Шестерёнки

Суть вещей очень проста. Настолько, что никак её не заметить даже под пристальным взглядом микроскопа. Это то, что нельзя потрогать руками и даже осязать душой. Душой нужно обладать необыкновенной, полной страсти и стремления, чтобы обойти границы дозволенного, покорить их себе. Всё, что нас ограничивает — рождается в голове. Голова же сама просит найти суть бытия, неустанно болит от того, что не может покорить судьбу своей воле. Голове свойственно придумывать себе проблемы, потому что без них ей живётся ещё хуже. Дело только в том, что головы бывают разные. Бывают светлые и золотые, которые освещают собой всю округу. А когда они гаснут — все по ней тоскуют. Да так, что словно не было ничего важнее этой головы. Есть беспокойные головы, которым суждено мчаться за этим светом, как мотыльку. Они покидают свои куколки, и те гниют за их спинами. Умирают, обжигаясь. Обращаются в пепел. И летят так далеко, так свободно… Как не летали прежде никогда. Мотыльки — прекрасные, но бессознательные создания. У них широкие, пушистые грудки. Большие, любознательные глаза. Они живут недолго и умирают быстро, чего ни одна живая душа и не заметит. Потом обнаружат маленькое, обожженное тельце. Погнутые крылья и усики, дрожащие лапки. Таким не предназначены могилы. Не воздают почести маленькому, стремительному духу. Даниил Данковский никогда мотыльком не был. Крылья на спине не росли, не мог похвастаться широкой, волосатой грудкой. Но ожоги с его жилистых рук всё сходят. Город-на-Горхоне въелся ему под кожу, аж до горящего зуда. Он всё ещё разбирался с последствиями собственной авантюры, закончившейся фиаско. Спросите кого угодно, даже тушу на его согнувшемся плече — и вам ответят, что лицо Даниила Данковского обросло большей дюжиной морщин за минувший год. Так много он хмурился. На Столичной Станции больше не ходят поезда. Не после того, как грянул барабанный рок армейской подошвы. Удары тяжелые, сотрясающие землю. Тяжелее только взгляд того, о чьём существовании Даниил тоже предпочёл бы забыть. Генерал Пепел его желаний не разделял. А то бы не пошёл прямо навстречу уверенным шагом. В старину его шаги отмеряли последние минуты жизни дезертиров, восставших под пылкие восклицания Лонгина. Теперь шаги Генерала Пепла отмеряли лишь удары сердца Бакалавра Данковского. Очень вдруг холодно стало, даже лисье пальто не помогает. Ветер задул недобрый, сдувает с крыши Станции снег, разлетаются снежинки. Уж что говорить о бедном Бурахе, в одном старом свитере. На него посмотришь, так ему всё нипочем, ничто его не колышет, лицо не выразительнее кирпича. А вот ручка в плечо впилась, дорогой материал тянет. Он тоже помнит, кто такой Генерал Пепел, и не пребывает в большом восторге. Александр был суров, казалось, что Город никак его не поменял и очевидно было, что Властям не удалось его сломать даже такой тривиальной задачей. Казалось, он такой же, каким был всегда. Где и куда его стоит рассматривать, как картину в галерее? Там, куда обычно мало кто осмеливался смотреть. В лицо Блоку смотрели только выше стоящие по чину и безумцы. Безумцем Данковский считал себя в пол силы. Рискнул глянуть Александру Блоку в глаза перед тем, как тот раскрыл рот и в командном тоне обратился к стоящей посреди площадки незадачливой парочке. Глаза режут, как сталь. Ни капли слабости. — Бакалавр Данковский. Неожиданное стечение обстоятельств. — Генерал Блок. И не говорите… — Даниил кивнул. Его жест слабо напоминал поклон. Простите минутную слабость. Громогласный тон давил на его шаткие нервы. Аж эхо обошло опустевшую площадь Станции ровно три раза. Каждый отголосок отозвался в Данковском тревогой. Нехорошо. Больше всего его пугало то, что несмотря на его попытку скрыть собственную личность, его всё равно узнали. Даже не узнали, нет. Заранее знали. Армейцы кровавой стеной встали за Генералом. Даниил помнит, как они такой же организованной стойкой вошли в Город. Только тогда вместе с уверенно поднятыми носами в небо смотрели мушкеты. Сейчас их руки пусты. — Похоже, что наша очередная встреча — простая неизбежность. — Вы не в восторге. — Что вы, — Даниил понимал, что это не вопрос. Но не мог не поспорить. Он чувствовал себя как на допросе, и даже с заткнувшимся Бурахом он пытался гордо держать осанку. В конце-концов, это всё, что у него есть. Его гордость. — Оставьте формальности, Бакалавр, — это был прямой приказ, неповиновение которому могло сулить много бед. Больших и маленьких. С Блоком у Данковского сложились сносные, даже вполне себе здоровые рабочие отношения. Они были построены на хрупких слухах о его великих достижениях и непоколебимом стремлении к истине. И сейчас он слышит, как хрупкий каркас этих отношений начинал сыпаться в труху. В Городе-на-Горхоне Даниил чувствовал себя почти на равных в одной комнате с Блоком. Право что почти. Сейчас он понимает, насколько тяжела тень Генерала. Просто раньше она обходила его стороной благодаря яркому свету софитов. — Ваша правда, Генерал. Я тоже перестал ценить пустословие. Наверняка у вас есть срочные дела, не требующие отлагательств. Не смею задерживать. Не спрашивая Артемия, Даниил попытал попытку развернуться к решеткам, которые закрывали путь в главное здание Станции. Тот аж охнул, но признаков сопротивления не подал. Охотно подался вперёд вместе с Даниилом. По итогу скорому — они едва сдвинулись на шаг. На их глазах два военных мундира встали перед ними второй преградой. Если посудить, уж она будет покрепче той же слабенькой решетки на пружинках. Осознание ситуации далось Данковскому со скрежетом меж зубов. Их никуда не отпустят. От них что-то хотят. Ясно, как день. — Генерал, мне даже не верится, — Даниил глянул назад исподлобья. Александр стоит где и прежде, как изваяние. — Это какая-то ловушка? — Ловушки — это забава партизан и мошенников. Я — тактик. — И в чём тогда тактика, Генерал? — на удивление всех вокруг, гаркнул по-хамски не Бакалавр. Тому бы пришлось еще долго закипать до такого жеста. Это Гаруспик, который устал пребывать в суровом молчании. Его вопрос беспринципный, заставивший алый круг вокруг них сузиться потуже. Артемия это не пугало. Он развернулся к Полководцу всем телом, не слушаясь крепкой хватки Даниила. Как бы он не старался, а он как безвольная кукла развернулся вместе с ним. С больной ногой, хоть и с ортезом, было сложно ровно опираться на землю и не выглядеть жалко. Ему бы встать по-хамски, нагнуться вперёд, подбородок выставить вперед и губы надуть. Как тогда в Управе при первом знакомстве. На своей территории. На своей земле. Тогда он мог даже оскалиться. Показать зубы. Сейчас всё по-другому. Он может только гавкать. Он ненавидел это чувство, как собака на привязи, с удушающим ошейником. Следы сойти на шее ещё не успели. Он помнит. Никогда не забудет. Поводочек тянется и тянется, и ранее державшая его рука снова Бураха настигла в тот самый момент, когда всё казалось более лучшим, чем вчера. Снова армия пришла к нему. Снова наотмашь ставит на его планах крест. — Вы пойдёте со мной, Бакалавр. Возражений не терплю. Все попытки извернуться и сбежать будут пресекаться. О-о, вот это да. Даже не взглянул на какого-то там Артемия Бураха. Эвоно как! Ох, служба не дружба. — Александр, объяснитесь! — прикрикнул Данковский. Вместе с Бурахом он все меньше осознавал, что происходит. Картина не укладывалась в его голове и совершенно не подлежала объяснению. Разве он что-то сделал Блоку при их последней встрече? Разве Блоку до него вообще есть дело? Откуда взялось это отчаянное решение вырвать его со Станции с корнем и взять с собой? Тактика. Он назвал свои действия тактикой. Это что творится, чёрт возьми?! Офицерам не попались, под «Талантом» не лежали, из тюрьмы сбежали, а тут на те раз, и хватают на перепетии, как пёс лису! — Не обязан. Руки за спины! Шагом — марш! Мотнули их так резко, что слетела с башки Бураха ушанка. И осталась грустненько лежать на опустевшей площадке. Это же шутка какая-то. Как так их резко схватили с места, подобрали под руки как бездомных, блошистых котят? Ничего не предвещало беды, они даже не могли знать, что их ждёт внезапная встреча с Блоком. Им даже не дали уйти подобру-поздорову, чтобы не нарваться на неприятности. Так вышло, что неприятности с большой охотой искали их сами. Армия… Последнее, что было о ней слышно, об армии этой, были лишь краткие сводки с новостных газет и народной молвы. Оповещали о том, что гражданская война спустя год так и не утихла, что распространяется по имперской земле не хуже чумы. Об этом Данковский знал давно, правда. Даже своим особым, уникальным способом. У него ведь, правда, и на газету каждый день едва мелочи собиралось. С того самого дня, как начали ходить по домам и изымать оружие из личного пользования граждан. Это было всего за неделю до того, как Бурах пришёл к нему на порог… На счастье Данковского, что в тот день револьвера у Даниила уже не было. Он сам, к тому же, этому неприятному факту удивился. Это же был очень интересный вечер — к нему пришли люди в шапках с надлежащим осмотром, которому он не мог воспротивиться. Штатные шавки не разглядели в нём преступника и предателя идеалов державы. Был ли он так на самого себя не похож, или вовсе его физиономия стерлась из их памяти? Даже обидно, если посудить. Они обнюхали каждый уголок чердачной квартирки, и Даниил тогда судорожно надеялся, что они не полезут под подушку на его жалкой, тонкой кровати. Но псы Властей люди компетентные, роль свою знают и выполняют её на полную ставку. — Я могу узнать причину обыска? — Война, гражданин. Помощь армии. — офицер поправил шапочку, за кожаный нос. — Плохие новости с фронта, небось? — Были бы хорошие, мы бы тогда здесь не рыскали. Гражданин. Не знал Даниил, что ему чувствовать, когда лишь на миг заметил, что под его подушкой ничего не лежит. Пустое, холодное место заставило его желудок упасть и разбиться там, где были пятки. Сердце замерло, но виду не подал. Он стоял в сторонке, но достаточно близко, чтобы при случае его скрутили. Офицеры смотрели на него пристально, и то были вполне обычные люди. Большая редкость в нынешние столичные дни, когда железо не соседствовало с плотью на человеческом теле. Глаза только были абсолютно безжизненные, как у машины на двух ножках. Поблагодарили его тогда за сотрудничество, за покорность, за верность. За что только не благодарили человека, который утратил смысл данных слов достаточно давно, чтобы их упоминание горчило на кончике языка. Бравые защитники закона покинули его, словно их и не было. Бардака за собой не оставили, всё лежало на свои местах. Всё, кроме револьвера. Но сейчас в чём резон волноваться об оружии, если оно покоится в его кармане? В том, что это оружие у него может легко забрать та же самая армия, если вздумается. Им ведь это никак не помешает. Особенно сейчас, когда сопровождает его с Бурахом прочь со Станции. Не стоит слишком сильно показывать свой настрой. Любое лишнее слово поперек воспримется как враждебный настрой. Тогда накинутся на тебя, и не оставят после ни косточки. Только одно мокрое место. — Куда вы нас ведёте? — Даниил не рискнул спросить