Шестерёнки

Любовь. Как можно вывести формулу любви, раскидать её по полочкам, разбить на составляющие, растерзать на куски чтобы разглядеть в микроскоп? Многие пытались, и даже сейчас большие, надутые умы Столицы ищут то, что может привести к такому удивительному чувству. Они сидят в своих лабораториях и пытаются дотянуться до того, что обходит стены их обиталищ за сотни шагов. За огромными, большими окнами не видно и проблеска прекрасного чувства ни ясным днём, ни яркой ночью. Что побуждает людей подаваться в фанатизм и открывать огромные кампании, в надежде, что это окупится? От чего хватаются за соломинку в огромном море сожалений и неудач? Право слово, не стоит утрировать — ибо кому-то действительно удаётся хотя бы показать макушку и взглянуть на испепеляющее солнце перед тем, как ослепнуть и пойти ко дну. О своём успехе авантюрист никому не расскажет, лишь прошепчет немыми губами кипе мертвецов на чёрном дне — у него получилось. И те ответят ему молчанием, что давит тяжелее любого морского давления, аж кости хрустят и сердце ноет. Танатика была тем самым морем, в котором бушуют шторма и тонут мореходцы. Один он, на гнилой посудине из былых надежд и ожиданий, продолжал плыть и смотреть, как одно судно за другим идёт ко дну. Грустный моряк, чей век отведен циферблатом на высокой мраморной стене. Обречённый, подошедший слишком близко к горизонту. Несчастный, не знающий того, что будет дальше. Его ждало просветление или врата в Тартар, так он думал, когда поднимал женщину на ноги в окружении сотен других учёных и старых, добрых друзей, в одной из больших, просторных аудиторий. Он даже помнит их лица, как на застывшей картинке. Его пальцы покоятся на лбу умершей, глаза её открываются и загораются светом. Они смотрят на него сверху вниз, как Верховные судья. Юля, которую было так сложно удивить, смотрела с животным страхом, прижав к красивым губам худощавую ладонь. Андрей, всегда горланящий на всё помещение, впал в гробовое молчание. Брат его Пётр, которому гроб всегда был милее кровати, загорелся на месте и топтал сапогами огоньки. И друг его Алексей, что смотрел на него со вселенской тоской и держался руками за поручни, что аж костяшки побелели. Знал ведь. Знал и слышал гудок степного, похоронного поезда. Словно наяву видел, как садят в гроб на колёсах. Можно ли сказать, что была доказана истина теории бессмертия, когда земли Столицы коснулись стёртые в кровь ноги? Изящной походкой больше нельзя было похвастаться, а каждый шаг в грязных туфлях давался с большим усердием. Целый год ушёл на то, чтобы по Земле не было так больно ходить, воздух не резал лёгкие, а гадкие словечки не травили измученный ум. Целый год, и Алексей его всё же не оставил. Стоит рядом в бирюзовом капюшоне и смотрит на то, что является источником ночных кошмаров друга его дражжайшего. Проснулся он этой ночью и напугал Алексея до скрепа в сердце. С тёплым одеялом поверх дрожащих коленок говорил, что видел, как небо рвётся на части и видно там лишь бездну. — Бездна выглядит совсем иначе, Алексей. Представляешь себе? Это не чёрная дыра и не сосущая воронка. — А что тогда? — Это квазар. Вспышка белого света. И барабанный рок. — Какой удивительный сон. Даже странный. И всё же, не это тебя напугало… — Алексей поджал губы, держа в руках недопитую чашку чая. В ней одиноко плавала долька лимона, такого редкого и дорогого цитруса. Особенно в данный период времени. — Нет? — Я на это надеюсь, Даниил. Квазар — это часть бытия. Оно тебя никогда не пугало. Ты себе его подчинял с самого дня, как мы с тобой познакомились. С чего бы тебе его бояться… Может, ты видел что-то ещё? — Что это такое, Алексей? Сеанс мозгоправа? — Даниил усмехнулся, убирая одеяло с коленок. Он коснулся стопами холодного деревянного пола. Часы на стене отбивают свой час. Едва перевалило за три часа ночи. Ему ещё спать и спать на этой кровати из гусиного пуха… — Ты никогда не выказывал к «мозгоправам» презрения. Похоже, твоё мнение поменялось на этот счёт, — Морозов брови поднял от слабого удивления. Обычно, Даниил любил поговорить о несуразице, которая как-то была связана с человеческой судьбой. Как вредные привычки говорили о трудном детстве, и как угрюмое выражение лица намекало на недалёкость собеседника. Умный человек всегда будет улыбаться, чтобы получить выгоду из любой ситуации. Алексей помнит, как последний раз видел, как Данковский искренне улыбается. У хирургического стола с мертвой женщиной, привязанной ремнями. — Изрядно мне мозги успели поправить в Городе за тот год, друг. Пустословие мне теперь без надобности. — Этот Город тебя всё так же мучает… Все соки из тебя высосал. — Что теперь говорить… Спасибо за чай, Алексей. Не буду больше тебя испытывать, попробую снова заснуть. Спокойной ночи. Данковский находился в доме Морозовых уже почти целую неделю, и всё ещё вел себя как гость, хотя кровать ему выделили одну из лучших, готовят горячие обеды. Револьвер даже вернули тут же. Ощущение создавал такое, что он не чувствует себя важнее в этом доме той же прислуги, хотя старым привычкам не изменяет — пьёт чай, оттопырив мизинец, каждое утро прихорашивается у зеркала и скрашивает компанию Алексею на небольших чаепитиях. Он даже продолжал носить подаренное пальто из лисы, хоть и из неимения старого змеиного плаща, который он не променяет ни на что на всём белом свете. Скоро Рождество. Алексея уже успели пригласить несколько знатных домов на свои празднества, одно другого краше. День за днём он подходил к шкафчику с письмами и обнаруживал, что там валяется целая кипа, и тут же мальчик на железных колёсах, прикрепленных к стопам, летел к нему навстречу с ещё одним пригласительным письмом. И ему хотелось бы достать приглашение и для Даниила. Вытащить его в люди, напомнить ему, откуда он и из какого теста сделан. Ведь факт того, что он просыпается с именем «Бурах» на устах от очередного кошмара на этой неделе — это Алексея раздражает. Настолько, что толстая сигара меж пальцев превращается в прах. За день до того, чтобы пойти на шаг, на который он бы сам пойти не решился, Алексей принёс в дом две маски. Даниил отказался выходить с ним на улицу, как и всегда. Он предпочел запереться в комнате, которую выделили под его пользование. То было помещение с зелёными шторами, огромным книжным шкафом и маленьким чайным столиком. Данковский проводил там беспокойные дни и бессонные ночи, что-то расписывая на бесконечных бумагах, которые он вытащил из своего саквояжа. Так же знал цену отдыху, и сидел на красном мягком кресле, наблюдая за Столицей из окна. Она все больше обрастала огнями и украшениями, и чаще стало слышно на холме Изумрудного квартала уличные рождественские мелодии и пьяные песни холодных вечеров. В один из таких наблюдательных дней Алексей постучался и приказал Жанетте не беспокоить их. Подошёл сзади, спрятав за спиной маски, которые он так хотел Даниилу показать. Он выбирал их с особым интересом, желая, чтобы по смыслу своему подходили хозяину и не были обделены банальным удобством. Будь это кто-то другой, Алексей бы послал слуг к мастеру. Но в этот раз он пришёл сам — и мастер, право, был удивлён. Данковский тоже удивился, когда в отражении стекла увидел у себя за плечом больно довольную фигуру во фраке. Он отвернулся от окна, зашторивая его. Только перед этим краем зоркого глаза приметил, что из соседнего дома выходит целая шайка крепких мужчин. У одного была смешная шляпка. Козырек. И мешок за плечом. Более он не понял, куда направилась шайка. Было поздно, и очень темно. Всё это время он держался за шёлковую штору. Никогда не рискует распахнуть их до самого конца. — Алексей? — кивнул Даниил, спрашивая хозяина дома. Чего ему надобно, что полагается. — Даниил. Как ты? — За птичками наблюдаю, — за таким огромным окном, и на таком высоком этаже, о птичках не могло идти и речи. Только голуби головами вертели на крышах соседствующих домов. И тех едва разглядишь в сером зимнем пейзаже. — Как птичкам повезло. — В каком это смысле? — его лицо преобразилось, стало озадаченным. Это лицо всегда радовало Морозова, значит, Данковский решал очередную загадку у себя в голове. — В таком, что птички уже изрядно насытились твоим вниманием. Пора и друга порадовать. — Алексей, если бы ты говорил со мной прямо, мы бы исчерпали этот вопрос. — Вот именно, друг мой! Вот поэтому я жажду твоего внимания! Потому что ты утратил волю к жизни, потерял страсть! Ты наблюдаешь за миром, но упорно отказываешься быть его частью. Я знаю, тебе тяжело. Но вечно мучаться в четырёх стенах — не выход! Respecte le passé, crée le futur! * — Тогда покажи мне выход, Морозов. Кто знает, может быть, я с радостью им воспользуюсь и тебя порадую. Даниил смотрит на то, как от радости у Морозова закручиваются кончики усов. Он вынимает руки из-за спины. Не зря думал Данковский от его взвинченного вида, что тот что-то прячет. На ладонях его друга были маски — одна белая и невзрачная, с квадратным длинными подбородком без рта. Покрыта золотым витиеватым рисунком. Другая оказалась куда более вычурной — половинная маска, похожая на полумесяц, с рисунком змеиной кожи, вышитая