглощают забеги собственных тараканов в голове, я становлюсь слепым.       — Базилио, милая, — спросил я, — ты не будешь против, если я на какое-то время заберу твоего гостя? Кажется, мне есть что ему сказать о нерешаемых головоломках.       — И ты не хочешь, чтобы я подслушала ответ, пока сама не догадаюсь? — восторженно улыбнулась она. — Какой ты, Макс, всё-таки заботливый! Конечно, вы идите пока, а я ещё подумаю сама. Попросить слуг принести вам камры?       — Благодарю, но не нужно, — устало улыбнулся пожилой профессор. — Ладно, так и быть, разомну кости, поднимусь с вами.       И пока мы медленно и неэффективно преодолевали лестницу силами тех физических возможностей, которыми наделён для этого человек — раз ступенька, два ступенька — у меня в голове вертелось: ну как я сразу не понял? Это ж совсем слепым надо быть. Вот представим: я Гуриг. Со всеми вытекающими последствиями. И я лежу такой у себя в спальной, в постели. И тут передо мной из ниоткуда появляется роскошный парень чертовски арварошской внешности. И такой стоит и смотрит прямо на меня (а что ему ещё делать? он и сам, наверное, не особо понимал, что происходит). Потом оно, конечно, завертелось, но ведь была эта же грешная секунда.       — Так о чём вы хотели со мной поговорить, сэр Макс? — Гуриг вслед за мной высунулся в окно башни, и я помог ему подняться.       — Да так, — я улыбнулся, подставляя ладонь дождю. — Подумал, как же всё-таки здорово, что у нас с самого лета идёт дождь, обалдеть какие запасы пумбы накопятся в этом году. Великий Магистр, между прочим, назвал их стратегическими. Он имел в виду, что пумбу при желании можно запускать из бабума. А шторм, я думаю, полезен для урожая водорослей. Это ещё более стратегическое преимущество, непосредственно влияющее на придворную жизнь. Можно, например, ввести моду ходить по дворцу с водорослями на ушах…       Никогда не перестану изумляться воспитанию и сдержанности нашего монарха. Потому что в ответ на мою тираду он не велел меня казнить и даже не оставил меня в гордом одиночестве. А просто вздохнул:       — Не ожидал, что ещё и вы будете надо мной издеваться.       — Простите, — мне и впрямь стало стыдно. — На самом деле я хотел сказать совершенно другое. Но это меня не касается, поэтому мне неловко об этом говорить, вот я и пытаюсь спрятаться за шутками.       — Да не переживайте. В последнее время огромное количество людей пытаются поговорить со мной о том, что их не касается. Ваше участие ничего существенно не прибавит.       — Ладно, может, я хотя бы наговорю чего-то забавного. Просто подумал, если бы я вдруг совершенно случайно хотел кого-то испытать, чтобы он доказал, э, что-нибудь, то за столько времени я бы уже счёл, что он доказал.       — Что ж, это, конечно, прозвучало ободряюще, и не от вас первого, — без особого веселья ответил Гуриг, — тем не менее никто не подвергал никого испытаниям. Я ценю ваше беспокойство, и раз уж вы его проявляете, давайте говорить начистоту. Король не может сделать своим любовником варвара с Арвароха. И не хочет — высокопоставленного вождя иноземного народа, потому что этот прецедент неизбежно повлечет изменения в отношениях с другими главами государств и необходимость вежливо отказывать на десятки предложений о разнообразных династических связях, которые мне не нужны.       — И выпить какое-нибудь уандукское зелье Король тоже не хочет? — уточнил я. — Или он опасается отравления?       — Нет, дело не в этом, — он резко качнул головой. — К моим услугам, благо, целый Орден, в котором у меня нет повода сомневаться и мастера которого способны изготовить любые необходимые зелья. Я знаю, что от меня этого ждут — к тому выводу, что на моё желание справиться со своими чувствами самостоятельно в данном случае полагаться бесполезно, советники уже пришли. Я даже столкнулся с попыткой подлить мне это зелье в еду. Но скажите, сэр Макс, скажите именно как вы сам, такой, какой есть: может человеку раз в жизни опротиветь то, что он должен?       — Если бы меня вдруг по глупой случайности посадили на трон вместо вас, я бы не продержался и двух минут, — не стал скрывать я. — Но извините, вместо сочувствия я задам ещё один дурацкий вопрос. Можно?       — Хуже уже не будет, валяйте, — усмехнулся Гуриг.       — Допустим, если бы вы внезапно, ну вот так сложилась судьба, влюбились в Лаюки, могли бы сделать своей любовницей её?       Король посмотрел на меня с недоумением:       — В целом это вызвало бы ряд неудобств, с телохранителем удобнее оставаться друзьями, но никаких фундаментально неразрешимых препятствий к этому бы не… Сэр Макс!       Его словно прошибло молнией, честное слово. Какое-то время первая фигура всего нашего королевства в ошеломлении пялилась на меня, задержав дыхание, и я даже начал прикидывать: вдруг ему сейчас нужна помощь? Ну, какая-то вот в полном смысле первая? К счастью, наш монарх оказался милостив и со стоном (из чего я сделал вывод, что он всё-таки дышал) схватился за голову:       — Но тогда… Сэр Макс! Дырку надо мной в небе!       Небо резко потемнело, но какой-то привычный звук, так долго сливавшийся с прочими уличными звуками, вдруг пропал. На секунду я почувствовал себя глухим. Дождь кончился. Над Ехо стремительно густели непроницаемо-плотные, чёрные, как Тень у Сердца Мира, тучи.       Гуриг вдруг побежал обратно в сторону окна, но развернулся, в несколько шагов примчался и схватил меня за плечи:       — И если что-то пойдёт не так, делать телохранителя любовником я не обязан… И он тоже не обязан, если не захочет, но это уже совсем другое… Вы понимаете?! Нет, остановите меня, решения нельзя принимать в такой спешке, я определённо не учитываю всех нюансов… Но я и не смогу их учесть, — он снова взъерошил себе волосы, — не так уж и много нам известно об арварошских обычаях!       — Хотите долго и подробно обсуждать арварошские обычаи со специалистом? — предложил я. — В Тайном Сыске как раз есть один, точнее, одна.       — Да гори всё огнём, нет! Не хочу! — Никогда бы не подумал, что у нашего благоразумного Гурига могут быть такие дикие глаза. — Попробуем ваш способ с монеткой. Но на этот раз по-настоящему, я уже убедился, что ваша удача приводит к верным решениям. Сэр Макс, давайте, выберите любое число, один или два? — Он буквально впился в меня взглядом.       — Один, конечно же, — улыбнулся я.       — Переместите меня на корабль, — решительно ответил он.       Тучи окончательно затянули остатки света, но дождя не было.              Человек, который появился вместе со мной на палубе корабля из Арвароха, выглядел безобидным пожилым учёным, и пара дежуривших этой ночью дружинников подошла к нам с понятным удивлением. Меня, впрочем, уже знали.       — Проводите нас, пожалуйста, к сэру Тайлоху, — попросил я.       Здесь, на реке, было тихо, и палуба даже не качалась у нас под ногами. Бушевал только океан.       — Будет лучше, если вы заберёте его с собой, — ответил один из пары встретивших нас парней. — Из-за этого проклятья Тайлох Тулорик перестал быть арварошцем.       — Почему это? — удивился я.       — Он не умирает, — объяснил второй. И чуть заметно повёл подбородком, указывая на нос корабля.       Оказалось, что Тайлох стоял там, перегнувшись через борт и глядя на воду. Но наше приближение нельзя было не заметить, и он, как отшельник, которого отвлекают от медитации, повернул голову. Гуриг замер. Отсюда невозможно было различить выражение лица. Некоторое время ничего не происходило, а потом Тайлох опустился на одно колено. Неизвестно как — но в появившемся незнакомце он узнал того самого величайшего мужа величайшей земли, и Гуриг озадаченно сжал мой локоть. Однако никто другой, скорее всего, не заметил его секундного замешательства. Медленно заложив руки за спину, Гуриг приблизился к коленопреклонённой фигуре. Я последовал за ним.       — Сэр Тайлох. От имени Короля я уполномочен предложить вам службу среди королевских стражей. Вам придётся сменить страну, жить во дворце и быть готовым защищать Его Величество любой ценой. Взамен вы получите звание придворного Мастера и полную оплату стража. Нужно ли вам время на размышление?       Тайлох поднял голову. Я ожидал, что в его огромных светлых глазах будут чуждость и отрешение, но они казались ещё более живыми и пронзительными, чем прежде. Он хрипло выговорил одно из тех четырёх слов, которые были ему доступны:       — Нет.       Гуриг помедлил, прежде чем закончить:       — Согласитесь ли вы на это предложение?       — Да.       Стоп-стоп, не мог же этот дядька заплакать? Я с удивлением обернулся на Гурига, но тот — что, тоже?       Нет, холодная вода разбилась теперь и о моё лицо. На палубе корабля, на реке, на её берегах, во всём городе бушевал неукротимый ветер и сгонял тучи в ватаги, из-за чего самые тяжёлые капли полетели вниз, и там, наверху, между этими тучами полыхали молнии, и на землю обрушивался гром.       — Если у тебя когда-нибудь ещё в жизни хватит беспечности утверждать, что ты вовсе не увлекаешься тем, чтобы обеспечивать меня работой, а мне хватит наивности тебе поверить, напомни про сегодняшний день. Сегодня сто пятьдесят шестой день сто двадцать седьмого года Эпохи Кодекса, — сказал Шурф, снимая красивую резную крышку с блюда.       Я удивлённо поднял на него глаза: под крышкой красовались ломтики печёной пумбы.       — Год выдался исключительно урожайным, — с хорошо скрытой иронией прокомментировал Шурф. И, подцепив один ломтик в несвойственной для себя манере, прямо пальцами, протянул мне: — Вот, попробуй.       — Такое не люблю, — возмутился я.       — Пробуй-пробуй, — поторопил он.       — Ладно, ради тебя. Напомни мне, что я пошёл ради тебя на подвиг. Какой там сегодня день, ты говоришь?..       Состроив мученическое лицо, я откусил уголок от той дольки, которую он мне протягивал. И вдруг с изумлением понял, что вкус совсем не такой, как я ожидал. И вообще всё не такое, пумба настолько сочной не бывает, и такой с легчайшей кислинкой сладкой и ароматной, как зрелый южный виноград. Да это же те самые рунгские глазки! Только форму им почему-то придали в виде порезанной пумбы, а сверху ещё и подкрасили кремом. Теперь понятно, почему Шурф взялся за этот кусочек руками.       Я надкусил его ближе к середине и почти захватил губой кончик его пальца — но он внезапно его выпустил и, перегнувшись ко мне через угол стола, перехватил губами. Так вот в чём был план...       С ума сойти. Мы вот так вот запросто сидим и целуемся у него в кабинете. Жизнь полна неожиданностей, но можно верить, что они несут с собой счастье. Мир задумал против меня что-то прекрасное, а за углом подстерегают восхитительные чудеса.       — Так я обеспечил тебя работой поваром, что ли? — весело уточнил я, когда мы наконец оторвались друг от друга. — Это ты приготовил?       — Это приготовил я, но работа заключается не в этом. Приготовление блюд, Макс, меня расслабляет, а если я готовлю для тебя, то ещё и вдохновляет. Нет, я говорил про то, что собрал в библиотеке все знахарские труды о восстановлении утраченных свойств разума, чтобы понять, какие проблемы могут возникнуть, если неаккуратно вернуть человеку способность говорить. Пока в списке только болтливость и бессвязность речи, но я начал лишь утром.       — А! — озарило меня. — Гуриг попросил тебя вернуть речь Тайлоху?       — Ещё нет. Это было бы преждевременно, пост королевского телохранителя не даётся без определённого испытательного периода. Но я ожидаю, что рано или поздно он попросит. И к тому времени как раз надеюсь сформировать для себя достаточно полную картину.       За окнами кабинета уже не первый день светило яркое, не по-осеннему горячее солнце. Горожане, за лето уставшие от дождевиков и заклинаний, наслаждались неожиданно свалившимися на них жаркими днями.              Так вот и проходила осень.       Я рассказал Шурфу про Мая Ата — и остальное, о чём до сих пор умалчивал.       — Значит, больше всего я нравился тебе, пока оставался Истиной? — спросил он после некоторого размышления.       — Нет… Я без ума от всех твоих агрегатных состояний, — ответил я без утайки. — Просто именно Май Ат был моим главным защитником и здравым смыслом. А образом защитника для меня навсегда останется тот безупречный убийца, за чьей широкой спиной я прятался от опасностей. Это было неповторимо приятное ощущение…       Он обнял меня, прижал так крепко, что перехватило дух, и осведомился:       — Так мне всего лишь нужно носить Перчатки?       — Э, в смысле? — просипел я.       — Чтобы ты осознавал, что я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось. В этом Мире у меня нет дела важнее, Макс, и этого ничто не изменит.       — Нет, — я улыбнулся, по-прежнему пытаясь вдохнуть, — я знаю.       — По этой причине я не имею права рисковать отношениями с тобой. На моё счастье, испортить отношения с тобой весьма проблематично, иначе я не стал бы играть с бабумом и пробовать себя в роли твоего любовника.       Такого ответа я не ожидал. Да, это правда — когда меня поглощают собственные заморочки, я становлюсь чертовски слепым.       — Если желаешь, я пошлю зов Джуффину, и Перчатки будут у меня сегодня же вечером, — предложил Шурф.       — Не нужно. Дело не в Перчатках.       Я прижался лбом к его щеке, и мы долго простояли так, ничего не говоря. Но в конце концов в его компании мне никогда не надоест даже просто вот так вот молча стоять. Хотя на самом деле не совсем молча, потому что Шурф сказал:       — Однако у меня прибавился новый повод для гордости, раз ты в каждом Мире видел меня таким.       Потом, спустя не так много времени, я ещё раз наведался с Шурфом в Тот Город — пока я называю его Тот Город, потому что любой Мир имеет право на собственное имя, а не намёк на то, что он просто кому-то снится. Скорее всего, я так и буду приходить сюда время от времени, пока он не окрепнет и не заживёт самостоятельной жизнью. Вот только неудобно каждый раз пробираться через переделанный чулан в заброшенном доме. Как знать, может, Махи Аинти не откажется от того, что у Кеттари появится ещё один сосед?..       Меламори вернулась в Арварох, чем шокировала целый корабль ни в чём не повинных арварошских ребят — превратившись сначала в прелестную девушку (точнее, проснувшись в её теле), а затем в буривуха.       — Если по правде, буривухи потеряли интерес к Тайлоху, ещё когда над ним Шурф поколдовал. Я и так затянула с возвращением.       А перед этим, напоследок, пока мы ещё были одни в кабинете Мохнатого Дома, я сказал ей:       — Просто на всякий случай: я не буду против, если у тебя появится кто-то ещё. Но классный. Чтоб дух захватывало.       — Ой, хотела бы — тебя бы спрашивать не стала, — отмахнулась она широкой ещё атлетической ладонью.       А я что? Я так, сказал и сказал.       А когда парень говорит такое своей девушке, а потом, например, вечером того же дня отправляется на романтическую прогулку со своим другом, который по долгу службы опекает его случайного любовника — это далеко не все поймут. Мои бывшие соотечественники, думаю, не поймут. И поэтому ни о чём подобном я бы не стал рассказывать в книжке, которую издаст какое-нибудь издательство и прочитают какие-нибудь читатели. Как и не стал бы делиться подробностями о том, как кто кого поцеловал. Кроме того, в книжках всё должно оставаться простым, иметь понятный конец и не вызывать возмущения: вот очаровательный сэр Макс, весёлый бродяга, вот у него, как и положено, девушка, а вот лучший друг. Но жизнь сложнее любой из тех историй, которые я пробовал рассказать.       