Генерала. Тот совсем не смотрел назад, направляясь прочь. Он решил успокоить своё любопытство с помощью солдата, которому повезло крепкой хваткой выводить Данковского из Станции. Что о самой Станции — то она в миг опустела, все как в страхе разбежались кто куда. Даже позолоченных женщин в кабинках не видать. Всё, что напоминало Данковскому о том, что здесь должна находиться толпа людей — это огромные часы, свисающие с потолка, как люстра. Стрелки встали на часах, поезда никуда не отправятся. — Вы меня слышите? Ответьте мне! — Не уполномочен. — Армейцы! — гаркнул Даниил, вгрызаясь зубами в нижнюю губу. Никто даже не обратил внимания на его тон. Только Бурах, спотыкающийся, но идущий с ним плечом к плечу, посмотрел на него краем глаза. — Осторожнее, ойнон. — Что значит «осторожнее»? — они разговаривали на полу-тонах. Их вывели со Станции уже некоторое время назад, и уже подводили к пику современного военного машиностроения. Несколько автомобилей с огромными колесами, в каких-то местах абсолютно лишними. Квадратные корпуса, которые напоминали короб. В армии нет места самовыражению, и машины обладали минимальными деталями: знак армии Властей — человеческий череп с двумя ангельскими крыльями по бокам, там где бывают уши — и порядковый номер машины. Та, на которую их хотят посадить без согласия, была под номером: 071024. — То и значит. Не веди себя безрассудно. Садись, чего встал. Без нас не поедут. — Не пристрелили на месте, и на там спасибо, — Даниил услужливо помог залезть Артемию в короб, отвергая помощь подоспевшей солдатни. Они не знали, как стоит обращаться с больным с такими увечьями. Они могли повредить ортез одним лишним движением. Или могли повредить самого Артемия, не церемонясь с ним. Бурах смотрел на него с лёгким удивлением, которое быстро улетучилось, как за их спинами ударилась дверца машины. Закрыли. Как скот на убой. В этой машине никого не было, кроме них двоих. Специальные места для особых гостей. — А им есть за что в тебя стрелять? — он присел на пол, всем своим телом ощущая, как завёлся мотор. — Нет. По крайней мере, как я помню. Я делал всё исправно по указаниям Блока. До последнего дня. Я надеялся, что больше никогда не буду иметь с ним ничего общего. От армии не жди ничего хорошего. — Действительно. — И всё же… Всё настолько плохо? Что он приехал сюда? — Даниил дрогнул всем телом от того, как машина подпрыгнула на маленькой кочке, словно это был противопехотный снаряд. Ему бы хотелось подогнуть коленки и уткнуться носом меж них, как маленькому ребенку. Но он уже давно не ребенок. Да и Бурах жеста бы не оценил. Окинул бы его своим фирменным осуждающим взглядом. Много раз Данковский замечал, что глаза его иногда говорили куда больше, чем губы, которые Бурах предпочитал недовольно поджимать. — Плохо. Его солдаты на последнем издыхании. — Как ты это понял? — Они могли легко пристрелить тебя на месте, вот прям пару минут назад, на площади. Украшал бы собой ступени, — Бурах почесал щетину колючую, которой успел обрасти за всё время в Столице. Отчетливый скрежет пальцев по грубой коже держал Данковского на грани реальности. Артемий продолжил свою мысль, когда выхлопная труба прокашлялась с грохотом: — Во первых, не пристрелили, потому что пушек на руках не было. Во вторых, Блоку не было никакого дела, его явно волновало другое. Обычно, за то, что повернулся к Генералу спиной во время разговора с ним — следует немедленный приказ моментального расстрела. Ни за что нельзя поворачиваться к Генералу спиной. — Значит, я везунчик! О как! Чего ж раньше не сказал? Как воды в рот тогда набрал, в нюанс не посвятил? — в его голосе сквозила настоящая обида. Данковский на секунду, нет, меньше чем на секунду, подумал о Бурахе, который хотел бы его смерти. Ранее эта картина представлялась такой живой, такой правильной, что иначе и быть не могло. Сейчас — нет. Бурах был с ним добр, он с ним смеялся и улыбался ему недавно. Никогда нельзя было уличить такого человека в подлости, лжи и подстрекательстве. Если Бурах хотел причинить зло — он это делал сам. Доказательство его мыслей иногда по ночам всплывало перед его глазами: расчлененные тела на улицах Земли. Даниил не знает, какая картина мира перед ним строится. Она побита, как мозаика, которую так судорожно надо собирать, колоть подушечки пальцев и истекать кровью. Раньше Артемий Бурах был прост и понятен. Теперь он — очередная головоломка. — Ты никогда не служил, Данковский? Слабый свет пробирался через щель между дверцами их загона на колёсах. Белая полоса между ними простиралась от стенки к стенке. Они смотрели друг на друга, пытаясь понять, что таится в больных головах на поникнувших плечах. Белую полосу, разделившую короб на две стороны, пересекали только носки пыльных туфлей и грязных сапог. — Нет. Не служил. — А я вот не такой везучий. Как обычно. — В чём суть разговора, Бурах? Мне тебя пожалеть? Что-то поменяется? — Ничего, кроме отношения к тебе. Ты больше не глубоко-уважаемый доктор, спасающий умирающий Город. — Благодарю. Расставил все точки над И. — А всё остальное… узнаем, когда нас довезут. Потерпи, учёный. И до тебя снизойдут. Казалось, что они были в этом бараке целую вечность. Ни черта не рассмотреть через щель, сквозь которую падал слабый свет. Их посадили сюда как преступников, которых ведут на казнь. Что уж говорить, они по закону были преступниками, сбежавшими от правосудия, всемогущей кары. Никто их не спрашивал, насколько эта кара была справедливой. Ужасный, некрасивый сумбур. Их не должны были так посадить, они не должны были так поддаться судьбе. Это неправильно. Даниил должен был посадить Артемия на последний поезд, который как издёвка встал дубом на рельсах и даже не двинулся, когда было самое время. Куда их везут… чёрт знает. Столица большая. Сиди и гадай, вот тебе единственное развлечение. Даниил пытался придумать несколько способов убить время. Странное выражение, к которому он принципиально предпочитал не касаться языком. Но сейчас больно ситуация обязывала. Холод пробирал до костей, что аж коленки слегка тряслись, а держаться на такой неровной поверхности, что поднималась в воздух от каждой кочки — огромное испытание. И всё же он встал на свои дрожащие коленки, держался пальцами за проборину в двери их небольшого тёмного загона. Стянул с лица алый шарф, душно стало вдруг. Прищуривался и пытался разглядеть то, что было его взгляду недоступно. Улицы Столицы пролетали мимо него с такой скоростью, что он мог отличить лишь верхушки зданий, стремящихся ввысь… Очень высоких верхушек, если попросите… — Шудхэр! — прошипел Бурах за его спиной болезненно. Ещё один раз, когда машина полетела в небо, не обретя крыльев. Смешно звучит, да только от этого не легче. Данковский оглянулся назад и посмотрел на своего товарища по несчастью. Он схватился всеми руками за ортез и оскалился, щерился. Нога его лежала в неестественном положении, усугубляя и так тяжелый процесс заживления. — Ты держишь ногу в неправильном положении, Бурах. — Без тебя знаю. — Что-то не замечаю. — Бакалавр, — процедил с ядом Бурах, щурясь на незваного учителя. Последнее время, как отметил для себя сам Бакалавр, Бурах его так величал очень редко. Но метко. Чтобы с точностью поддеть нутро. Настоящий хирург, что уж. — На фронте я порядок повидал кривых лаптей, местами похуже моей. И лечил таких немало. Научен. — Я тоже не лыком шитый. Даже не сравнивай тонкую инженерную работу с вправлением костей впопыхах. Сомневаюсь, что твои пациенты после подобных процедур обрели волшебную способность ходить на двух без костылей. Бурах проворчал себе что-то под нос, держась за ногу. Видать, какое-нибудь степное проклятие. Пустое. В Столице его не достанет ни одна степная кикимора. И всё же, смотреть на Бураха не доставляло Данковскому никакого удовольствия. Он выдохнул через нос. Да так, что аж клубочки пара было видать на слабом лучике света. Так было в этом коробе холодно. Он подобрался к Бураху поближе, наблюдая за ним. Долгое положение сидя, на твёрдой поверхности, в такой температуре, как в крематории. Его нога затекла, а после получила тяжелый удар. Не пошевелить. Особенно с таким чудо-механизмом поверх. — Давай, — Даниил протянул руки вперёд, чтобы помочь ноге принять правильное положение. Но Бурах в ответ только гаркнул, смахивая большим пальцем соплю из-под покрасневшего носа: — Снова какая-то муха укусила? — Если для того, чтобы иметь базовое человеческое сострадание, нужно быть покусанным мухой — Вельзевул уступил уже давно бы мне свой трон и корону в преисподней. — Есть, к чему стремиться, — Бурах посмеялся. Данковский проглотил его смех тяжелым сгустком из смешанных эмоций. — Ногу, Бурах! Тяжело было принять правильное положение самому, когда словно на трясине сидишь. Лишний раз рыпаться не стоит. Нужно было взять ногу максимально аккуратно, не повредить пружины и зажимы ортеза. Особенно там, где механизм так деликатно вошел в плоть. Он подхватил Бураха под коленом и аккуратно, насколько мог, развернул в более естественное положение. Казалось, задача сделана быстро, теперь ему стоит отойти в сторону, прижаться спиной к стенке и снова разглядывать узоры пустоты. Только вот один винтик потрепался на механизме. Сейчас — не страшно. А вот потом, в самый неподходящий момент — и плакало чудо инженерной мысли. Даниил губы поджал, рассматривая механизм. Касался так, чтобы не задеть болевых точек. У него всегда было чёткое правило — максимально бережно относиться к пациенту, каким буйным он ни был. Бурах буйным не был… Но языкастым. От этого кулаки чесались. Тот, к слову, его озадаченную физиономию заметил с небольшим опозданием. Чуть больше лишнего засмотрелся на то, как белая линия света из щелки разрезает лицо Бакалавра пополам. — Жить буду, доктор? — Паясничаешь. Значит, будешь, — выдохнул доктор, потирая лоб. — Поди недолго? — С какой стати? — Плита могильная у тебя вместо лица. — Ортез… не рассчитан на большие перегрузки. Нас постоянно швыряло из стороны в сторону, вот он и потрепался. Ему нужен надлежащий уход — там подкрутить, там подвернуть… Это деликатный механизм. — Вот те раз! — охнул Бурах, подрываясь на месте. Ранее он лежал расслаблено, как тюфяк, а теперь на ладони опёрся и лицо своё Данковскому упёр впритык, что теперь короб вокруг них стал еще теснее. — А как мне в Степь за твирью ходить прикажешь, а? А по Городу? — Что ты, бегать по Городу собрался? Зимой? Так удивился, как будто в Городе ни у кого отвёртки не найдется, механизмов ни разу не чинили, Заводы не вставали! Не смеши меня! — Данковский, не следя за самим собой, вдруг голос повысил. — Так это мне сколько в темпе черепахи придётся шастать из-за этого чуда техники? Год? Два? — Артемий отставать не стал. Более того, его голос оказался ещё более раскатистым, и аж до дрожи пробрало от того, как он рычал. Данковский не любил, когда на него рычат. Особенно за проявленную доброту. Он нахмурился, и всем лицом чувствовал прибавление новых пары-тройки морщин. Линия света пересекла их лица. Как мелом провели, зачеркнув наотмашь. Едва он собирался ответить по существу, что Бураху стоит быть благодарным, то