рубином… Морозов видит, как Данковский не двигается с места и тупо смотрит то на маски, то на него. От молчания большая комната стала ужасно маленькой. — Я не могу это принять. — Ох! Ну что такое, Данковский? С чего тебе отказываться? Ты всегда любил рождественские балы, и каждый год у тебя была новая, сногсшибательная маска! — Ты, наверное, должен помнить, что в какой-то момент я перестал приходить с новой маской, а потом и вовсе ходить на балы… — Даниил покачал головой и отошёл от окна. Ему хотелось уйти отсюда. Потолки были три метра высотой, а всё равно ощущение такое, что бьёшься башкой об свод и сейчас всё рухнет. — То была не твоя вина! Все знают батюшку Данковского. Кто ж не знает… И какой у него суровый нрав — тоже знают. Каждый наслышан, от Столицы до самого Орлога. — Этот суровый нрав быстро столкнул меня с реальностью, Алексей. Я ни о чём не жалею. — И всё же, ты отказываешься, — руки с масками в нежной хватке поникли. На Алексея было почти жалко смотреть. Как быстро радость угасла в его глазах, и как быстро раздражение встало на её место. — Почему? Маска скроет тебя от любопытных лиц, как видишь, я и сам бы не пошёл, не будь они на празднике важным атрибутом. Нельзя же так, Даниил! — одну маску он положил на чайный столик, а другой тряс в руке, в порыве возмущение. Это была маска со змеиным рисунком. — Я сам живу в страхе с падения Танатики, а это один из немногих шансов развеяться — посмеяться Властям в лицо и доказать, что мы ещё живы. Даниил слушал его и понимал, что в мольбе его есть резон. Алексей находится под мушкой Властей столько же, сколько и сам Даниил, и всё это время пытался не попадаться им на глаза. Настраивал жизнь заново, даже первую в истории Столицы детскую больницу открыл. И тут Данковский свалился на него, как чёрт из табакерки. А тот рад сунуться в адское пекло, лишь бы с другом вспомнить старые студенческие деньки, когда они на балах вино хлебали пуще загнанных лошадей. — Я не могу отправиться на бал, пока кто-то страдает по моей вине, — по покрасневшим пухлым щёчкам Даниил увидел, что Морозов всё понял. И рот уже открыл, так Даниил его перебил ловко: — И не утруждай себя. Альтруизм не дарит ничего хорошего, только шрамы и синяки. Плавали, знаем. — Зачем он тебе? — Мне он не нужен. В этом всё дело, — Данковский глянул на змеиную маску в его руке и взял, рассматривая. Рубины светились истинным, чистым блеском. — Его зовут Артемий Бурах. И мне нужно, чтобы он уехал из Столицы как можно скорее. — Я знаю, как его зовут. — Да ну? Откуда бы? Плач во сне, слышимый аж за огромными, деревянными дверьми, не врёт. Во сне люди всегда самые откровенные и самые честные. Голые, как младенцы. И язык говорит всегда только то, что хочет сказать. В этом доме имя «Артемий» слишком часто билось об тёмные углы комнаты. Теперь сидит там, как барабашка и надоедает. — Вычитал в утренней газете. Пишут, что он успел положить нескольких офицеров махом. Ещё до того, как я нашёл тебя без сознания. Я уж побоялся, что… — Ты не доверяешь ему, и правильно делаешь. Бурах не вызывает доверия, — Данковский прикусил нижнюю губу, тупя взгляд. — Но у меня с ним личные счёты. В каком-то смысле, я в долгу перед ним… И я хочу, повторяюсь, чтобы он уехал из Столицы и забыл обо мне. Тогда на мне больше не будет висеть ни один груз вины и обязательств. — Он ведь в Имперской темнице, Данковский! В Имперской темнице! — не выдержал Морозов. Он гулкими шагами подошёл на скоростях к своему другу и схватил его за плечи, слегка потряхивая. Тот аж охнул и чуть не выронил маску из рук. Жалость была бы ужасная, выглядит она дорогой и сделанной с большой любовью и не менее большим мастерством. — Ты хоть понимаешь, о чём меня просишь? — Не помню, чтобы я тебя просил выкупить его из темницы и поставить себя в рисковое положение, Морозов. Ты всё ещё под надзором у Властей, как и я. Тебе это с рук не сойдет, и даже твоя фамилия тебя не спасёт. — Заботливый! Ой, заботливый! А о чём тогда ты меня попросишь? Может, звезду с неба достать? — Билета на поезд будет достаточно, — Данковский дёрнул кончиком рта в ухмылке и похлопал приятеля по плечу, намекая, что его крепкая хватка уже начинает сводить ему руки. Морозов отпускает его, но продолжает так же дышать чуть ли не в лицо. Не будь он джентельменом по крови, то уже метался бы в агонии и ярости. Только усики недовольно порхают. — С остальным я разберусь сам. Бураха достану сам. — Это сумасбродство, Данковский. Безумие. — А как иначе? Морозову хотелось бы ответить что-нибудь колкое. Что-то порывистое. То, что приструнило бы Данковского и заставило его пойти на рождественский бал без всяких авантюрных приключений, за которые они при случае расплатятся головой. Но не слова его убедили, ни уверенный поворот умной головы, даже не пальцы в чёрной перчатке, которые хватались за его плечо в мольбе, хоть и хозяин их делал вид, что ставит твёрдое условие. Блеск в больших, карих глазах заставил Морозова поверить, что они ещё молоды. И что планы Данковского — как ходить по лезвию ножа. Опасные, но под самый конец дают удивительные плоды тяжелого труда. Змеиная маска, имеющая форму луны, возлегла рядом с обезличенной на чайном столике у расписного окна. Дожидаться своего звёздного часа. На свою голову Алексей Морозов пообещал Данковскому, что поможет во всём с чистейшей отдачей и нараспашку открытым сердцем. Он не противился своих слов и не чувствовал отторжения. Он был предельно честен. И ничто не сможет его убедить, что Данковского по праву начали разыскивать офицеры. Его оболгали, целый год назад. Он всегда был законопослушным гражданином. И, как можно заметить, очень сердобольным. Даже сомнительной личности, что в жизни его была лишь на короткий миг, он готов помочь, подставить свою шею, лишиться головы! Даниил Данковский — человек достойный. Только попал в немилость по несчастью, и соки из него высосала последняя отчаянная попытка себя оправдать. Да, Алексей охотно поможет своему другу. Не случится ничего, что повергнет его в шок. По крайней мере, не так сильно, как тогда, в стенах Танатики. В окружении друзей Данковского, которые все в шахматном порядке пропали из виду. Исчезли, словно их и не было никогда, друзей этих. Они собирались отправиться в сторону Имперской темницы на закате, когда на небе уже будут танцевать звёзды. Данковский упорно добивался того, чтобы отправиться к темнице одному, но по какой-то причине Морозов не хотел его отпускать в самоволку, думая, что там он себя уж точно угробит и не вернётся. За Данковским вечно ходили проблемы, как большая, тяжелая чёрная тень. Он носил её за собой с гордостью, хоть и не понимая, что спина его уже трещала по швам от такого тяжкого груза. Он надел на себя лисиную одёжку, взял в руки саквояж, и дотянул красный шарф аж до носа, что в глазах Морозова выглядело предельно странно. На вопрос, зачем он ещё и нос прикрыл, получил по-тихому горькое: — Привычка. Хотя, не Морозову судить. Сам тоже имел вредную, но необходимую привычку. Лазурный плащ теперь был ему как вторая кожа, безопасное пространство, в котором можно раствориться и не бояться, что к тебе подойдут на улице с интересным допросом. Методы допроса не обсуждаются и распыляют по коже целую россыпь синяков, после чего безвольное тело посадят в решетку на колесах. А там и до колеса недалеко… Лишь напоследок он подхватил совсем случайную ушанку из многих других, и кинул Данковскому на голову. Чтоб лицом своим узнаваемым так сильно не светил и с толпой слился. А в такой мороз ходить, не покрыв гениальной головы — сплошная тупость. На улицах двух путников встречали разнообразные чудища в кружевах. До праздника ещё готовиться и готовиться, но народ уже во всю заводит себе очередные личины на самый важный вечер конца года. Они видели зайцев, волков и медведей. Видели солнце и звезду, а кто-то просто нацепил на свое лицо белую, ничего не выражающую маску. То были особы знатные, соседи Морозова. Те, кто побирался на улицах даже в такой снегопад, естественно, были вынуждены светить своим лицом. При звоне колоколов ближайшей церкви они собирались в одну большую кучку, чтобы выпрашивать милостыню уже у дверей церкви. Их следы быстро скрывал за собой снег, словно стыдясь. Что удивительно, Данковский эти следы активно искал и шёл по ним, как самый заядлый следопыт. С каждой минутой на улицах бродяг становилось всё меньше, и их найти в такой пурге было той ещё задачкой. Праздничные огни мало помогали, только сбивали с толку. — Что ты делаешь? — злой ветер порывался сдуть с головы Морозова капюшон, и тот держался за веревочки на шее. Саму же шею он вытягивал вперёд, чтобы понять, чего Данковскому требуется и какой несуразицу он собирается вытворить на этот раз. Это даже позабавило его… Напомнило Данковского, которого он так хочет видеть рядом с собой. Стоило подыграть тому, как он водит носом по ветру. — Что за авантюра такая? По ночам к рынку Мира лучше не направляться, не понимаешь? — Мы попадем в Имперскую темницу иначе, Алексей. Лучше пойдем быстрее к церкви. — Сейчас там не пропихнуться, стянулись все возможные попрошайки Изумрудного