Для книжки я также не стал бы упоминать о Ченте Наггои — то есть не так, что второстепенный персонаж должен занимать в тексте пропорционально мало места и выполнять какую-то внятную функцию, а вообще не стал бы, чудес в моей жизни хватает, есть о чём рассказать и без него. В книжках так и не бывает, чтобы в последней главе как снег на голову падал новый персонаж и оттягивал на себя одеяло. А вот жизнь — не спрашивает, зачем это в моей судьбе такое знакомство. Оно просто происходит и приносит с собой историю. История Ченты Наггои мне, впрочем, нравится.       В последние годы я пытался как-то выразить эту сложность жизни, однако в итоге стал многословнее, упустил остроту и скорость слога. В моих книгах нет былого огня. А во мне… нет огня? Нет: просто нет того удивления, что было в самом начале. Многие вещи я научился принимать спокойнее и правильнее. Но это значит и скучнее. Так что не уверен, что у подробных объяснений есть какие-то преимущества перед многогранной простотой.       К счастью, события этого лета имеют право быть сложными во всей своей красе и незавершённости: я не знаю, что случится с моими отношениями с Шурфом, с Меламори. Меламори улетела на Арварох — и я не знаю, как со всем этим быть, не знаю простых ответов — и сказала на прощание лично Шурфу:       — Ты моё чудовище тут береги.       А он ответил:       — Ну ты-то должна понимать.       А она ответила:       — Ну я-то понимаю.       Если бы я выбирал к этому всему эпиграф, то остановился бы на словах Шурфа: «Но это твое сновидение. И теперь тебе снится, что я неожиданно стал твоим союзником в этой безумной затее». Не только потому, что так и есть, а в первую очередь потому что мы с ним однажды, тогда, умерли вместе.       Но эпиграфов выбирать не нужно. Всё слишком неопределённо. Я не знаю, что будет, когда истекут сто лет; какой окажется судьба Того Города — даже не знаю, выживет ли он после того, как я во сне превратил его в ветер, но с нетерпением жду момента, когда случайно подслушаю его название; я понятия не имею, что в конце концов представляла собой истинная природа Мая Ата, который сумел прорваться в Мир к Максин и которого я не спас, и почему два Мира могут быть так похожи, и в каких ещё Мирах я живу прямо сейчас, и откуда мне известно про белый Вольво с чёрными ушками и строчки из песни, которой я никогда не слышал: мы ничего не теряем, ведь мы ничего не имеем…       Моя жизнь словно бы свернула куда-то, куда никто не ждал. Я вышел за рамки себя, стал собой чуть в меньшей степени, собой, переписанным с ошибками. С того самого момента, как я задал Шурфу тот вопрос и перешёл какую-то границу — а может, раньше, или позже, не отвечаю за правильность даже такого простого факта. Может быть, я парадоксально рад, что всё оказалось так не похоже на простую сказку, где я непобедим и легко справляюсь с любой проблемой.       Сейчас я проговариваю это про себя и отдаю себе отчёт: эти заметки никогда не будут опубликованы. Кроме меня самого, никто о них не узнает, это не для текста. Это моя память, моё меняющееся «я» для меня. Я просто по привычке, ради тренировки, пытался формулировать то, что со мной происходило, — чаще прямо на бегу, фрагментами, даже не пытаясь связывать их вместе. Может, я неправ в том, что не пишу через силу, когда не хочу, а может, и прав. Пока мне хватает таких вот зарисовок, чтобы окончательно не растерять навык связывать слова. Так что никакой это не рассказ, а так. Осколки.