его озарил белый ослепляющий хлопок. Он оскалился, оголил верхнее нёбо и глянул в сторону, где ранее закрытая дверь открылась им нараспашку. Данковский не посмотрел, как там Бурах, ослепило его так же сильно. Его это совсем не волновало. Волнение только мешает и совсем не помогает. А вот интерес — черта здоровая. От большого интереса Данковский протёр глаза и моргнул лишних пару раз. Причина вторжения света в эту тёмную обитель его не слишком обрадовала, но и не удивила. Перед ними стоял солдат. Обычный вояка, с маской на лице и каской на макушке. Одно отличие от тех болванчиков, которых он видел до того, как сесть в короб. У этого было оружие. Мушкет. — Выходим, — буркнул солдат через маску. Таким тоном, которому стоит повиноваться хотя бы из соображений сохранения собственной шкуры. Данковский повиновался. Хоть не выразил и капли уважения, как стоило в отношении солдат Властей. Он не делал этого раньше, когда был высокопоставленным лицом. Не будет делать и сейчас. Даже если от былого величия у него осталась лишь его чёрная тень. Не было у него времени на самобичевание. Нужно было понять, что происходит. И самое главное, как выйти из такой курьёзной ситуации живым. Бакалавр прищурился, на задворках сознания вспоминая, что когда их забрали со Станции, было раннее утро. Солнце едва успело подняться на небо, куда не особо-то и спешило. Ныне его с ног до головы покрывал ослепляющий свет, и теперь он понял, от чего. Он слез на землю, стукнул каблучками туфель по вымещенной камнем дороге. И раскрыл глаза в изумлении. Как давно это было… Как всё изменилось, он только воображал себе картину через новости на новостных столбах. Но даже не мог увидеть доказательство тех печатных слов через своё маленькое чердачное окошко — весь вид застилал смог и гарь Круга Графита. Но теперь он не в Круге Графита, нет. И не в Изумрудном квартале. Он стоит там, где Год Прогресса дал своё начало и разошёлся по всей Столице. Он избегал своего попадания сюда любыми возможными способами. Куда угодно, лишь бы не сюда. Нечего ему тут было делать. — Куда это нас привезли? — Бурах был очень озадачен. Прозрачные трубки, соединяющие абсолютно стеклянные здания, огромные часы, на стрелки которых запрыгивали люди и переходили с одного этажа монструозного здания к другому. Каждая башня, домик или кибитка пропускали через себя свет. Здесь каждый был на виду. Уследить — никакого труда. В небе летали огромные дирижабли, представляющих из себя облака с трубками. По земле ходили ровными очередями люди в деловых костюмах. По деревьям из хрусталя бегали серебряные белочки. Снег падал на кристальные арки — и выглядел там чужеродно. Неестественно. — Хрустальный Ромб. Многогранное сердце прогресса. Такой район, как Хрустальный Ромб, был небольшим и своим убранством напоминал отдельный городок, чем часть цельной Столицы. Здесь сбились все сливки государственных институтов. Пока армейцы мертвой хваткой провожали Данковского с Бурахом по кристальным улицам, мимо них промелькнули уже несколько многоуважаемых предприятий. Институт по развитию молекулярной биологии, Уникум по машиностроению, училище молодых кадетов. По сути своей они не должны были находиться так близко друг к другу, ведь учения кадетов могли мешать опытам биологов, а те бы подрывали стерильную работу инженеров. Только не было ни случая, где бы освящались подобные казусы. Посмотрите на людей, которые живут и работают здесь. Посмотрите, как они хватаются за цепи, что тянут их на несколько этажей ввысь. Разглядите в куче людей внутри перехода меж зданиями какого-нибудь индивида. Найдите на вечно скачущих часах тех, кто не успел. Каждая поверхность здесь блестела, была четко выверенной гранью, до миллиметра. Здесь каждый подходил друг к другу и прекрасно работал. Даже армия, что ведет их по улицам и выделяется из всей идиллии ярко кровавым цветом, идёт стеной. Безжизненной силой, которой автоматически уступали дорогу. — Жуткое местечко, — Бурах глянул на то, как над их головами проходились переплетения трубок, в которых люди как лейкоциты бегали без остановки. Переплетение стеклянных вен хрустального сердца. — В этом районе больше всех и всего ценят порядок. Предельная точность. До мелочей. Даже твоя хромота выделяется из общей картины. — Да? Я поражен, — фыркнул презрительно Артемий, думая, что его тут держат за идиота. Но вот пробрал его холод в конец, и он чихнул, не в силах рта прикрыть. Руки за спину же свели, что не пошевелить. На него тут же десяток любопытных глаз устремился копьями. Они ничего не говорили и не делали, продолжали идти. Но даже когда ушли порядком далеко, то не переставали смотреть, пока не скроются за каким-нибудь далёким переулком. Теперь Бурах думал, что его всего пробрало далеко не от холода. Он чувствовал себя мишенью, а на него даже не были направлены пушки и ножи. — Будь здоров. — И что, везде так? Не вздохнуть, не… — Конечно, нет. Хрустальный Ромб поделен на четыре зоны. В каждой доминирует своё предприятие. Административное, образовательное, научное, военное. В самом центре, отдельно выделенном участке — стоит институт, небольшой штаб Инквизиции. Мы вошли с административной зоны. Здесь очень… нервные люди. У каждого голова как короткий, горящий фитиль. На любой лишний шум реагируют как на смертельную опасность. Они шли, разговаривали о том, как устроен район. На них смотрели практически все вокруг. Да лишь сами ни за что не глядели друг на друга. Куда угодно, только не на своего собеседника. Не после того, как неудобные детали вскрылись в том коробе на колесах. Данковский легко мог упасть в холодные объятия доброй подруги одним толчком свинцовой пули, — аж пробирает — а Бураху не сообщили, как долго он пробудет в роли человека неполноценного. Две незначительной ошибки — и милых «до» разговорчиков как рукой махнули. Доверие — субстанция однородная и предельно сложная в своей простоте. Её не вывести искусственно. И даже годы общения не гарантируют, что в один день тебя кто-то приласкает. Может не только не приласкают, но по голове стукнут. Что уж говорить о человеке, знающем тебя по слухам и двенадцати сумбурным дням в кошмаре наяву. Даже пару раз обожглись об отчаянную помощь друг-друга. Не до того, тем более, ему размышлять. Полно! Сейчас Данковский должен сфокусировать своё внимание на том, куда их ведут, какие вопросы зададут, с каким голосом будут касаться напряженных ушей. За десятками касок он не мог разглядеть Блока, шедшего впереди как мама-утка. Зато ему удалось добраться до интересной мысли — у солдат не было ни одного механизма, вкрапленного в их тела. Ничего, что пестрило на улицах Столицы даже в таких рабочих районах, как Круг Графита. Там были старые, ржавые крюки и лапти. Просто от того, что в условиях неблагодарных условий труда лишались конечностей. Так Столица решила вопрос с недобором кадров в шахтах и на заводах. В Изумрудном квартале чаще всего фигурировали те, у кого протезы были эстетически подходящими. Совсем бесполезные в серьёзной работе. Хрустальный Ромб — здесь вместо ног колёса, на ладонях по несколько дополнительных быстрых пальцев, титановые шеи, блестящие лица. Все для быстрой, эффективной работы. Возвращаясь к армии — ничего из перечисленного не коснулось солдат Блока. По геометрически точным улицам ходили люди из костей и мяса. Они взобрались на те самые монструозные часы. Встали на переводной стрелке, шагнули вперёд на железный островок, игнорируя страх высоты. Прошлись внутри одной из многочисленных стеклянных вен. Снизу, прямо под самыми ногами, Хрустальный Ромб выглядел красиво. Как на картинке. Как идеал технологической революции. Утопия, если осмелиться назвать это слово. Неточности, порочность, непокорность — уходят в топку, да пожарче той, что разогревают в церквях Изумрудного квартала во время холодных рождественских вечеров. И скоро эти вечера настанут. — Сми-и-ирно! Будь Данковский солдатом, он бы построился. Будь Бурах верным солдатом, он бы построился тоже. Только дёрнул плечами, в миг передумал. Солдаты Блока встали, не двигаясь. Даже не дыша. У них просто не двигались грудные клетки. Они попали в военную часть Хрустального Ромба. Улицы чистые, но безлюдные. Прекрасно можно было заметить с высоты платформы, на которой они оказались благодаря тоннелю меж зданиями. Зато везде, куда ни глянь — плакаты о великой армии Властей, чинопочитающие формы и храбрые рукописные лица. Право слово, не все здания в Хрустальном Ромбе полноценно состояли из стекла. Некоторые содержали в себе холодный серый камень. В административной зоне ценят холодную прозрачность. Все факты — на ладони. Здесь не чураются больших окон и стекла. Но любой армии есть что скрывать. И холодный камень подходит ей по замыслу как нельзя лучше. — Солдаты — в казармы, — лейтенант, чье лицо абсолютно не запоминается, объявил положение дел — Дезертиров — к Генералу. — «Дезертиров»? — охнул Данковский. Бурах не сказал ни слова. Гробовое молчание. — К Генералу. С площадки, что возвышалась над улицами их провели к огромным дверям. Были эти двери точно больше их самих на десять голов. К чему такое стремление к гигантским размерам? То пушки массового поражения, то эта дверь. Из обычного интереса он бы задался этим вопросом, если бы их не пихнули в спины прямо в темноту продолговатого коридора. Здесь было нечего рассматривать. Свет падал из окон, абсолютно белый, неестественный. Коридор большой и длинный, как будто подготавливает к казни. Специальная моральная и эмоциональная давка на провинившегося, чтоб все свои грешки успел пересчитать по ходу. Здесь лишь выделялись портреты на стенах. Изображения великих Полководцев, которые привели армию Властей к величию и заставили ближайших территориальных соседей содрогаться при одной мысли о конфликте. Из всех лиц, похожих друг на друга, Данковский знал ровно троих: генерал Шоин, на которого упала тень свисающей алой занавески — видно половину уверенного лица, седых бакенбард и изуродованного подбородка. Видит Блока, на которого Данковский и так насмотрелся слишком много, черты его лица почти такие же, как у Шоина, да вот имел совесть не отращивать бакенбарды. И глаза его голубые, разящие, даже с поверхности акрилового портрета наводят тихий ужас. А третий… Это лицо одновременно и живо, и мертво. На данный момент времени он даже не уверен, насколько оно живое. Возможно, оно скорее мертвое, чем живое. Тавтология. Да вот как можно быть уверенным? Давно не слышал вестей о третьем генерале. Не читал о нём в газетах, не вытягивал деталей из слушков. Не получал писем. Ни одного письма с того самого дня, когда Даниил понял, что всё, что у него осталось, — это его мечта. Армия не знает пощады, не знает слова «нет». Они знают «отставить», знают, куда поворачивать и наводить прицел, если прошлая цель оказалась просто ненужной. Армия Властей отличалась от прочих других тем, что было в ней одно простое правило: это такой же мясокомбинат. Машина, в которой перемалывают жизни и лепят из фарша идеальных солдат, пока еще свежий. Попади в мясорубку — и ты уже не выйдешь из нее целым. Хоть все конечности с собой унеси.