квартала. Сам не знаешь? — противореча своим собственным словам, он пошёл бок о бок с Даниилом вниз по узкому, тёмному переулку, в который если и попадал снег, то сразу таял и превращал рыхлую землю в грязь. В Морозове росли сомнения поминутно, но всё же объяснение друга хотелось услышать. Перспектива заявить в темницу его совсем не радовала, а чужое странное поведение и вовсе заставляло сомневаться во всей затее в целом. Был огромный соблазн схватить Данковского под руки и утащить обратно в дом, чтоб даже не рыпался. — Они-то мне и нужны. Мне нужно их расспросить. — Что толкового тебе могут сказать нищие? — спрашивал он так, словно был случай бесполезной траты времени при общении с подобным индивидом. Данковский того не знал, что он имел место быть, и лишь по причине того, что это касалось самого Данковского. — Это не просто нищие. Они знают больше, чем говорят. Каждое их слово имеет цену. Сам знаешь, что питает кровь Столицы тёмной ночью. — Звучишь как знаток жигунских умов, Данковский. — Овладел этим искусством по несчастью. Данковский был человеком исключительно везучим, от чего на нём не переставали заживать шишки от карательных ударов судьбы. На пути к церкви у рынка Мира они не успели даже выйти на оживлённую улицу. Насколько быстро их окружили ранее названные жигунчики с мазуриками, подгадать было сложно. Возможно, они тащились за ними всё это время и только готовились к тому, чтобы ударить в самый подходящий момент. Когда они меньше всего будут сконцентрированы на дороге, настолько будут увлечены друг другом, что увидят перед собой блеск затупленного ножика только потому, что главарь им позволил. Хотел их напугать. Справлялся он отлично. Морозов уже встал на ровном месте, таращась то на нож, то на морду, что не видела любви и покоя поди с самого появления на свет. Первый, кто исказил её, наверняка была любящая мать. А то от чего у человека губа такая, что как у зайца ровной линией уходит к носу? Даже этот дефект не портил впечатления от мужчины, одетого в небрежные одежды. Он был похож на графа, что потерял от жизни всё и занялся грабежом. Грязная куртка, затёртый жилет, небрежно завязанный шарф. Дешевая, кривая сигаретка во рту. И шапочка, на которой уже успели зашить дыру. Козырёк… — Даниил… — Тише. Не делай резких движений. На счастье Морозова, он носил капюшон. Так они не видели его напряженного и вполне напуганного лица. Но по рукам видели, как пальцы ногтями впились в ладони. И гадкие смешки раздались по округе. Только главарь оставался неподвижен, да и на Морозова он не обращал абсолютно никакого внимания. Он смотрел на Данковского пристально, изучающе. Тот в страхе глаз не отвёл. Даже наблюдал за его движениями с интересом. Каждая мышца в его теле напряглась, и рука его была в тёплом кармане. Уже поглаживала гладкую рукоять родного револьвера. — На вечернюю службу направляетесь, господа? — Направляемся, — ответил Данковский, кивая, не закрывая глаз. — А что ж путь-то такой выбрали? Без музыки и фанфар? — Фанфары глаз не радуют. А музыка надоедает. Хотелось тишины и покоя. Для того и в церковь направляемся. — Ишь какой предвзятый выискался, ценитель! — гоготнул один из бандитов, ковыряясь в зубах ножичком. Дружок его, восседающий весело на старых ящиках, похихикал вместе с ним. Лиц их Данковский не запомнил, даже если бы очень сильно захотел. Просто держит на краю сознания. — Уваженьице! Уваженьице! Свиньи вы! Выродки! — крикнул главарь, размахивая ножом. Данковский едва дёрнул локтём, сильнее сжав револьвер в руке. И главарь тут на него смотрит. Как коршун. — Ты не нервничай, ваше господство. А то вжик-вжик! И почитай твой красивый шарфик будет украшать моё лицо, вместо твоего. Данковский в свою защиту ничего сказать не успел. Услышал, как Морозов охнул, делая шаг вперёд. Настолько резко, что все вокруг навострились, а тот и не заметил. Право слово, если ему в спину полетит нож, он этого даже не поймет, истечёт кровью и умрёт, как последний дурак. — Да кто ты такой, чтобы угрожать, дворняга?! Глаза как у бешеной псины, и лаешь так же! — Ты на кого бочку катишь! Щас будет улыбка от уха до уха! — мужчина угрожал ножом, и блеснул он ярко на свету гаснущего уличного фонарика, прибитого к стенке. Он крутил ножом искусно меж пальцев, что тот крутился колесом, и лезвие ни разу не коснулось огрубевшей кожи. Рукоять легла на мозолистую ладонь, практически упав после легкого броска. Господа наблюдали за этими трюками с пристальным вниманием. Тот, что в красном шарфе — особенно. — Кто вас к нам подослал? — охнул напряженно Морозов, желая схватиться за что-нибудь твёрдое. Ему казалось, ноги его вот-вот подведут. — Сами с усами, твоя милость! — крикнул один бандит. С большими потугами. — Мы люди честные — на легавых не работаем, сами от них шишек нахватались! Как крысы по канализациям от них шаркаем! — крикнул другой. Давясь воздухом и закашливаясь слюной. — Наш это закоулок, никто нас не засылал. Больно вы нам сдались, да вот больно плащ красивый нам ваш пригляделся… Лилии — красивые цветы, — Главарь шапочку поправил с гаденькой улыбкой. Морозово терпение уж подобралось к своему краю. Он начал закипать на глазах, щеки его порозовели и уши начали испускать горячий пар. Он оскалился, радуясь, что не видят всего этого бесстыдства. Ответить бы этим уродам, отбросам, чего-нибудь колкого! То, что отбросило бы их волной от них и заставило попятиться назад, впечататься в стенку и слиться с ней в единый организм! Сделать шаг вперед и показать, кто тут главный, кто по праву имеет угрожать и ставить людей на место, сделать вдох глубокий, чтоб разящий крик разрезал холодный воздух!.. — У вас искусные руки. — Чё? — Руки, говорю, искусные. Казалось бы, околесицу нёс Даниил, а шары на лоб полезли у Алексея. Он сделал пару шагов вперед, а Алексей за ним, да шею вытянет, как голубь, и смотрит на то, с какой железной уверенностью Данковский рассматривает бандоса, как лакомый кусочек, на который вот-вот набросится и разорвёт на мелкие кусочки. — Опух, что ли? — Просто факт. Крепкая хватка, длинные пальцы. С такими руками вы наверняка открываете сотни замков за день… — И что, если открываю? — А то, что банда у тебя, господин, хворает. У каждого второго дыхание как у припадочного, — Данковский в кулак прокашлялся, затем вытер его ловко об шарфик. Глаза главаря слегка налились кровью. Не убирая ножа, шагнул ближе. Данковский уступать не стал, встал на месте ровно, глядя собеседнику прямо в кровавые очи. — Не хватает сноровки обокрасть ближайшую аптеку, раз на забродивших отыгрываетесь? — Даниил! — крикнул Морозов, в ужасе от вида того, как острое лезвие приближается к шее его спутника. На ещё больший ужас Морозова, Даниила лезвие совсем не пугало. Даже то, как своим кончиком оно поддевало ткань красного шарфа на пробу. — Даниил, да? Много в воровстве смыслишь, Даня? — Не так хорошо, как в врачевании. — Вот и завяжи варежку, «дохтур». Не тебе знать, сколько сундуков я обчистил только в одном Изумрудном квартале. И не тебе меня учить! Аптека — сущий пустяк! — В самом деле? — Ворочаешься, змея? За жизнь свою боишься? Щелчок обрезал всё на слуху. Кровавый взгляд бандита уткнулся вниз, и опустел вдруг, как обнаружил дышащее в пузо дуло револьвера. Бандиты вокруг дёрнулись на месте, но действовать не решились. — За твою. Не врал Даниил, когда говорил, что знает азы общения с нищими. Он знает, как поставить своё условие, словно пробыл в их кампании долгие часы и понял, как работает система. Наблюдал за блеском ножа только, словно понимал, куда первым махом придётся удар, в голову или брюхо. Чуял, угрожают ли ему на самом деле или просто пытаются запугать, чтоб в страхе побросал мешки с золотом и улетел на всех парах. Лишь благодаря его уму и сноровке им удалось раскусить главаря, заставить его попуститься и пойти на уступки. Это был злой, несчастный человек, который ничего не сможет сделать против пули. Злой и несчастный, а всё же с очень ловкими руками. За медицинскую помощь и целехонькое тельце Данковский попросил вора об очень простой услуге: — Отмычка. — Нету у меня. Больнее что-то вдруг стало внизу, жмётся чуть ли не в желудок. И сводит от тихого ужаса. — Мне обшарить твою тушу, когда остынет? Не разрывая зрительного контакта, глава бандитов медленно вытянул отмычку из кармана и протянул её Данковскому, медленно и осторожно. Сунул в кармашек на плаще, ясно наблюдая, что руки его оппонента заняты. Оказал услугу. — Bona venia vestra…* Они ушли невредимыми, плечом к плечу. Морозов побежал вперёд, но вот Данковский, что убрал обратно револьвер в карман, ещё долго оглядывался назад и шёл медленными шагом. Ожидал, что нож быстро прилетит ему в спину. Но главарь оставался на том же месте, где и был. Его плечи поникли, а голова глазами прибилась к земле. Его коллеги смотрели на него удивлённо, и уже шептались между друг другом, перекатывая слова гнилыми языками. Покинув тёмный переулок, Данковский нашёл Морозова у стенки, прижавшего к кирпичу дрожащую ладонь. Он глубоко дышал и поднимал плечи, только что позволив себе свободно вздохнуть. Едва он услышал хруст снега за собой, то тут же