Солдаты.

Их подвели к одной, самой обычной дубовой двери. Солдаты, что держали их руки, за весь поход на залу величия не проронили ни слова. Открыли дверь. Запустили внутрь, как добычу к зверю в клетку. Встали ровно, ожидая приказа. — Отставить, — проворчал Блок, уже успев усесться за широкий рабочий стол. Бумаги лежали стопкой в чётком порядке, ни одна не выбивалась. Солдаты отпустили руки Бураха и Данковского. Аж захотелось потереть затёкшие запястья, да вот лучше не рыпаться. Не хочется выставить себя в дурном свете на такой недоброжелательной территории. Блок что-то писал, при чём скурпулезно. Если присмотреться, то можно увидеть, как у него на виске венка набухла. — Патруль улицы Ломаного фронта. До девяти часов. Выполнять. Солдаты развернулись, перед тем отдав честь Генералу. Дверь закрылась за их спинами, а они так и не шевельнулись. А Блок так на них и не посмотрел, не оторвал взгляд от гипнотизирующей бумажки. Теперь они остались с Александром Блоком в небольшом кабинете. Обычно в личных кабинетах или хотя бы штабах могла выражаться личность… Но здесь пустые стены. Пустые, оголённые окна. Ровные поверхности, на которых даже вещам не положено лежать невпопад. Александр Блок собран. Категорически отличается от человека, который был в Городе-на-Горхоне на грани срыва. Стало ли его психическое состояние более стабильным? Или он в конец отрёкся от любых резких колебаний эмоций? Никто не скажет. Даже сам Блок. И всё же, Данковский растёр запястья, размял. Чёрная кожа шуршала так громко, что будто руки прямо к ушам прижал и потирал ушные перепонки. — Ваше самочувствие? — спросил Блок. Наконец, он поднял голову. И снова смотрел только на одного… «дезертира». — Интерес? — Данковский опустил руки. — Профессиональный. Это важный разговор, который поставит вас двоих в определенные условия, — чего у Блока никогда нельзя было отнять, так это предельной честности. Он не темнил, не заговаривал зубы, не пытался скрыть детали за ширмой. За это народ его горячо любил. Блок протянул ладонь к двум деревянным стульям, поставленным прямо перед рабочим столом. — Садитесь. — Ранее мы всегда вели переговоры стоя… — промычал Данковский, припоминая Управу. По какой-то причине он сам не любил там банально сидеть. Мышцы не расслаблялись в том месте. — И разве «дезертирам» положено присаживаться в присутствии Генерала? — Только если не на пику, — это была несмешная шутка. Никто не посмеялся. — Но вы — другого рода. Фавориты судьбы. Садитесь, Данковский. И вы… — случилось невероятное, но он обратил внимание на спутника Даниила. Тот поморщился лишь одним кончиком губы. Но и этого хватало, чтобы выразить всё свое презрение, не превратившись в решето. Данковский с Бурахом присели на стулья, совсем не спеша. Каждое движение тела измерялось как в шахматной игре. Шагнёшь не в ту сторону, и вот ты уже не ферзь, а пешка. Только вот ферзями они никогда не были. И на пешек не сильно-то похожи. Блок сложил руки на столе, скрестил пальцы. Осмотрел мужчин перед ним. Данковский пытался не подавать виду, но он ненавидел, когда его так осматривают. В таких комнатах. На таком ужасно неудобном стуле. — Вы приговорены к казни. Бураха расстрелять. Данковского повесить. Публично. — Только и всего? — Данковский спросил, а почувствовал, как Бурах его глазами трогает. — В старину научных экстремистов сжигали на костре вместе с их трудами всем на радость. Но мы современная, цивилизованная страна. Твой итог — повешение. — То-есть, колдунов и ведунь. Но я ведь, к моему удивлению, «дезертир». Хотя сам в полку и минуты не был. — Был. Когда вы с Бурахом перешли под моё командование в Городе. Ты убил курьера, который нёс Приказ, — Блок говорил кратко и чётко, без лишних красочных и эмоциональных описаний. Как котёнка тыкнуть мордой в своё же непотребство. Гадкое, унизительное чувство. — Это саботаж. Неповиновение приказам. Следствие — дезертирство. Но не за это приговорена казнь. Это — существенное добавление в копилочку грехов. — А что же Бурах? — А вот его казнят как раз за дезертирство. При чём, не единое. Данковский прищурился и посмотрел на Бураха, пытаясь понять, к чему Блок мог клонить. Ему правду протягивают на раскрытой ладони, почти на серебряном блюдечке с голубой каемочкой. Но порция неполная. И Бурах, как язык проглотивший, своей версией событий делиться не собирался. Пока что. — Нас вывезли со Станции, чтобы вы лично сообщили о казни? Где тогда инспектора, Генерал? Это их работа. — Правда в том, Бакалавр, что Власти ни свет ни заря выслали инспекцию в несколько областей. И ни в одной не нашли тех, кого должны были допрашивать, — Блок шевельнул шейными позвонками медленно, оглядывая с ног до головы. Как рептилия. — Вы порядком наследили, и почти скрылись от правосудия. — Но пришли вы. — Армия. Пришла армия. С чётким приказом от Властей. — Каким? Блок кладёт пальцы на бумагу, по которой так целеустремленно писал чернилами. Растопырил пальцы по-паучьи. Развернул бумагу медленно, не поднимая её в воздух. И прокатил её по столу, ближе к двум мужчинам, на чьих лицах затаилось дрожащее ожидание.

Приказ Властей

13 декабря 19--

Об перенаправлении артиллерийских войск в Столицу для перестановки сил и оснащения оборонительных структур города, и о призыве граждан на военную службу. В соответствии с законом «О всеобщей военной обязанности» — волей высокопоставленных Полководцев призвать к службе военнообязанных специалистов: картографы, инженеры, полиграфисты, гидрологи, медики. Осуждённых, приговоренных к заключению и казни — отдать под распределение до повторного суда с учётом выполненных обязательств. Каждый офицер Столицы ныне переходит под командование Армии и становится частью Военной гвардии.

— О как. Это всё, что прозвучало спустя десятиминутного молчания. Артемий Бурах наконец-таки открыл рот, и даже сказал пару слов. Они не звучали удивлённо или поражённо. В его коротком проявлении голоса и воли кипел гнев. Гнев у Артемия всегда был тихий. Он вжимался пальцами в дорогое, покрытое лаком дерево стола, долбил здоровой ногой по земле и в принципе выглядел как один большой голый нерв. Он уже понимал, к чему дело идёт, знал, что Блок скажет. Он не попросит. Он не призовёт. Он поставит перед фактом — что жизнь их отняли у них самих по щелчку пальца. Знакомое такое чувство. Аж в груди сдавило, дышать тяжелее стало. Данковский выглядел ничем не лучше. Он даже не посмел притронуться к приказу руками. — Это что же… — Экстренным письмом мне сообщили, что знакомые мне лица, осуждённые на страшное наказание пытаются скрыться, и что они могут оказать существенную помощь армии, которой так не хватает медицинских специалистов… Теперь вы под моим командованием. Снова. Я вписал ваши имена в указ о мобилизации полка, и мои лейтенанты и капитаны уже в курсе всех изменений. Вы помилованы на неопределенный срок. — Каков резон? Уже не секрет, что Блок точит на Бураха зуб. Совсем за другое, не за Горхон. Он спас его. А вот Данковского с чего снова брать к себе под крыло? Он же так его подставил в последний решающий день. Кто даст гарантии, что он не свихнётся и не подставит Генерала ещё один последний раз? Даже сам Данковский не мог гарантировать полную верность Полководцу. — Последнего военного врача, работающего на мой полк, убили во время боя. Вы компетентные врачи. В Городе-на-Горхоне вы показали себя в самоубийственной ситуации. И вышли оттуда живыми, не оставив за собой полное пепелище. Я надеюсь, что Столица разделит судьбу Города-на-Горхоне в этом отношении. Ты, Данковский, знающий теоретик и администратор. На тебе будет контроль припасов моего полка. Бурах — хирург. Каждый хирург будет на вес золота. Даже такой паршивый. А терпение у этого хирурга ещё паршивее. Он встал со стула резко, да с такой силой, что бедная деревянная мебель грохнулась на пол. Паршивый хирург не сказал ни слова, только развернулся резко в сторону двери. На своё несчастье, споткнулся больной ногой об ножку стульчика. Ворчание перемешалось с пыхтением и проглоченными ругательствами, и он в кратчайшие секунды вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Данковский даже позвать его по имени не успел. Столько всего сразу случилось. Сначала хотелось призвать его к уму разуму и заставить снова усесться, затем в удивленных чувствах ринуться вперёд и проверить его состояние — аж схватился сам за спинку стула и привстал. Только так и остался стоять на согнутых коленях, держась за спинку и пялясь в закрытую дубовую дверь. Довольно рискованное и страшное зрелище. Бурах предупреждал его об обратном, что не стоит Генералу показывать зубы, когда ты на таком низком счету… Данковский не повернулся к Блоку, пока из мыслей его не вырвал тихий хлопок. Как открывают недопитое вино, из которого давно ушёл весь вкус. Данковский отвернулся от дубовой двери, а вина на столе не увидел. Стекло там, всё же, было. Александр Блок держал в руках голубой глаз, самым чистым стеклом отражавшим от себя свет солнца, уходящего в закат. Он достал беленький платочек из кармашка на груди. Приложил его к стеклянному глазу и заботливо начал протирать. Упавшее веко скрывало простую истину — не по случайности взгляд Александра Блока казался пронизывающим и холодным. Как самое острое, всё равно что ледяное, стекло. Гражданская война не пощадила даже Генерала Пепла, героя Брод и любимца народа. — Вот вам мой первый приказ, Данковский: Найдите Бураха. И приведите его в чувства. Озлобленный хирург… — Блок говорил с таким знанием дела, как будто с этой злобой уже встречался ранее. Встреча, которая потом оставила на нем своеобразный опечаток. — Я не хотел оскорбить, но поставить в известность один, последний раз: С начала следующего дня вы попадаете под распоряжение Армии. За малейшее стремление оставить службу или неповиновение последует справедливая кара. Поблажек в образе умирающего Города не будет. Стеклянный глаз вернулся обратно в глазницу с гадким, долгим хлюпаньем. Данковский ничего не ответил Блоку. Не отдал честь, не крикнул в обожании «Есть, Генерал!». Он вышел из кабинета с ощущением, что его водят за ниточки, и что руками он шевелит только потому, что те привязаны к деревяшке над его головой. Весь этот диалог, по сути своей односторонний, где им не оставались ни шанса отбрыкаться от «спасения», высушил его досуха. Даниил помассировал складку меж бровями, надеясь унять водоворот мыслей, которые он не может бережно сложить по порядку. Он вновь стоял в ужасающе длинном коридоре. И посреди него стоял Бурах, под ангельски-белым светом, словно снаружи и не закат вовсе. Как пристальный взгляд чего-то великого, неосязаемого. Вокруг, на удивление, всё так же темно, лишь три больших окна, растягивающихся до потолка, освещали комнату. Массивная фигура Артемия выглядела как никогда естественно в помещении с высокими потолками, как не для людей построенных. Ибо по сравнению лишь с одним этим коридором он выглядел очень маленьким и хрупким… Не нужно никаких слов. Даже шорох подошвы будет неуместен. И всё же надо подойти, сказать то, что и так понятно. Сделать первые шаги по полу, надеясь, что стук маленьких каблучков не потревожит встревоженный разум. Тогда, возможно, они на секунды вернут Бураха к реальности? Тот совсем не двигался. Он не собирался убегать в истерии, не хотел бить двери и срывать портреты со стен. Ему стало душно и невыносимо в компании Александра Блока. Судя по всему, как рука поднимается и, видимо, хватается за горло — до тошноты душно. Здесь никого нет. Только два человека, с тяжелыми тенями, что выше и злее их самих во много раз. Они тянутся далеко, аж за самый горизонт. И накладывают свой след на их жизни, заставляя согнуться. Никто не придёт и не утешит их. Никто не подойдет и не скажет, что это всё просто злая шутка. — Артемий. Даниил стоял за его спиной, как на греческой фреске. Лишённые массы, плоские карикатуры на самих себя. Артемий ничего не сказал. Гладил себя по горлу ласково, утешающе. — Артемий Бурах. Кажется, достучаться до этого человека было куда сложнее, чем думалось, если он рисковал уходить в собственные мысли. Своим упорством напоминал быка. Как там было в одной поговорке? Бойся быка спереди, коня сзади… На лихого человека Бурах не походил. Скорее на осла. Как его ещё назвать, если совсем не рвётся к диалогу? — Что тебя так вывело из себя? Бурах… Есть результат. Но не особо гигантских масштабов. Рука горло отпустила, пальцы нервозно подёргивались. Незаметно для человека неискушенного. По опыту Данковский замечает малейшие колебания в теле, когда тому нездоровится. Бураху не здоровится с самого утра. Во всех отношениях. Он повернул свою голову, и смотрел на Данковского в профиль. Довольно устрашающе. Но завораживающе… Свет касался его большого, заостренного носа и прокладывал на нём снежную дорожку, как на холмике. Выделял очертания впавших щёк, синяков под глазами. Даже формы слегка неаккуратных губ. Ничего не мешает рассматривать своего коллегу в таком одиноком и огромном помещении. Сродне вселенской пустоте. И всё же Данковский не нашёл резонного ответа, почему он в момент позволил себе слабину — засмотреться на то, как земля Бураха слепила под жарким солнцем. Коллегу он так лучше не узнает и ответа на свой вопрос не получит. И всё же, картина достойная амбициозного художника… На несчастье Данковского, художником он отродясь не был. — Я понимаю, Блок не самый приятный человек, с которым надо иметь дело… Нет ответа. А крепкие пальцы подогнулись, чтобы ладошка образовалась в кулак. Похоже, вот так они играют. Бурах на уступки ради удобства Данковского не пойдёт. Не сейчас, когда тот задаёт неправильные вопросы и преподносит ошибочные выводы. Данковский же подставляться под удар не станет. Вызовы он, на своё несчастье, любил. — Не в Блоке дело, полагается? Тогда, в возможной казни? Приближение войны? Ладонь расслабилась. Но сам Бурах и с места не сдвинулся. Это было почти унизительно, так добиваться его ответа, как подбирать сошки с пола. Стучать по спине словами в надежде, что ему ответят. Казалось, на что ему ответ? Проще сдаться, с осознанием того, что Бурах не метался по Столице и не месил народ в приступе неконтролируемой агрессии. С чувством выполненного долга покинуть штаб Армии, а так же с осознанием простой истины — сейчас твоя жизнь тебе не принадлежит. И всё же он тянулся к ответу. Он был жаден до правды. Он хотел увидеть, как Артемий Бурах перед ним раскроется. Как на холодном, операционном столе. — Нет… Приказ? Один шаг вперёд. Как в шахматах. Как в танце. Каждый вопрос — это пируэт. — Из-за приказа ты не можешь вернуться домой, Бурах. Поезда не поедут за пределы Столицы. Тебя это пугает? Артемий развернулся к нему на тяжелых ногах. Каждый шаг, казалось бы, даётся ему с большим трудом. Он одарил его уважением, что решил глядеть ему прямо в лицо своими страшными глазами. Данковский делает еще один шаг вперед. Бурах, будь он пугливым зверем, метнулся бы в сторону или напал. Кажется, что вопросами его загоняют в угол и пытаются докопаться до того, что так давно хотелось узнать. Открывается маленькая истина. — Я вижу — ещё как пугает. Дом… — Данковский улыбнулся. Только слегка. На свету она выглядела зловеще. С ноткой белой зависти. — Армия не оставила нам выбора. К тому же, я и вовсе сомневаюсь, были ли он вообще. Я бы очень хотел разделить с тобой твою ненависть, Артемий. Спросишь, отчего так? Артемий спрашивает: «Отчего так?». Эффектным поднятием брови. Тогда у Данковского улыбка становится менее завистливой. Более печальной. От неё сразу ощущаешь горечь на языка, губ не касаясь. — Армия… — они с Артемием стояли лицом к лицу, но вот Данковский поворачивается к портретам трёх Полководцев, и Артемий поворачивается вместе с ним, стоит с ним посреди холодного коридора плечом к плечу. Это льстит. Он действительно слушает. И, более того, вслушивается. — Она уже так давно отняла у меня дом. А я всё не могу смириться. Болтаюсь в петле, жду, пока кто-нибудь смекалистый узелок затянет потуже. Понимаешь? Бурах не двинулся. Казалось, он даже не дышит. — У меня мало чего осталось, ради чего можно жить, признаюсь. По пальцам рук пересчитать… — И ради чего ты всё ещё живёшь? — голос Артемия был как раскат грома во время ясного дня. Молния промахнулась по Данковскому. Ударила неподалёку, для лёгкого испуга. — Я не знаю. Но раз уж мое стремление к выживанию не посрамил твой любимый Город, то ложиться к верху лапками не вижу никакого смысла — он посмеялся тихонько, улыбаясь немного гадко. О, он ожидал гневного всплеска от Бураха, обиженного выражения лица, даже удара по шее. А вот, на его удивление, Бурах улыбнулся вместе с ним. Это радовало. До покалывания на кончиках пальцев. — И тебе тоже не советую, Артемий. — Я и не собирался. — Конечно. Дышал свежим воздухом, как умирающий бык. — Ты совсем не смешной, Данковский. Из всех наук тебе стоит поучиться комедии. Пойдёт тебе на пользу, ещё один повод пожить. — Ого, с чего бы мне? Я ведь не драматург. — Только ты можешь говорить о своём прошлом, как о трагедии. — Это и правда… трагедия, — он помялся на месте, беглым глазом пробежавшись по лицам Полководцев. На третьем задержался его взгляд чуть подольше остальных. — В трёх актах. — Расскажешь? — А ты выслушаешь? — Данковский спросил из простого интереса. Чтобы по-пустому не тратить слова. Вот только Артемий кивнул охотнее, чем ожидалось. Ему было интересно. Даже слишком. Какие события прошлого сделали из Данковского того, кем он успел стать за свою относительно недолгую жизнь? — Тогда ты тоже мне кое-что расскажешь. А именно, зачем ты приехал в Столицу. Что случилось с Городом. Почему там понадобился я, и никто другой. Не юродивая Клара. Не чудеса твоего Уклада. А я. Артемий Бурах ответил: «да». Одним кивком головы. Теперь… дышать стало действительно легче. Первые попытки написать свою особенную формулу доверия. Скрип, разрывающий ушные перепонки, ворвался в пустоту. По другую сторону коридора стоял армеец. Все они одинаковы, словно подошел тот же самый, что недавно хватал Данковского за запястья до смертельных болей. За маской не узнаешь, что там за человек. Что он чувствует. Может ли он курить через щелочки на морде. — Врачей в казармы. Срочно. Штаб Армии был большим, многоэтажным зданием. Казармы находились сразу же под коридором Полководцев — иначе это помещение назвать язык не поворачивается. Сами казармы насчитывали три этажа, в которых кипела вечная и активная солдатская жизнь. По какой-то причине, Данковского с Бурахом вызвали на службу не завтра, как завещал Блок, а практически сразу же, как им заявили о безысходности их положения. Они шли за армейцем, протискиваясь между десятками других. Здесь было на удивление тесно. Хотя, чему удивляться? Здесь, помимо самих военных, теперь теснились и офицеры. Те, которых перевели в Военную гвардию. Смотря на них, слегка утешает мысль, что не только они вдвоём попали под шквальный огонь. В этом котле много кто сварится. Теперь все намертво повязаны с Армией. Пока опасность не покинет Столицу — никому не развяжут руки. Их подвели к одной из дверей, рядом с которой толпились больше всего. Перешёптывались так активно, что пропускали только после того, как их пихнут в плечи. Те сразу напрягались, но как не видели знакомого цвета одежду, то сразу останавливались. Значит, врачи подоспели. Получается, дело серьёзное.

— Что ты видел?

— Кто это был?

— Сумасшедший, сука! Урод, каких только повидать надо…

— Все полы залил кровью. Хлестало как из фонтана. Как из человека может литься столько кровищи?