обернулся и подхватил Данковского под локоть, утаскивая его подальше. Его глаза были полны неподдельного страха. — Что это было? Ты вёл себя устрашающе, Даниил. Даже слишком. — Небольшая помеха. Но я нашёл то, что искал. — Неприятности? — Отмычку. А эти… Я бы не назвал их неприятностью. На удивление, они оказались очень сговорчивыми бандитами. — Что ты говоришь? Что это должно значить? Сговорчивые бандиты? — Они вели себя очень формально. Ждали приказа головы… А могли нас тут же сожрать, закидать ножами. Нам повезло, что мы в Столице, Алексей, — Данковского позабавило, как Морозов в недоумении прищурился и щеку закусил от того, насколько сильно был озадачен данным выражением. Знал бы он место, где без лишних разговор на тебя летят с ножами и кулаками посреди глубокой ночи, то не пыхтел почём зря и не тревожил своё нежное сердце. Но он не знал. Не мог знать. И Данковский не позаботился о том, чтобы узнал. Ему это совсем не нужно, и нечего тревожить почём зря. Он достал отмычку из своего воротника, так заботливо припрятанного. — И давай не будем испытывать их терпение. Пойдём. Нужно быстрее разобраться с Артемием, и делу конец. — Ты меня пугаешь, Данковский… Так они попали в Императорские сады. Так Данковский сдвинул мраморную плиту в красивой беседке. Вскрыл замок и позвал за собой. Даниил научился вскрывать замки… Провёл за собой по страшным катакомбам, достав из саквояжа исписанные бумаги, по которым шёл по лужам и давил плесень каблуками. Но чувство, что стены смотрят на них пристальным, почти хищным взглядом, не покидало дух… Иногда вода капала так, что походила на стук лишних пар ног, а шум сточных вод напоминал озабоченный шёпот. Ручей мыслей и догадок уходил всё дальше. А за ними, естественно, никого не было… — Как ты вообще узнал об этих катакомбах… Это что, чертежи? — А ты думал, чем я занимался практически всю неделю? — Даниил хохотнул, водя чёрным пальцем по бумаге. — Я вспоминал. Каждый поворот, каждый уголок. — Значит, твоя просьба была только вопросом времени… — горечь проскользнула в голосе Алексея. Едва заметная. Как щекотка иголочки. Он держался от Данковского дальше, чем до того. С каждой новой деталью ему казалось, что перед ним кто угодно, но не Данковский. Такие мысли он отодвигал прочь и не позволял заражать свой разум. Это всё ещё Даниил. Его добрый друг, ради которого Морозов столько лет рисковал статусом и головой. Друг, который к нему вернулся и был готов возродить старую дружбу. Он просто пережил слишком много за слишком короткое количество времени. Нужно его понять. Узнать и выкорчевать то, что в нём засадил проклятый Город. Он ведь сам этого хотел. Хотел избавиться от Артемия Бураха, живого напоминания. Когда они с ним закончат, отправят на поезд в один конец, они это ещё обговорят. В более приятно обстановке. — Осмотрительный, как всегда. Как ты в этом разобрался? Откуда? Ты ужасно читал карты! Всегда! Ещё со студенчества, аж злой рокот твоего отца вспоминаю! — Не поверишь, поднаторел. Они пришли к решёточной дверце, старой и скрипучей. За ней было слышно эхо приглушенных человеческих рыданий. И размашистые удары кнутом. Не хотелось вспоминать то, мимо чего они проскользнули. Что сделали, чтобы пройти дальше к своей цели. Сколько камер рассмотрели снизу доверху, чтобы найти того самого человека. Уже почти отчаялись, и хладнокровие Данковского начинало таять. Он ненавидел, когда его планы шли прахом, это оставило глубокий шрам на его чёрной душе. И то, что он даже не может найти старого коллегу, сидящего на одном месте, его совсем не радует. Он бежит по коридору, раскинув руки, размахивая головой, как сова, у которой заклинило шейные позвонки. Он не хотел показаться взволнованным, нет. По крайней мере, не в отношении участи Бураха. Бурах пришёл в Столицу сам, и сам навлёк на себя беду, пойдя за Данковским. Винить его никто не станет, но и жалеть тем более не будут. Не хватит Данковскому сердечных потуг, чтобы пожалеть его. Себя бы пожалеть, совесть свою очистить… И не о том стоит думать, когда идёшь к поставленной цели напролом. Он подобрался к одной камере, что была в начале на самом высоком этаже темницы, что прибита к стенке. Он видел на своём пути наверх плачущих, спящих и умирающих в своих камерах. Кто-то из них подбирался к решёткам и просили о милости темноты и покоя. Невозможно выживать в этом месте, надеяться, что останешься прежним человеком. Только те, что были раньше в положении заключённого, находили в себе стержень и придерживались сноровки. Данковский на них больше не смотрел. Но вот схватил его один, прямо за подол чёрного плаща. Он охнул и повернул голову, наблюдая за человеком, на чьём лицо не написано ни одной эмоции. У него худощавое тело, почти как у мертвеца, лишённого органов. У него белое лицо, что краше в гроб кладут. И когда Даниил считал, что лицо его белое, он так считал на самом деле — белое, что мел. Глаза круглые и тёмные, а рот стянут в трубочку. Как у удивлённого представлением зрителя. А может — обезличенного актёра. — Как вы сюда попали, господин? Через главные ворота? Кто вас впустил? Нет, не ворота… Когда? Зачем вы пришли сюда? Вам здесь не место. Уже нет. Даниил вырывает свой плащ из его хватки. И с ужасом понимает, что не выходит! Держит, как железный станок ставнями! Алексей встаёт рядом и морщится. Из-под капюшона видно только то, как носогубная складка стала чётче прослеживаться на ухоженном лице. Заключённый не обратил на него никакого внимания. Взгляд пристальных глаз, абсолютно пустых, прожигал в Данковском зудящую дыру. Словно он его знает, вдоль и поперёк. И от отсутствия контроля Данковскому хотелось оторвать заключённому его тощие, чёрные ручонки. — Отпусти его. Живо, — Алексей вопросов лишних не терпел. Приказ отдал, но коснуться бедняги все никак не желал. Бедняга его не послушал. — Пожертвуйте монетку. Тогда отпущу. — Монетка? За решёткой? — Данковский глаза прищурил, не понимая, что от него хотят. Секунды капают на холодный пол и отбивают военный марш. — Я скоро умру. Видите? — заключённый погладил себя по чёрному, впалому животу. Сшитому кривыми стежками. — Пожертвуйте монетку. — Нет у меня монетки, братец… — Зато у вашего спутника толстый кошелёк на поясе, — он кивнул в сторону Алексея, явно давая понять, что лазурный плащ его не скрывал. Алексей положил ладонь на кошелёк. — «Просит убогий, а подаешь Богу». Так говорят. Алексей не любил, когда Господа упоминали всуе. Господь был одной из туманных истин, источником Мира как такового, который он изучал через науку и медицину. Нельзя было пустословить в его отношении. Но и Бог учил своих последователей иначе — всегда следовать мольбам обездоленных, ибо судьба их безрадостна и невелика. Он повернул голову в сторону Даниила, чтобы без лишних слов понять, о чём он думает. Каким станет его решение. И шокировало его то, что тот был тронут речью убогого. Это было видно по его глазам, которые выдавали его с головой каждый раз, когда нужно было скрыть свои эмоции и уйти с победой, без хвоста. Данковский поднял голову от несчастного и посмотрел на своего друга. Он просил об услуге. Очередной. Для старого друга… Для старого друга ему не жалко будет монетки. Он достаёт золотую монетку из кошелька, передает её в руку Данковского, лишь кончиками пальцев поглаживая чёрную кожу, когда они разъединились. Даниил передал золотую монету убогому и обездоленному. Тот разглядел её, словно мог понять, настоящая та или нет. Тогда тот снова взглянул на ворвавшихся господ, но уже так, что аж дрожь пробирало: — Был тут ещё один полумертвец с неделю назад… Он там… В самом конце коридора, — выхватывает из задрожавшей мелкой дрожью ладони монетку. Плащ он, конечно, отпустил. Но Данковский боялся, нутром неподдельно чуял, что мертвая хватка никуда не делась. — Когда его тащили по земле, то след кровавый по земле лёг, как ковёр шёлковый. Огромный был, жуть! И морда страшная, а о ноге и говорить нечего… Вы только ему монетку не отдавайте. Такой бык ещё послужит. Вот вам моё слово. Убогий открыл рот свой удивлённый пошире и положил на язык. Челюсть его захлопнулась с громким щелчком, как хлопок большой, железной дверью. С забавой понаблюдал за тем, как беспокойство заплескалось в больших, карих глазах. Такие чувства там не должны быть по сути своей. Они заражали голову и не давали ясно думать. Как сейчас, к примеру — рванул бедный в сторону. Туда, куда его послали туманные слова будущего мертвеца. Всё равно ведь не увидят пика его персонажа. Как пойдут прочь — и он уже лежит на полу в позе мученика, с вывернутыми руками и ногами. А на языке, что выкатился из раскрытого рта — золотая монета с великим профилем неизвестного Императора. Они шли по следу кровавого ковра, который за всю неделю так и не стёрли с каменного пола. Он направлял их вперёд, и уже было неважно, что окружает их. Всё, что окружает Данковского. Всё, что вас отделяет — это решёточная дверь в самом конце коридора. И хрупкий сон, единственное утешение в тесной, холодной темноте. Придётся быть жестоким и разбудить человека, сгорбленного у стенки на полу, как старая кукла, в которой пухнет набивка.