Разговорчики. Не приводит ни к чему серьёзному и являются информационным мусором. Хотя, даже из них можно выцедить информацию полезную. Например, их возможный пациент не знаком в кругах казарм. Значит, новобранец или вовсе не солдат… Красотой не блещет, а даже наоборот. Сумасшедший. И крови из него лилось порядочно, что намекает на пару выводов. Кто-то его бил. При чём по очень уязвимым местам. Медицинский кабинет не представлял из себя ничего сверхъестественного. Серые голые стены, решеточное окошко, два шкафа. И холодный стол посередине. Как только открылась дверь, перед ними так же открылся вид человека с крабьими лапами, с чьих ран кровь стекала прямо в аккуратно подставленное ведёрко. Очень заботливо. Большая часть из ран уже перестала кровоточить, но одна единственная — почти у артерии — не переставала. Тогда Артемий с Даниилом забежали в кабинет, на месте включая мозги. Артемия сразу потянуло к пациенту, он направился к нему, расталкивая на своём пути солдат, которые неуклюже пытались наложить рваную ткань офицерской формы. — Вы чё творите? Кровь надо остановить, придурок! Он же уже при смерти! — Бурах подлетел к солдату, вырывая у него бинты прямо из рук. Он заметил, как под ногами лежало несколько кип использованной ткани. Полностью в пустую. — Где у вас здесь жгуты? — А сам кем будешь, цапля?! Мы его из жопы Изумрудного квартала тащили как можно быстрее! — Хирургом буду, ты хайло! Что ж ты пялишься, как дятел! Пальцы к ране прижми! — и солдат прижал. Удивительное проявление роли и командного голоса. Бурах не видел, но Данковский, смотрящий на него со спины, никогда в нём ещё не видел такого проявления рабочей натуры. Вслушиваясь в то, как знакомая на вид фигура задыхалась и захлебывалась в собственной крови, его как из-под воды вырвал ещё один крик Бураха: — Да где у вас здесь жгуты хранятся?! Вас тут две башки, да хоть бы одна принесла! — Что под руки попалось… Знакомые слова. Больные слова. Когда поезд опаздывает, жди беды, никак иначе. Но солдаты не медики. Они на самом деле не знают, в каком ящике что хранится. И к сожалению — ни Данковский, ни Бурах не знают тоже. И времени на то, чтобы узнать, у них не было. Пациент едва прибывал в чувствах, его лицо бледное как мел и помазано собственной кровью. Звон пряжки мало кто заметил посреди всего буйства. Но тут же все притихли, как только Данковский пихнул второго бестолкового солдата в сторону и встал рядом с кричащим хирургом, с кожаным ремнём в руке. Пряжка ремня на секунду заворожила глаз — она была создана из переплетённых змей. Излишний символизм, сказал бы Бурах. Только на говор у него не хватало слов. Он протянул руку, прошелся пальцами по качественной отделке кожи. А затем забрал ремень из руки Данковского. Настолько резко, насколько мог позволить тормознувший ум. — Убирай пальцы, тэнэг*. Солдат убрал пальцы, и кровь хлынула снова. Но совсем на пару мгновений, пока Бурах не стянул кожаный пояс вокруг мышцы. Стянул, грубо говоря, намертво. Кровь больше не хлестала. В этом Даниил убедился точно, когда Артемий, закончив с работой, повернулся к нему и показал морду с попавшими на неё каплями крови. Он улыбался. Немного крови попало ему на верхние зубы… — Молодец. — Ты тоже. Смекнул. И не жалко? — Пациент важнее какого-то ремня. По крайней мере, на определенное время. — Особенно этот, который пытался нас с тобой разок грохнуть? — Особенно этот. Они вглядывались в измазанное кровью неприятное лицо, которое на их горе появлялось в их жизни слишком часто. У этого человека ещё не была отыграна роль, и даже практически на смертном одре он продолжал дышать. Потерять столько крови, и ещё оставаться в сознании — да он переживёт в этой комнате каждого, если постарается и схватится за жизнь. — Почему вы принесли его сюда? — Данковский обратился к армейцу, что поливал руки водкой прямо из фляги. На счастье, лил божий напиток он не на пол, но в умывальник. Что мешало ему использовать сам умывальник, Данковский решил лишний раз не спрашивать. Бытует мнение, что водка сжигает всю заразу. — По счастливому стечению обстоятельств он не подох, пока вы его сюда тащили. — Так куда ж ещё? — Этот — офицер. В административной части, в здании Гвардии есть свои медпункты. Есть клиники. — Не чухали? Подогнали офицеров под нужды Армии, — солдат развернулся. Хотелось увидеть этого человека в лицо, чтобы понять, насколько сильно невежество написано у него на лице. Но ещё пара минут, и уже Данковский сам почувствует себя невежей. — Мы правда могли потащить его туда, где ему место. Так вот и притащили. Он только, считай этим утром присягу дал, офицером быть перестал. Теперица, он нам товарищ. — Солдат теперь? — Перевёлся, — солдат отошёл от умывальника, цепляя флягу себе на пояс. — Мол, за лучшим жалованьем. В офицерах, говорил, обои жрать остаётся. А что до клиник — скоро все закроются. Час поздний. Даниил губы поджал, принимая, что вопрос присутствия этого человека решён. Странное это дело — клиники, которые закрываются. Они вообще не должны закрываться. Данковский рассматривает раны на грузном теле. Многие из них довольно быстро перестали кровоточить несмотря на места, где были нанесены удары. Обычный человек бы умер от таких ран. Если бы Данковского волновало, как такая куча мяса смогла прожить после обильного кровотечения дольше положенного — он бы полез пальцами прямо в раны. Мог бы обнаружить там титановые трубки, что свёртывали кровь быстрее и эффективнее. А если бы вскрыл грудную клетку, мог бы увидеть второе сердце. Но он больше ставил на то, что человек сам по себе невообразимо живучий. Он, всё же, видел примеры здоровых людей, выживающих всему вопреки. — Есть, что сказать, ойнон? — Это было, определенно, лезвие. Нож. Порезы тонкие, но глубокие. Не рваные. Скорее с надрезом, видишь? — Данковский тыкает пальцем по ране на груди, прямо посередине проведенную. Кожа на концах была вытянута. — Как серпом. Артемий прищурился, ощупывая каждую рану, словно те могли сами рассказать ему историю своего появления. — Выглядит так, будто удары наносили не то, чтобы хаотично. — Так и есть, — Артемий отошёл от тела, ещё едва дышащего, и подошёл к двум солдатам, собирающихся уходить по-тихому. Заодно присвистнул, как собак, чтоб внимание обратили. — Гляньте-ка сюда. При этом верзиле было что-то ещё, кроме драной формы? — Нет, — бросил солдат. — Да ну? — Бурах хохотнул так недобро, руки по бокам расставил. — Ни оружия, ни следов побоев? Никаких улик? — Дохтур! Ты чё несёшь! Мы солдаты, а не ищейки! Нас инспекция в тюрячку вызвала порядки налаживать, так мы наладили! Что было можно подобрать — подобрали! Во тебе улика — на столе! Двое ушли, что-то бурча себе под нос явно неприличное, поспешно пропихиваясь в узком коридоре между людьми. Бурах с Данковским остались в медицинском кабинете, потирая шеи от неудавшегося разговора. Поиграли в расследователей на добрые пять минут, попали в тупик. — Инспекция? Блок говорил про инспекцию, — добавил про себя Данковский. Бурах кивнул в полном согласии, так и не убрав рук с боков. Он устало доковылял обратно до стола. — Значит, «тюрячка»… Помню, от него мы скрывались, когда тебя вытаскивали… Это ведь не инспекторы его так положили. Они работают грязно. Не вижу, чтобы его пытали. — Хрень какая-то, — Артемий, почти удручённо, покачал головой. — Видишь то, чего не вижу я? — Ты сейчас ближе к правде, чем думаешь, — Бурах взял Данковского за запястье, без всяких предупреждений и предисловий. Заставил разомкнуть пальцы, а затем прижал чёрную кожу к ране, на которой коркой подсыхала кровь, — Наружная косая мышца, передняя зубчатая, прямая, — Он провёл ладонь Данковского от раны к ране, от торса по животу, и остановил на той, что почти коснулась сонной артерии. Тот уж молчал покорно, и чувствовал, что его посвящают во что-то сакральное. — Его резали не наобум. — Мне кажется, мы это уже давно с тобой поняли. — Пойми, Данковский, — он отпустил руку его бережно. Тот пальцев с шеи крабика не убрал. Он мог почувствовать слабый, но жизнеспособный пульс. — Это был не убийца. Убийца хладнокровен. Он бы сразу по сонной артерии — чик! — Бурах большим пальцем махнул по шее лежачего. — Чтобы так бить, нужно желать навредить, сделать больно. Чтобы долго и мучительно страдал. Такого амбала не повалишь парой ударов ножичков, сам тебя повалит. И вот он… лежит. Чтобы так вскрыть, нужно чувство тела. И всё же, тут допущено много ошибок. Линии нарушены, не соблюдены. — Линии… Что же, скажешь, это его так пришил один из Уклада? — Это мог быть молодой мясник, который вскрывает криво и тупо. И всё же не это меня волнует… — А что тогда? Как по мне, ещё один мясник в Столице — уже довольно пугающее зрелище! Откуда он тут вообще взялся? С тобой на одном поезде примчал, прицепом? Расставания с любимым менху не смог осилить? — Бойся, Данковский. Не повредит, — Бурах посмеялся над ним, но вот улыбка быстро сползла с его лица. — И мне бояться стоит. После твоего… как его… «Таланта», по пробуждению я не нашёл при себе своего перста. А характер ран говорит о том, что его наносили перстом. Аккуратный, смертоносный инструмент. Мой инструмент. Никак иначе. Данковский, получив подобный вывод, аж надул щеки и выдохнул. Слишком много новой информации, слишком много открытий за один короткий вечер. Не успел он оклематься от встречи со смертоносным Блоком, как где-то уже подкарауливает оголтелый мясник и пытается отыскать любимого менху. Может, через убитых офицеров он подает определенные послания, мол, не бойся, я уже рядом и несу тебе твой безответственно потерянный перст? У их народа же преданность до гроба, друг за друга лягут и полетят головы, хоть всех перебей. Одно только непонятно — когда Данковский пробегал по всем уровням тюрьмы вплоть до камеры Бураха, он не видел ни за одной решёткой человека, одетого в коровьи шкуры и с дикими глазами. А ведь осмотрел практически каждую до той встречи с чудаковатым заключенным, что монетку клянчил у Морозова. Хотя, полагаться на свою память Данковскому теперь вряд ли стоит… Помнить события Города-на-Горхоне, та ещё задачка. Беда на беду накладывалась. Но и Столица не лучше. Он туманно помнил своё возвращение в Столицу, и фрагменты восполнялись в его памяти только постепенно. Только самые больные, самые плотные воспоминания застряли в его голове, связи которых он не видел. До одного дня — когда побежал спасать шкуру Бураха. Тот чудак с монеткой действительно помог ему восстановить одну связь. Морозов не видел, но тогда в голове у Данковского щёлкнула деталь — он слишком хорошо знал эту тюрьму, и прямой путь к ней через Катакомбы тоже. Не вселенское озаренье подарило ему знание путей. Его опасения, выращенные в раздумьях в доме Морозовых, ещё один раз подтвердились. Он был в той тюрьме. И каким-то образом выбрался из неё. Его словно обокрали. Вырвали из него кусок жизни, часть души. И в обмен на что? Такое чувство было, когда он в собственной голове нащупывал бездонные провалы. Выжженные участки. Он видел чудные сны, его посещали призраки былых дней, а он даже не мог их нащупать! Но если не можешь вспомнить детали прошлого, помни о настоящем. А дела насущные у него были таковы: — Пойдём, Бурах. Мы своё дело сделали. — Теперь что? — Caput mortuum*. Теперь… Оставим этого здесь. Вернёмся в Изумрудный квартал. Морозову нужно узнать, что случилось с нами ещё до того, как Армия нас приватизирует. А то боюсь, что можем не успеть… Да и тошно мне что-то стало, — ему хотелось добавить, что поди от голода. Но он бы соврал. Данковский врать не любил. — Только давай всё же постараемся найти бинты со жгутами. Хочу забрать ремень. Он… Очень дорогой. — Угу. Приглушённый смех Артемия был проигнорирован Данковским во избежание провокаций и приступа воистину детского румянца. Бинты со жгутами были найдены в кратчайшие сроки, и пациента перебинтовали где могли. После два бравых врача смогли покинуть кабинет, оставить больного на потом. Хотелось бы пошлепать его по щечке, разбудить да узнать все ответы сразу… Но во-первых, он не проснется в ближайшее время. Во-вторых, он вообще может не проснуться. Они сделали всё, что могли. По крайней мере, пульс у пациента присутствовал на момент их ухода. Только новость о том, что вероятнее всего за ними может гнаться обезумевший от тоски мясник — не слишком приукрашивала события. Ремень к Данковскому, к слову, вернулся. Вот он, шёл по коридору казарм, почти что гордясь переплетенными змеями на впавшем животе. Или его так раскачивало из стороны в сторону, что аж бедра вперёд выпячивал, чтобы кое-как удержать равновесие. В этот день Данковского окунули с головой в другую реальность, от которого голова шла кругом. Она была горячей, и гудела, как гудок поезда. Пар из ушей пойдет тоже, стоит только подождать пару лишних минут. Он молча выражал свою благодарность Бураху за то, что они идут по казармам в гробовом молчании. Ему кажется, если с ним кто-нибудь попытается заговорить — он на месте схлопнется… — Что с мужиком? На честь Бураха, он держал рот на замке. Внутренний покой Даниила потревожил статичный, абсолютно не выразительный голос лейтенанта, преградившего им дорогу. Он смотрел на них, и словно в упор не замечал, что руки их были в крови. У кого больше, у кого поменьше. По закону жанра у Бураха руки всегда чуть больше в крови, чем у кого либо ещё. Марка судьбы. Вот такая нелицеприятная. Лейтенант-то не уходил… А-ай, напасть! И ждал ответа явно не от Бураха, ведь смотрел прямиком на его спутника. Этот подонок встал перед ними сразу же переде поворотом в главную часть казарм, из которой они бы уже давно вылетели пулей! — Какой мужик? — по-хамски прозвучал Данковский. На минуту он напрягся, даже пальцы ног подогнул. Но вскоре расслабился. Пустое. — Краб который. — «Краб»… А он вам теперь, вроде как, товарищ. Даже имя не позаботились узнать. — Полегче, доктор. А то сосудик лопнет. О, остряк! Не извелись такие в армии, не поубивали как тлю! Ай, молодец! Даниила аж всего распирает, аж губы надул и брови возмущенно поднял, да глазищи свои большие сделал ещё больше. Он уставший, голодный, а теперь ещё и злой. Если этому молодцу хочется посоревноваться в остроумии, то он выбрал себе неподходящую цель. Сейчас Даниил не настроен на остроумие. Сейчас хорошенько его оскорбит и пошлёт, чтоб дал дорогу!.. Или затянет варежку. От того, что вес чужой руки — такой крепкой, тёплой — ощутит на своём плече. Бурах возложил на него ладонь в целях успокоить. Зыркнул очень красноречиво: «Я знаю, что ты можешь сказать». О, он знает… От слов Бакалавра в Городе-на-Горхоне летали головы. Каждое его слово — как ножом отрезать. От того так мало он приходил к насилию. Лишний раз быть повинным в убийстве не хотелось, особенно, если мог уложить словом. Принизить так сильно, что аж не хотелось вставать. Это тот эффект, который им в данный момент времени без надобности. Армия спасла их от казни. Но и сама будет рада исполнить приказ о казни за малейшее неповиновение, эти слова Артемия тоже стоит помнить. А будет ли приказ от Властей или же от Блока — это трупам в Катакомбах будет совершенно безразлично. — Жив твой Краб. Пульс есть. Меняйте ему время от времени перевязки, и снова встанет на свои три. — Зачинщик покушения известен? Вопрос был неожиданным. Из всех возможных, лейтенант вдруг интересуется виновником происшествия. У Армии тоже глаза есть, и кто-то мог заметить, что подобные ножевые ранения не нанесет ни одно оружие, потенциально известное современному человеку. Ни нож, ни мачете, ни кинжал с искривленным лезвием. Это совершенно новый вид ран — аккуратный и смертоносный, как говорил Артемий, удручаясь по персту. И всё же, надо что-то сказать любопытному лейтенанту. Надо сказать, что у них есть подозрения. Что раны нанесены своеобразным орудием труда, что виновником должен быть мужчина гигантского телосложения, и что не говорит он ни на одном из цивилизованных языков. И есть вероятность, что этот человек имеет повадки неадекватной ищейки, выпущенной из-под надзора: — Нет. Нам ничего не известно. Если уж сама инспекция вас не известила, то мы и подавно ничего не знаем, — показалось, что Бурах рядом с Данковским слегка пошатнулся. Будь Данковский на его месте, он бы сделал то же самое. Быть может, тоже бы так смотрел с приятным удивлением, если бы видел тогда в Городе, как Бурах умалчивает о причастии Данковского к убийству курьера. Но он не видел, к большому сожалению. — Ясно. — Мы свободны? — Так точно. Солнце зашло за горизонт, скрылось за высочайшими вышками Хрустального Ромба. Теперь на небе господствует ночь, скоро звезды загорятся. Но пока там лишь полумесяц, и одна путеводная звезда. На выходе из казарм их встретили пустые улицы. Абсолютно безлюдные. Не звучало вечерней музыки из домов, не летали в небе дирижабли с воздушными шарами. Всего за одни сутки здесь стало абсолютно безлюдно. Не слышно было даже, как ветер завывает. Всё встало. Кроме тиканья больших часов, что слышно в каждой зоне Хрустального Ромба. Часы не встанут никогда, времени изменять не жаждут. Такова их природа. А ведь только недавно по улицам шли толпы. Кто на работу. Кто на учебу. Кто на службу. Кто на заупокойные переговоры… Сейчас — ни единой души. Кроме тех двух, что шли в направлении ближайшей кристальной арки, что проведёт их к границе между Хрустальным Ромбом и мостом, ведущим к Изумрудному кварталу. Из Хрустального Ромба, на заметку, шло аж три моста: В Круг Графита, на Станцию и в Золотой Квадрат. Только через Золотой Квадрат можно было доехать на трамвае до Изумрудного квартала самым быстрым и кратчайшим путём. Или можно было сесть на запоздалый пароход… Да вот денег у них не водится, им бы угнать дырявую посудину у старого рыбака, и то будет дело. Быть может, работа на Армию хоть и является вынужденным обязательством, одно только радует — звон монет за хорошую работу. — Спасибо. — Что? Резко так благодарность вылетела из рта Артемия, что пришлось остановиться на пол пути. Данковский шёл до того впереди, мастерски находя выход из хитроумных закоулков Хрустального Ромба, которые привели бы их к мосту. Иногда механика данного района напоминала ему больше мозг, чем сердце. Уж хаотичные, но перманентно связанные улицы напоминали извилины, по которым потоком шли знания. Говоря о благодарности Гаруспика, Даниил развернулся и увидел, что Бурах не прятал кровавых рук. Не смотрел куда-то в сторону. Пялился прямо на Данковского. Такая вот наглая, напористая благодарность. А выяснять, откуда она выродилась… Да что там копаться в юродивой башке… — Пожалуйста. Данковскому оставалось только пожать плечами и качнуть головой, мол, всегда рад. От «спасибо» не отмахиваются ни в коем случае. Дурной тон. Они стояли на фоне трёх, огроменно-больших турбин-вентиляторов, размером сопоставимыми с целые дома. Меж лопастей просвечивался слабый свет. Подошли после небольшой запинки к мосту два молчаливых человека. То была улица Ломаного фронта, с неё мост выходит к Золотому квадрату. А точнее подошли они к тому, что преграждало им путь: железная ограда с кучей мешков, вставшая у них на пути. Перекрывает трамвайные пути и не дает спуститься вниз, чтобы сесть на пароход. Блокада. Не без двоих вооруженных солдат на охране. Откуда ни возьмись, проблемы и преграды сами падают им на голову. Парочка запоздалых врачей не стояла прямо перед преградой, но стояла в тени. Уличные фонари ещё не загорелись. — Чертовщина. Они уже вводят комендантский час. То-то все клиники закрылись и на улице ни одной души… — Будем пробираться с силой? — Не горю желанием. Криво сросшееся ребро до сих пор мне напоминает о стычке с военными. Вырубают с первой тычки. — Ты? Дрался с военными? — такие вопросы от кого угодно могли звучать испуганно. От кого-то даже возмущенно. Но Артемий улыбался ему и диву давался, не мог поверить тем словам, которые он услышал. Аж большие уши навострил. — А что тебя так удивляет, Бурах? — Данковский повернулся аж на пятках к Бураху, руки расставил по бокам в яркой претенезии. Артемий повернулся ему на встречу, с той же паскудной лыбой. — Да, дрался. Тебе на заметку — я не покинул Город белым и пушистым. — Да ну… Ты всегда казался человеком крепкого слова. А не кулака. — Бурах… Большие часы Хрустального Ромба, что видно с любой части района, пробили девять часов. На улицах загорелись электрические фонари, напоминавшие большие кристальные плоды на тонких стручках. Едва глаз одного зазевавшегося солдата направился вперёд по улице, чтобы глянуть на прошмыгнувшие мимо тени, то ничего он не увидел. Улица Ломаного фронта совершенно пуста. По ней не ходят два уставших человека. Их не покрывает ночь заботливо, приглаживая головы. Они не любуются миллионами звезд, отражёнными в стеклянных стенах зданий. К ним спустились с далёких небес и дают себя коснуться. Хоть всё это иллюзия, игрушка для зрения. Но так приятно ступить на те же стрелки Больших часов, предложить свою ладонь человеку, с которым тебя запустило по несчастью в змеиный клубок. Ладонь примут, и стрелки понесут их тихонько вниз. С высоты Больших часов можно вытянуть ладонь вперед и примерить Столицу на своих пальцах. Что Даниил Данковский и сделал, понимая, что нескоро они сойдут на следующую площадку. Вот он берёт в ладошку Круг Графита, которому так не хватает заботы. Здесь указательным пальцем рисует из Изумрудного квартала чудную горную поверхность. Там его ждёт Морозов, не понимающий и не знающий, что же с ним происходит. Ох, сколько догадок тот мог построить в беспокойной и одновременно неискушенной голове. Что его поймали на улице и избили до смерти… Что его держат в темнице… Что уехал с Артемием Бурахом и больше не собирается