— Бурах.

— Ойнон.

Даниил медлить не стал, стянул с лица шарф алый вниз, чтоб дышать стало хоть на немного легче. Сразу же схватился за отмычку в своих руках и присел на одно колено, чтобы разобраться со строением замка. Это было тривиальным заданием, с которым он справлялся слишком много раз. Пальцы помнят и знают, куда поворачивать зубок, чтобы отпереть замочек. — Спасаешь меня? — спросил Бурах, посмеиваясь. Хоть ему и не до смеха, с большим усилием он хватался за свитер. Почему он, чёрт возьми, в одном свитере сюда приехал… Ему бы спросить, да вот шанса утолить своё непрошеное любопытство ему никак не представится. Он отправит его куда подальше, и пусть хоть ходит вокруг да около в том, в чём мать родила. — Как видишь. — Какая муха тебя укусила? — Предосторожность. — Во оно как. А я боялся, что совесть, — Артемий посмеялся с собственной шутки так светло, словно только она могла удержать его в сознании. Больной голос у него был, уставший и крайне раздражённый. — Хотя, чего там… Ты бы тогда тут же лёг кверху лапками. — Ты боялся? За меня? Быстро умолк заключённый, не вставая с земли. Он не мог ответить, найти бойкого словца. Невозможно было понять, боялся ли он. Страх должен быть ему чужд спустя неделю кошмара наяву в родном Городе. А вот за этого уродца и вовсе бояться не стоило! Вот, щёки полные и теплые. Не такие, какие он видел в чердачной квартирке. Хотя, может это не от жора — а потому что бежал, щеки дул и краской те наливались… В его камеру заходит Данковский, засовывая отмычку в карман подальше. Смотрит на него сверху вниз. Свет был далеко, из коридора. Здесь же, в затхлой камере, его фигура полностью окрасилась в чёрный, и глаза его большие были черны, вызывали страх. Только добрый огонёк светился, давая понять, что не добивать пришли. Да вот от этого не легче. Совсем не легче. Глаза Данковского пристально рассматривают фигуру заключённого Бураха. — Что с твоей ногой? — Поскользнулся. — Бурах… — Данковский заворчал, скалясь. Знал ли Бурах, что Данковский спрашивал не потому, что не понимал его состояния? Он ведь видел, от чего она такой стала… Саморучно, выстрелом собственного револьвера пристрелил того, кто смял ему ногу до хруста костей одним простым движением. Спросите Данковского, от чего действительно он спрашивал о состоянии ноги неприятного ему человека. Он вам не ответит. Только задумчиво подожмёт губы. Вот прямо как сейчас. Первые минуты общения с Гаруспиком всегда самые тяжелые. И не факт, что это закончится скоро. Возможно, они никогда не поладят. Так и продолжат колоть друг друга, пока один не истечет кровью, а другой не скончается от болевого шока. Тут бы порадоваться, что враг его сидит перед ним практически поверженный судьбой, и сейчас ему очень плохо. Говоря об этом… Если присесть перед ним на корточки, то можно почувствовать, как от Бураха исходит больной жар. У него широко порхают крылья носа. Тяжелое, глубокое дыхание, свойственное лихорадке. Для точного определения жара, понимания того, что ему не мерещится, стоило стянуть перчатку с пальцев… Протянуть их вперёд, к наморщенному лбу. Позабыть, что могут эти самые пальцы откусить, и даже не подавиться… Поставить точный диагноз… — Даниил! Зов подавленный, на грани шёпота и крика. Нотка паники в голосе его товарища, что стоял по другую сторону решётки и всё время смотрел ему в спину, скрестив руки на груди, да ножку выставив в позе ожидающей. Теперь он стоит так, словно не знает чего ожидать. И это настораживает. Заставляет Данковского натянуть перчатку обратно на руку и встать на ноги ровно, обернувшись к Морозову. — Что такое? — Я слышу шаги, кто-то идёт! Что ж ты медлишь, хватай своего бродягу быстрее! Данковский поворачивается к Артемию, и подхватывает его под подмышки, сам упирается об стенку и помогает встать, уже опереться на его худой бок. Как бы хорошо не кормили в доме старого друга. И всё же, отдать должное стоит. Под весом Бураха он держался крепко, и не треснул, когда колени начали подкашиваться. — Держись крепче. — Уж куда крепче-то? — буркнул Артемий себе под нос, проглатывая болезненный стон глубоко в глотке. Они ещё даже не вышли на свет. Данковский сомневается, что был бы рад виду того, как себя сейчас чувствовала бедная Бурахова нога. На свету поглядит на детали. Но даже сейчас она отвратительно свисала — будто совсем неживая. Они сделали первые шаги вперёд, пока Алексей выглядывал из-за угла на то, где, кто и когда мог их заметить. — Это ради твоего же блага. Я могу в любой момент просто скинуть тебя с плеч, если захочу. — Так ты не мелочись. Кидай прям здесь. Бакалавр молчит. Дёрнул кончиком рта, брови выразительные приподнял. И поправил ручищу Бураха, перекинутую через его плечи. — Нет. Медленным шагом пришлось направляться из камеры, чтобы попытаться не потревожить измученное тело Артемия. А шаги были только ближе, отдавали жестокими ударами металла, что только заставляло кровь закипать в венах от предвкушения приближающейся опасности. Едва Даниил дотащил Бураха на несколько метров, так у него уже испарина на лбу начинала выступать. Даниил не был человеком болезненным и слабым, даже наоборот. По сравнению со своей матерью, что страдала ипохондрией, и с отцом, у которого не все дома, он был ходячим образцом человеческого здоровья. От него пахло силой, так говорили. Говорили те, что Артемия Бураха в своей жизни никогда не встречали. Это не Даниил маленький. Это Артемий монструозных размеров. Мужчины, подобные ему, вымахивают только в самых удивительных местах земли великанов. А это просто значит, что ему нужна помощь. Сам он Артемия не дотащит. И значит Морозову, что шёл перед ними и бздел от каждого шороха, некуда деваться. — Алексей. Мне нужна помощь. — Сию минуту, — Морозов покивал, и бросился вперёд, но долгое время не мог подобраться к Бураху. Как фермер, не знающий откуда и с какой стороны стоит брать корову за вымя. Бурах наблюдал за ним любопытно, с насмешкой злорадной. Голубые глаза блеснули, а до того бледны были, как пруд омутовый: — Я не кусаюсь. Хоть и бродяга. Бураху хотелось залиться смехом от внезапно поджавшейся челюсти. Только живот больно сильно ныл, если он произнесет ещё пару слов, он рискнёт испачкать лазурные лилии на роскошном плаще. Тогда Данковский точно его отшвырнет, он не сомневался. А у него дел полно на свободе. Потерпи, Артемий, немножко… Они прошли до поворота, из которого появились несколько минут назад. С большим усилием и страхом, что им целились в спины. Их ждал путь вниз. К катакомбам. И комнатам пыток, расположенных на самых тёмных этажах темницы. Там держали самых страшных преступников, что посмели противостоять Империи и угрожать воле Властей. Каково было разнообразие искусства мучений и унижений человеческого достоинства! От раскалённых веников до дыбы из самых древних времён великой страны, до современных универсальных методов в образе пистолета и пускание тока по железному стулу. Кольцевание, но теперь палач не требовался, чтобы крутить колесо, то заводилось само от криков человеческих. Последние пытки перекочевали к ним из зарубежья с научным взрывом прошлого года. Это даже назвали своеобразной революцией в мире науки, которая точно послужит на пользу людскому обществу и приблизит его к высшему порядку… Всё-таки, всё это нововведения, которые просто вводят повальный дефицит палачей на всю страну. Они становятся не нужны Властям. Потому подаются в офицеры. И давят людей под своим весом, вынимая клинки из собственных запястий. Остались на должностях только те, кто уже давно пропал и слёзно остался на должности, ибо то было дело чести семейной династии. Вот же бывает как. У одних династии — это зажиточные купцы, спонсирующие сомнительные проекты и роспись икон. У других — мастерство отрубать людям пальцы. Когда они спускались вниз в тёмный туннель, то Данковского привлёк резкий звук дающих сбой механизмов и открывающейся решётки. Лишь за секунды он смог разглядеть крабьи ноги, которые содрогались под тяжелым мясным телом и уже разваливались от единственного факта своего существования. Они уходили, и эхо мужского голоса, совершенно незнакомого, разбился от стены ровно три раза им на прощание:

— Проснись и пой, принцесса.

Это значило только одно: Вышедшие ночью на поиски Данковский и Морозов провозились всю ночь, чтобы найти Бураха. Теперь раннее утро наставало в Столице, и поэтому им не встретятся на пути ни палачи, ни крики их испытуемых. Сейчас у них нерабочий час, они только отходят на боковую, потирая мозолистые руки от тяжелой работы. Вытирают пальцы грязными тряпками от смердящей крови. У преступников кровь воняет ужасно и разносится на все нижние этажи темницы, и травят даже крыс, что те падают на землю замертво. Они ходят и напевают веселую детскую песенку себе под нос. Делают шаг за шагом, маршируя в радости от удачно проведённого рабочего дня. Расслабляющий обход скромных владений. Работник уходит на свой заслуженный покой. — У попа была собака. Он её любил… Святая троица встала на ровном месте, услышав песенку в тёмном коридоре. Лампы не давали никакого преимущества разглядеть кого-то издалека. А Бураху легче не становилось. Он пыхтел себе под нос, стараясь не выдавать себя. Но в гробовой тишине казалось, что его дыхание можно было услышать с самой Башни Властей. Они прошли несколько уровней с камерами, и это не сказалось хорошо на его ноге. Данковский лишь на миг успел к ней приглядеться — она была вывернута, как у куклы. Каждый бы подтвердил его мысли, если бы увидел. — Собака съела кусок мяса. Он её убил… Морозов застыл на месте, смотря вперёд — в темноту, за которой таилась решёточная дверца, выводящая в лабиринты катакомб. Это был единственный путь, прочь отсюда. А поборщик осуждённых всё ближе, идёт прямо на них и не подозревает, что его ждёт. И спрятаться им было некуда — это тесный коридор, с маленькой щелью сверху, для акустики и потока свежего канализационного воздуха. В свете старой лампы их лица отражали три степени принятия: Осознание, Отторжение и Гнев. У кого какое было выражение лица, кто угадает первым? — И в ямку закопал… И надпись написал… Это был уникальный стишок, который можно было продолжать до самой бесконечности. Прямо до самой смерти. Несообразительным оказался представитель редкой породы палачей. Это был молодой юноша, на котором ещё даже не успели прижиться протезы. Мясо на предплечье было красным, ноющим от присутствия циркулярной пилы вместо родной руки. Юноша недосказал стишок, на месте подорвался и вытянул окровавленную пилу, которую он так тщательно натирал. Сталь закричала о намерении убивать. Морозов крикнул и голову вжал в плечи, закрыв глаза. Боль ужасная коснулась его подбородка, рассекая кожу. На его удивление, стишок не продолжился, а он — не лежал на полу в луже собственной крови. В отличии от молодого палача перед ним, с открывшимся третьим глазом. Задрожавший в ужасе Алексей лишь одним движением глаз посмотрел в сторону, чувствуя, как прыгает нижняя губа и трепещут усы. Кровь стекала по его шее, пачкала белую рубашку. Тонкая полоска дымки разрисовала сырой воздух. Револьвер держала рука в чёрной перчатке. Лишь едва заметно дрогнула. — Ты молодец, — прохрипел Артемий. — Успел. — Благодарности позже. Вернулись они на свет Божий с большим трудом. По картам, начерченных Данковским впопыхах, стало понятно, что катакомбы имеют много ходов и выходов, но из всех, к которым он помнил путь, был только один. Тяжело было подниматься к люку, из которого выглядывался потерявший зелень сад. Бурах ногой мог двигать, даже наступать, да вот боли терпел адские и зубы у него трещали так, что аж было слышно со стороны. Ранним утром, да ещё и в декабре-месяце, Императорские сады никто не посещал. Даже птичек не покормишь, все они улетели на юга, отдыхать. Им бы тоже отдых не помешал. Они сели в карету, на которую Морозов активно махал, причитая, что у них раненый человек, скорее довезите, вот вам целых десять монет, если не пожалеете топлива для лошадей! Кучер медлить не стал, дверь открыл с широченной улыбкой, помог даже взобраться во-внутрь. С довольством вслушиваясь в болезненные охи и скрип колес, он взобрался наверх, присел на свое рабочее место, поправляя подушку под штанами, и хлопнул по бронзовым бокам так, что аж искры полетели! Лошади его были старые, копыта стёрлись и поржавели, вот и на эти деньги им новые сладит. До того они стояли с глазами потухнувшими, но как почувствовали прилив сил, помчали по дороге — вверх по холму, туда, где извилистой дорогой красивые квартиры с панорамными окнами смотрят друг на друга и воображают, что у каждого происходит внутри. Даниил дорогу до дома Морозова помнил мало, обрывисто. Только то, что улицы сменялись за окошком, а после кучер оставил лошадей и помог им вылезти наружу. Они попали вовнутрь, отдали Бураха Жанетте на попечение, а сами вытерли лица холодной водой. Даниил давно вышел из уборной, с чувством выполненного долга. А вот Морозов всё таращился на собственное мокрое отражение, со звуком водяной струи из-под позолоченного крана. В отражении на него всё так же смотрел аристократ в рассвете собственных сил, с закрученными усами, аккуратной зализанной причёской, с которых капала водица. В роскошном фраке, с пятнами крови на воротнике. Глаза у него были ошалевшие… А на подбородке свежая, глубокая царапина, которая в скором времени превратится в шрам. Как только он вышел из уборной, не в силах терпеть жалкий вид двойника в зеркале, то разглядел впереди по коридору, как у дверей большой гостиной общались Даниил с Жанеттой. Их разговор невозможно было услышать с такого расстояния, но по сути было понятно: Женщина сделала всё, что могла. Теперь задача Данковского поухаживать за уличным сюрпризом, который они подобрали. Даниил кивнул ей, при том погладив себя по уху, у которого теперь отсутствовал целый кусочек дарвиновского бугорка. Морозов ведь этой детали совсем не заметил за всем вихрем событий… Он принёс его домой в страхе, и лишь осмотрительная старая служанка разглядела старую рану, поухаживала за ней и помогла зажить. Даниил, видно, благодарил её. Она аж вся светилась от счастья. Лучи утреннего солнца, падающие на роскошный ковер сквозь витражи, только украшали её улыбку. С неё словно скинули лет двадцать упорного труда. Даниил попрощался с Жанеттой, уходя за двери. Та пошоркала на туфельках в сторону кухни, потирая мозолистые ладошки. И Алексей наконец покинул двери уборной, потирая подбородок. Он тихо прошёлся по вышитому золотом ковру, разглядел в очередной раз витражи Библейских историй, которые он так по особенному любил. Знать бы, от чего всего лишь три специфичные истории заняли место в его сердце. За деревянной дверью гостевой, лишь на толику приоткрытой, он услышал голоса. И никак не мог отказать себе в том, чтобы побыть скромным слушателем. Может, даже наблюдателем. За щелью дверцы невозможно было разглядеть роскоши комнаты. Но это была комната, в которой Данковский некогда пребывал сам, куда его принесли тоже совсем недавно, без году неделя прошла. Только на алом диване теперь лежал не Данковский, а Артемий Бурах, уже порозовевший и вполне себе располагающий к беседе. Рядом стояли его загвазданные ботинки. Он рассматривал рисунки на потолке, повествующие о том, что художникам в Столице совсем нечем заняться. Уже потолки разрисовывают. Бумаги, что ли, мало? — Нравится? — спросил Данковский, подойдя к дивану. Он проследил за взглядом Артемия к потолку. Сам ранее он никогда не разглядывал эту работу. Это даже казалось каким-то абсурдом. Словно Морозу отчаянно хотелось превратить собственным дом в Божественную почивальню. Как-будто это должно было его от чего-то уберечь и спасти, только сил бы всевышних хватило. Бурах был заботливо накрыт покрывалом, а на чайном столике рядом была опустевшая тарелка. На ней остались только рыбьи кости, соринки хлебные. — Не знаю. Не понимаю. Бред какой-то. — Ну конечно. — Данковский, — заворчал Бурах, прикрывая глаза ладонью. От такой картины Даниил прыснул сквозь губы. — Добить пришёл? — Exclusa*, Бурах, — Даниил оказался на несколько шагов ближе. Когда же его собирались в хамоватой манере спросить, чего ему тогда нужно, то все слова улетели далеко и надолго в неизвестность при виде того, как столичное светило садится перед ним на колени, на деревянный пол. Он берёт кончики шелкового покрывала, и без задней мысли скидывает его с нижней части отдыхающего тела. Теперь его отдыхающим сложно назвать — все мышцы резко напряглись, а сам Бурах приподнялся на локтях: — Ты что делаешь? — Спокойнее. Ты же так хорошо лежал, что ты подорвался? — Да что-то кости залежались, активности бурной захотелось! — Бураху совсем было непонятно поведение Данковского. Во-первых, он и подумать не мог, что тот начнёт с диалог с придурковатых изображений на потолке, а не с тирады, что Бурах олух и так просто попался. Во-вторых, он ещё никогда не садился перед ним вот так ниц… Странные, очень странные ощущения. Щекочет где-то под ложечкой. — С твоей-то ногой? Флаг тебе в руки. В гроб быстрей отправишься, чем на пешую прогулку. — А что тебе моя нога? Перестанешь волноваться, как я уйду отсюда. Только с той женщиной попрощаюсь. — Ползком ползти собрался? Не позорься, — Даниил покачал головой и губы поджал. Уверенность Бураха в том, что Даниил ни о чем не волнуется, только сильнее его расстраивала. — Окажи услугу: задери штанину. На удивление обоих в комнате, долго уговоры не продлились. Артемий схватился за штанину, и аккуратно, насколько мог, задрал ткань кверху. Он старался не задеть коленную чашечку, и все же подпрыгнул на месте от резко боли. Данковский ладони вытянул вперед, сам не зная от чего, сам не понимая почему. Но застыл в той же позе с вытянутыми ладонями, когда Бурах закончил. И оказалось, что больная нога выглядела еще более безобразно, чем Даниил себе представлял под слоем широких мясницких штанов. Это сильная, мясистая конечность, покрытая слоем русых волос. Посиневшая и покрасневшая от недуга. Она вывернута практически наизнанку, коленная чашечка с трудом держалась в тонусе. Артемий пролежал с этой травмой на холодном полу неделю… — Ну что, Бакалавр медицины? Ваш диагноз? — Неутешительный. — Ясен пень, — фыркнул Бурах. он это понял и без всех этих представлений. — И зачем ты захотел это видеть? — не хотелось ему озвучивать свои догадки, но они нагло ложились на язык и жаждали вырваться наружу. Самый яркий вариант: банальная насмешка. Даниил не был похож на садиста ни в коем случае. Но проблема Артемия была ясна невооруженным глазом, и для чего его попросили похвастаться ей, ему непонятно. А Даниил молчал. За него говорили мышцы лица. Сжатые губы, насупленные брови. Прыгающие желваки. Он пережевывал собственные слова, и не мог их прожевать. Каждое из них было то колким, то по холодному твёрдым, то шокирующим. Все они — это не то, что он хотел сказать. Не то, что он чувствовал. Его чувства впервые не поддаются словам. Это пугало. Он глядел на ногу, как заколдованный, и просто опустил руки на диван. Смял меж пальцев покрывало в очередной раз. Но лишь только потому, чтобы успокоить напряженные нервы. — Это всё из-за меня. — Чего-чего? — Я не должен был вести тебя на встречу с собой. Я глубоко сожалею, — видно, как тяжело ему было извиниться. Не в привычке. Артемий хмыкнул, да и только. Зная, что тот скажет, Даниил продолжил, и голос его вдруг дрожал, как стеклянные камушки в тисках ладоней. Он усердно пытался эту дрожь скрыть, и вздохнул глубоко: — Знаю, сожалениями сыт не будешь. — Ну, я вполне себе сытый. Та старушка готовит прекрасный рыбный суп. Последний раз я такой ел дома, — сам Артемий вдруг поймал себя на том, что очень хочет рассказать кому-то, как у него обстоят дела по ту сторону южного фронта. — Знаешь, когда дожди начали лить без остановки… Мне пришлось научиться варить хорошие, жирные супы. Мишка со Спичкой вечно подхватывали простуду. Оборванцы. — Скучаешь по ним? — Даниил улыбнулся скромно. Его улыбка не казалась вычурной. Это было редкое, удивительное зрелище. Тогда Артемий улыбнулся ему в ответ, с удивлением обнаруживая, что ему не пришлось принять для этого никаких сверхмер. Улыбка легла на лицо сама собой. — Очень. Хоть сейчас бы рванул на станцию. Домой. Артемий выдохнул, видя, как Даниил встаёт на ноги перед ним. Он никуда не спешил. Когда же он встал, то сложил перед собой руки в замочек. — Тогда езжай домой, Бурах. — А денег на билетик дашь? — хохотнул Артемий. Смешной этот Данковский человек. Говорил о таких сложных вещах с такой простотой. И, на удивление, говорил о простых вещах с огромными сложностями. — Не я. Мой друг Алексей Морозов. — Твой друг не очень от меня в восторге… — Нет, не в восторге, — Даниил посмотрел в сторонку. В шкафчике, за стеклянной оградой, стояли две праздничные маски. — Но он согласился выделить средства на покупку билета. — С чего бы это? — Я его попросил. — Ты? Кого-то просил? — вот это уже напугало Артемия совсем слегка. Будь они на территории Степи, то он бы точно принял Даниила за шабнак-адыр. Но они в Столице. Только кто знает, может тут существуют перевёртыши и похуже? Которые идеально копируют внешность человека, без костлявых ног. — Это всё муха про прозвищу «совесть», Бурах. Нечего тут удивляться. Только знай одно — вернуться с тобой в Город-на-Горхоне она меня так и не заставила. Сколько бы не пыталась. Я не прошу понимания. Но, пожалуйста… Прими моё решение. И глазами своими светлыми Бурах сказал тихо: «Принимаю. Без всяких отговорок». Он найдет способ вылечить небо сам. Насильно брать Данковского и пихать его в мешок никто никогда бы не стал, каким бы отморозком Артемия не считали. Глаза Данковского в ответ прошептали: «Спасибо». Они потеплели. В них приятно было окунуться на пару секунд. А затем вынырнуть, позабыв как о наваждении. Занять себя стоило тем, что над головой его сейчас, чтобы выветрить прошлые мысли вон. Он знает, что когда вернётся домой, увидит разорванное небо, и вернётся домой с неудавшимся заданием. Куда уж в жизни без неудач, особенно такому человеку, как Гаруспик… Но у него получилось исцелить Землю, искоренить Чуму. Получится и с небом совладать. Он найдет способ, самый лучший, самый цельный. Он даже начинал мириться с ошибками прошлого, и решений своих не изменил бы… Но сейчас над ним, заместо порванного неба, висит изображение пары посреди сарая, в окружении овец. У мужчины сильные, широкие плечи. У женщины длинные, волнистые волосы. На её руках младенец. В середине потолка ярко горит звезда. — И всё же, кто ж картины на потолках рисует… — Плафоны для того и созданы, Бурах. Чтоб глаз на них всегда падал случайным образом, при каждом повороте головы. — Поучи меня, учёный. Они посмеялись вместе. Звучало хорошо. Очень даже. Приятно слуху, и на сердце в миг спокойно. Недолго Бурах пролежал в доме династии Морозовых. Это было гостеприимство, от которого сворачивало кишок. Хоть и Жанетта — он узнал её имя в один из случаев, когда ему приносили горячую еду — ухаживала за ним с особым трепетом, несмотря на паршивый характер. Данковский наблюдал за его ногой день за днём, наносил ослабляющие от отёков мази, накладывал бинты для фиксации под заглушенный в локте вой. Да что уж тут говорить — сам Бурах пытался понять, что с ней. Только сделать сам ничего не мог. Он знал, что его случай куда тяжелее, чем был до этого. На войне он ногу просто подвернул и криво вправил вывих. Здесь он пролежал целую неделю в ужасном состоянии в ужасной обстановке. Как он сойдет со Станции без помощи старых друзей — он не представлял. А время, которое уйдет на исцеление, может дойти до бесконечности. Кто знает, сможет ли он снова нормально ходить. Сам по себе Бурах мало чего знал, находясь в своём май-мирке. Но вот Данковский всегда во всём отличался. И за день до того, когда из Столицы убывает последний поезд в сторону южного фронта, за которым лежал Город-на-Горхоне, Даниил подошёл к Бураху, что уткнулся лицом в потолок. — И много в этом доме таких… как их… плафонов? — Это единственный. Морозов сказал, что потратил на него целое состояние при ремонте комнаты. — Ему что, так понравились эти двое? — Я и сам удивлён… Морозов резко уверовал с того дня, как на него — на нас — начались гонения. А сюжет про Рождество оказался одним из его любимых. И всё же… быть рядом со старым другом вновь бок о бок очень приятно. — Понимаю. Даниил подвинул кресло поближе. То заворчало, вгрызлось в пол ножками, но поддалось. И вот Данковский сидел перед ним, поставив рядом с собой странного вида механизм. Ремни, заклёпки, пружины… Какая-то очередная чудесная выдумка столичных учёных. — Скоро ты тоже встретишься с друзьями. Радуешься? — Очень. Прямо соскучился по лысой Стаховой башке и рыжей лужайке Грифа. — Ты шутишь, — Даниил вновь улыбался. — А по глазам вижу, что ждёшь не дождёшься встречи. Скажи мне вот что, а какая на Горхоне зима? — Злая. Сугробы и лёд везде. Дурное время для костоправов. — Говоря о костоправах… — Даниил взял в руки механизм аккуратно. Не хотел повредить ни одну важную деталь. Каждая из них была на вес золота. — Я вспомнил случай, когда ещё жил в Круге Графита. Один раз женщина забрела ко мне в квартиру с почти такой же травмой, что и у тебя. Только вот своё ужасное состояние она обрела лишь по собственной глупости. Тянула до последнего. — Ну? — Баранки гну, Бурах. Помолчи и дай договорить, — он вытянул ладонь вперёд, а Бурах в ответ лишь глаза закатил. Но заткнулся. — Я ей помог. Потом убегала от меня в слезах, что я её покалечил, и вообще, ирод я проклятый, чтоб по душу мои пришли псы Властей. Бурах ему не скажет, но он знает эту историю практически из первых уст. Он вообще свой первый день в Круге Графита помнит хорошо до удара бутылкой по голове. И ту ужасную стряпню в подпольной забегаловке, где он историю и подслушал, его желудок его тоже запомнил. — Но если к сути — тебе нужно поправляться, Артемий. И для этого тебе будет необходима профессиональная медицинская помощь, которой в Степи быки наплакали. Вот я и решил… — он протянул механизм Бураху, на кресле подсаживаясь чуть ближе. Он нагнул спину, и голос его стал куда более мягче. — Тебе — мой прощальный подарок. — Что это? — удивленно, сипло протянул Бурах, беря подарок в руки. — Ортопедический протез. — Даниил… — Просто ортез. — Да я не!.. — он охнул. Знал он, как это называется и знал, как проговаривать. Где он по мнению Данковского учился! Он держал в руках протез, который не был похож на кусок железа или деревянную палку. Это был комплекс сложных механических сооружений, шестерёнок и стальных пружин, которые были совсем не похожи на дешевую пародию живой ноги. Он приподнял покрывало на себе, и заглянул под него, надув в удивлении губы. — Я вроде в последний раз проверял, нога у меня всё ещё на месте. Пока не отгнила. — Смешная шутка, — лицо Даниила не дрогнуло даже в намёке на смех. — Это не тот протез, который заменяет целую конечность. Думаешь, я той женщине из своей истории целую ногу отрезал, чтобы помощь оказать? — Кто ж тебя знает… — Сейчас как тебя этим стукну, и плакала твоя ножка. — Какой же ты жестокий человек, — Бурах посмеялся хрипло, в пальцах своих переминая механизм. Уже на глаз он начал соображать, что зажимы с шестерёнками должна будут удерживать его коленную чашечку в здоровом состоянии, помогать ей зарастать. — Той женщине ты тоже такие чудо-механизмы оформил? — Честно? Просто бинтами привязал дощечку, как фиксатор. Быстро сообразил, что да как. На то, чтобы достать такой механизм, абсолютно нового, передового образца, не было денег ни у неё, ни у меня. — А тут раз и появились? — У Морозова есть деньги. А у меня опыт в подобном роде дел. Всё просто. — Я случайно твоему Морозову ничего не должен? А то как придёт мне письмецо темной ночью… — Морозову самому письма с угрозами по ночам приходят. До такого жеста он не опустится. А тебя отпустит подобру-поздорову. — Только потому что ты попросил из больной совести? Даниил осмотрел Артемия с ног до головы. А потом зацепился за звезду на потолке, за которую цеплялась огромная, роскошная люстра. — Нет. Не только. Они отправились на Столичную станцию на следующий день, ранним вечером, как только Артем нацепил ортез себе на ногу. Только это было сразу после неутешительной, болезненной процедуры. Даниил на деле доказал, что подрабатывал костоправом, и руки его могут так же легко сворачивать кости, как и Бураховские. Сам он этого не в полную силу осознавал. Что было очень хорошо, на самом деле. Он вывернул Артемию ногу в обратную сторону, заранее позаботившись о затёкших мышцах. Артемий не привык кричать от боли, терпел он её молча. Но одна слезинка упала на роскошный шёлк, когда процедуре подошёл конец, и теперь настал черёд надевать ортез. Это было удивительное создание науки. Даниил крепил каждую пружинку так, чтобы всё было соразмерно. Держал ногу Артемия уверенно, как воздаяние. А тот сидел и наблюдал, как зажимы крепятся в на нём сами по себе, закручивают шестерёнки так, что аж кожу сдавливает. Кажется, что металл начинал проникать ему под кожу и закрепляться в его костях. Если оно действительно было так, то он не понимал простой вещи — почему он не чувствует боли при такой ужасной манипуляции? Он ведь видит, как винтики вкручиваются до той поры, пока не остановятся и не щёлкнут в твёрдом «стоп!». — А это должно так быть? — Как это «так»? — Даниил снова смотрел на него снизу вверх своими большими глазами. Странное чувство вновь вернулось. — Я не чувствую боли. А я же вижу, как оно мне в плоть упирается. — Нужно было накачать тебя опиумом после вправки костей. Чтобы от болевого шока не скончался. Просто за плаканьем в подушку ты так и не заметил, как я вогнал в тебя парочку шприцов… — Дурак ты, доктор. И вовсе я не плакал. — Конечно. Вспоминая этот вечер, Артемия невольно трогала непрошеная дрожь. Боль вернулась к нему с новой силой на следующее утро, и он с трудом залез в карету, так щедро данную Морозовым на поездку до станции. Только попрощался с Жанеттой через окошко, корчась от боли на пассажирском сиденье. Хозяин дома, что так любезно приютил Артемия не вышел попрощаться с ним. Даже с Данковским он не встретился перед тем, как отпустить на станцию. Казалось, что всё это время, пока Артемий был за его стенами, Алексей не обмолвился и словом. Данковский не сообщал о странном поведении Морозова. Оно было и не нужно. Но теперь, когда они стояли на переполненной станции, нога всё меньше болела. Одна большая радость заключалась в том, что ортез действительно помогал ему двигаться эффективнее, хоть и на первых парах ему нужно было опереться об стенку или плечо. Он привыкнет к этой штуковине. Что говорить — он с ней себя уже и так неплохо чувствует. Даниил приехал на станцию вместе с ним, и они решились на небольшой риск. Даниил натянул себе на лицо алый шарф, до носа, как тогда в темнице, когда Артемий его увидел. А ему, Артемию, с гордостью вручили шапку ушанку. Даниил сообщил на выходе, что Морозов ей с радостью поделится. Или был рад избавиться. Он забыл, как именно это предложение прозвучало. Но попытаться скрыть своё лицо, хоть на немного его изменить — это стоило того, чтобы без страха проходить мимо плакатов со своей кривой рожей. Какие же кривые руки у Столичных художников в местных издательствах… Неудивительно, что стоит подтянуть шарф повыше, а на башку надеть шапку, так тебя сразу никто и не узнает. Когда женщина, чья кожа отливала чистейшим золотом, сообщила о приезде поезда, Даниил подошёл к нему поближе у стойки регистрации и вслушался вместе с ним внимательнее.

— Поезд отбывает. Просим пассажиров предъявить именные билеты на стойке регистрации. Конечная остановка: Город-на-Горхоне. Повторяю: Поезд отбывает.

— Я всё хотел спросить… — задумчиво произнёс Даниил, подхватывая Бураха на ходу себе на плечо. Они отправились вперёд, к степному поезду. — Чего? — Что ж ты в одном свитере приехал? На календарь не смотрел? — Не смейся, — фыркнул Бурах. — Но я думал тебя уговорить за пару дней. До того, как выпадет снег. Даниил засмеялся. Бураху этот смех, на удивление, не претил. Сам знал, что идея была бредовой и совсем несуразной. Но он хотя бы попытался. — А твой халат хирурга теперь тебе больно жмёт? — На домашней еде все пухнут. — Это приятно слышать. Даниил подпихнул Артемия к женщине в окошке. Та ему услужливо улыбнулась. Тогда Даниил протянул Артемию билет с его именем и фамилией. Благо дама не обратила внимания на то, какую морду он состроил, прочитав, что было написано в билете. Он отдал билютеню, и его пропустили вперёд за автоматически-открывшиеся решётки. Совсем недавно их тут ещё не было… С чего бы вдруг им теперь ставить решётки на выходе к поездам? — «Артемий Крюк»? Почему «Крюк»? — Перестраховка. А ещё от тебя невозможно оторваться. Во всех смыслах этого слова. К Артемию его спутника пропустили только при условии, что он поможет добраться до поезда и взойти по ступенькам. Даниил шёл с ним бок о бок и давал непрошеные советы по тому, как стоит ставить ногу на землю, чтобы ортез ещё сильнее не исковеркал ногу. У него лицо белело от шока, а у Бураха от злости. Но чем ближе они подбирались к открытым дверцам чёрного поезда сквозь толпу, тем сильнее Данковскому хотелось задать еще один, последний животрепещущий вопрос: — Ты мне ответь вот на что, Артемий… — Что? — Так из-за чего ты хотел всего за пару дней уговорить меня поехать в Город? Что такого случилось, что требует таких неотлагательств? — Тебя внезапно начала волновать судьба Города? — Меня волнует закрытие гештальта, — он врал. По глазам видно. Всегда по глазам видно. — И в этот раз — требую ответа на свой вопрос. Артемий вздохнул, и рот свой широко открыл, чтобы изложить истину. Только Даниил не ждал, что истина будет звучать как гудок поезда, раздирающий уши. Самое удивительно, это был не степной поезд, который уговаривал парочку посадить последнего пассажира. Он молчал покорно, как-будто и вовсе не собирался двигаться с рельс. Даниил выглянул из-за Бураха, и тот повернул голову в сторону бесконечной дали. Из-за снежного, серого тумана показался поезд. Не пассажирский. Квадратный, прямоугольный поезд. Гроб на колесах, что светил лампой впереди и мчался на всех парах, прорезая туман, как лезвие ткань.

— Дорогие пассажиры! Просим вас отойти на несколько шагов назад и покинуть платформу. Все железнодорожные пути закрыты на неопределенный срок. Все рейсы, не вышедшие за пределы Столичного округа, отменены. Повторяю: Администрация станции Столицы просит пассажиров покинуть платформу.

Артемий с Даниилом не смогли оторвать своих глаз от квадратного поезда, даже когда уходящие прочь люди толкали их плечами и мчались назад, в здание станции. Поезд скрипел на рельсах, царапал их своими колёсами, когда останавливался. Данковский почувствовал, что рука Бураха, которая до сих пор покоилась на его плече, вдруг впилась его в это самое плечо. Он глянул на своего спутника. Тот посмотрел на него. Им бы тоже помчаться в сторону — но ноги злой силой приковались к земле, и стоят они посреди платформы совсем одни, не понимая, что к ним выйдет с этого поезда. Хоть в глубине души понимали, что их ждёт. Они видели этот поезд прежде. Один раз он уже посетил Город-на-Горхоне в его самые отчаянные, голодные дни. Этот поезд привёз с собой шум барабанов войны, и разрушительное оружие массового поражения. Оружие, которое стёрло Многогранник с лица земли. Дверь открылась: и в глаза ударил кровавый красный. На платформу вышла ещё одна фигура в строгой военной форме. У неё руки сложены за спиной, а спина ровная, как шпага. Суровые складки в уголках рта. И пепельно-серые, зачёсанные волосы развиваются на зимнем ветру…

Перед вами Александр Блок. Генерал Пепел.