возвращаться. Он гладил заботливо подушечкой самый верхний, самый богатый район. Где-то там сидит Морозов, чьей дружбой и доверием Данковский так нагло пренебрег. Год он делал вид, что Морозова нет и не было в его жизни. Что говорить, если на протяжении всего Года прогресса он сам не то, что стоял на месте, но уверенно шёл назад. Он забыл, как очутился там, где был. Не вспоминал доброго друга, не вспоминал события жизни, которые сделали его таким, какой он есть. Не был Даниилом Данковским, основателем Танатики, которого знают и любят. Он, быть может, упустил многое из того, что любило его несмотря на все погрешности. Он просто хочет, он надеется, что не потеряет того, что имеет сейчас… Морозов узнал о его духовном падении не самым приятным образом. Они даже словом не обмолвились, когда уезжали. И смотрел он на Данковского холодно, отстраненно. Как много людей, которые души в нём не чаяли, впоследствии так на него смотрели, что аж органы переворачивались с ног на голову… Как-будто в шкуре известного танатолога ходила шабнак, и те вражиной оборачивались. И говоря о шабнаках и прочей степной нечисти… Артемий Бурах тоже вытянул руку вперёд и мерил пальцами Столицу. Только вот он едва понимал, что ему стоит делать. Данковского никак не спрашивал. Но хотел посодействовать. Хотел побыть рядом, пока они добираются на стрелочке туда, куда их ведёт Данковский. И ведь не обмолвился и словом, когда Даниил утянул их из-под резко загоревшегося фонаря. Ничего не сказал, когда Данковский случайным образом, благодаря крепкой хватке, слишком сильно потянул дилекатную ткань старого свитера. Поправил, извиняясь. А вот Бурах его уже заранее простил. Он понял для себя, что совсем не знает этого человека — этого отстраненного, холодного, грубого человека. Не знает, как из отстраненности вырастают многогранные мысли обо всём и всех, как из холода пробиваются лучики тепла, а грубость обязательство соседствует с заботой. Ему хочется узнать. Он хочет знать, почему именно за этим человеком, на чьем лице написаны вселенские думы и горести, послал его родной Город. Не за тем, что он разбирается в свойстве небесных поведений… Он ведь не астролог. Он что-то большее. Чувство родное, чувство степное, которое заглушила собою Столица механическим гоготом, пробилось в момент, когда в тёмных глазах Даниила Данковского что-то блеснуло. Что-то первозданное и абсолютно светлое. Он хочет знать, кто такой Даниил Данковский. Он хочет знать, как и за что он дрался с военными. Он хочет знать, почему ему был так дорог Многогранник. Он хочет знать, отчего в его лукавых глазах столько горечи и тепла. Хочет знать, почему чёрная кожа перчаток взяла и заменила ему родную… — Что ты делаешь? — А что я делаю? — Бурах звучал абсолютно невинно. Особенно, когда держал угрожающе большой палец над Башней Властей, что в центре светящегося Золотого квадрата стояла чёрным бастионом боли и страданий. — Мне кажется, что я занимаюсь тем же, что и ты. — Ерундой? — Если это ерунда, то очень занимательная. Можно воплотить всё свои самые смелые фантазии, — Бурах резко, машинальным поворотом запястья, роняет большой палец на Башню Властей, пересекая её. После Бурах опустил руку, устала она уже в таком положении висеть. Вместо этого, он подтёр очередные сопли ловким движением локтя. Ему кажется, что долгое пребывание зимой на улице без верхней одежды сыграло с ним злую шутку. Уже в горле стало по недоброму першить. Неприятно… Бураху бы полезть в карманы и нарыскать пару монет, чтобы хоть найти, чем горячим горло промочить и ночь провести. А вот нет у него больше денег… Стащили, пока за углом одного дома валялся без сознания, со зреющей шишкой на затылке. Винить тут, конечно, никто никого не станет… И всё равно, не повезло. О, что это такое… Они спустились на одну из площадок, и как только Бурах на ногах ровно встал, так ему в морду суют — платочек! Красивый, кстати говоря. Белый, пошитый фиолетовыми нитками. — Это он у тебя откуда? — уточнил на всякий случай, попутно вытирая покрасневший кончик носа изысканным платочком. — Припрятал, — пропел Данковский, похлопывая себя по груди. Он расстегнул лисье пальто, показывая знакомый красный жилет. Из кармашка на груди показывалась маленькая, едва заметная цепочка… — Спасибо. Вместе они пошли вперед по площадке до того, как не подошли к одной спиральной лестнице. — Куда мы идём? Скажешь? Артемий стоял над первой ступенькой, держась за перила, когда Данковский уже спустился на несколько ступенек вниз. Он шёл уверенно, знающе, это видно невооруженным глазом. В общем Данковский вёл себя очень знающе в таком курьёзном районе, где можно затеряться в первый же день и не найти выхода, как из тех же лабиринтов Императорских садов. Даниил поднял голову, и вид на него сверху вниз был завораживающим. От маленькой черной точки внизу, где предположительно есть земля. Эта лестница выглядит жутко. И больно — для его-то ноги. — Тебе нужен кров и тёплая еда. Я знаю, где здесь неподалёку можно поживиться. — Всё-то ты знаешь… В отстойник топаем, что ли? — Хочешь, топай в отстойник, — лукавая улыбочка. Знакомая, саркастичная. От неё иголки колом в желудке встают. — А хочешь, иди за мной. Да что там… Мне же тоже нужно где-то провести ночь. — Господин Морозов не озаботился твоими финансами? Ни гроша? — Господин Морозов не думал, что меня на целый день утащат в другой район, так ещё и введут комендантский час, что ночью хода не будет, — Данковский с недовольством вопиющим помахал рукой и тыкнул пальцем несколько раз туда, где заканчивался Хрустальный Ромб и начинался мост. — Меня должна была ждать карета прямо у лестницы на Станцию, как только ты бы сел на поезд. Как видишь, не дождалась. — Хорошо. Поверю тебе, — резона не верить Данковскому не было. Даже в те сумасшедшие дни, когда тот пребывал на Горхоне, он старался всё делать по совести. Ну, судя по его же словам и додумкам самого Бураха… Силён он в анализе подтекстов речи не был. И сейчас подковырки в приглашении Даниила не видел. — Благодарю за доверие. Дорога оказалась совсем недолгой. Артемий совсем не понимал, в какой части Хрустального Ромба они находились. Он не хотел знать. Разбираться не хватало ни сил, ни желания. Данковский вёл за собой настолько же уверенно, как и раньше. Ему стоит задать пару вопросов, потому что Данковский, вероятнее всего, сам по себе не станет открываться. Даже вопросы не гарантируют, что те приоткроют завесу загадочной человеческой натуры, которой он являлся. Если решить, от чего же на самом деле рождались недомолвки, так это потому, что жить они привыкли абсолютно иначе. Правильно, что Артемий чувствовал, что Данковскому стоит сказать пару слов, и морщин на его лице поубавится, ощущение собственного существования станет теплее и теснее от присутствия других людей в его жизни. Правильно, что Данковский думал, мол, не стоит лишний раз шагать ко всем с грудью нараспашку. Да, повредилась от ударов, шитая белыми нитками. Неправильно решать, что лучше — чувства или мысли. Они ходят среди звезд, и даже не представляют себе, насколько они стары и величественны. Они знают куда больше, и отражаясь в стеклянных стенах причудливых зданий — ведут с ними диалог через свет, что протянулся к ним сквозь века. Они подходят к одному из жилых домов, так не похожий на все остальные. Он выглядит так, словно вырвался из будущего. Его не должно существовать. Это был старый, винтажный особняк, с двумя этажами. Стоял между высокими, звёздными зданиями, как левитирующий в пустоте. Из окошка на первом этаже горел слабый свет. Свет свечи, что была на маленьком серебряном подносе. Она стояла на подоконнике, как стояла бы на могиле покойника. На втором, к сожалению, многие окна забили досками. Стояла свеча недолго, только. К окну подошла старушка в старом одеянии домашней служанки. Кожа упала ей на лицо, и выглядело её лицо удручённо. Серые, седые волосы стянулись в пучок. Женщина открыла окно, прикрывая заботливо ладонью огонек. Она ушла в темноту старого дома, скрываясь там от остального мира. Окно впускало в дом мир. И его непрошенных обитателей. Когда-нибудь, кто-нибудь бы поверил хоть раз, что великий танатолог Даниил Данковский будет заваливаться в чужие дома, чтобы «поживиться»? Это же звучит абсолютно бредово, нонсенс! Только те, кто был заинтересован в его судьбе, не увидят, как он будет обкрадывать бедную старушку, хватать хлеб с полки и отламывать от него кусок. И хватался он за еду так нагло, так жадно, словно та принадлежала ему по праву, словно он сам её только что купил! Хлеба тут было много: багеты, пышки, булочки, батоны. Видать, неплохо местный хозяин здесь проживал. На все прелести жизни хватало, такого разнообразия еды он видел мало. Это, если понимать правильно, была кладовая. Где сушат травы, держат мясо, оставляют стыть свежий хлеб. Данковский откусывал от багета ещё один кусок, чтобы после развернуться к окну с вопросом в глазах: «Что ты как изваяние?» Только в эту минуту до Бураха дошло, что он стоял в окошке, как звезда, раскинув руки и ноги во все стороны неловко. Когда Артемий залез полностью в помещение, Даниил шумно так проглотил кусок багета и вздохнул. Хлеб в его руках хрустел очень громко. Очень аппетитно. — Ты прямо как хозяин. Только незваный. На подковырку Даниил мог ответить в привычной манере: научить манерам, уточнить заведомо неверную информацию, поправить. А вот… промолчал. Вместо ответа откусил еще один кусок от багета. Что же… И Бураху пропадать не стоит. Он глазами ищет что-то очень вкусное, съедобное. То, что набьёт ему желудок по крайней мере на эту ночь. До утра, пока они не поедут в Изумрудный квартал. Если их теперь вообще выпустят из этого хрустального лабиринта… Артемий прихватил рыбу и хлеб из рядом стоящих корзин. На разделочном столе, где, судя по пятнам, разделывали рыбу и мясо, лежали коробочки с ягодами. С такими ягодами, которые он видел только в книжках. Это была малина с клубникой. Артемий тянет свои громадные пальцы к ягодкам, и видит, насколько легко их можно раздавить одним движением. Степные ягоды, что покрыты твёрдой коркой, и то сложнее размазать. Но он никогда не пробовал малины с клубникой… Они наверняка не того вкуса, что степные, горькие плоды. Данковский подошёл к двери, и приоткрыл её. Дверь с полной отзывчивостью заскрипела, пропуская воров вперёд, дальше в большой, необжитый дом. Из дверного проёма проглядывалась большая зала, на вид не слишком подающая особых интересов. Такая же, как и все остальные в богатых домах. Тут была лестница, ведущая на второй этаж. Были большие, грандиозные двери, через которые обычно входит хозяин в свои шикарные покои. Над дверьми висела картина, на которую падала тяжелая тень. Три фигуры — одна большая, другая поменьше, а третья ещё меньше, совсем малютка. Горели свечи на стенах, напоминающие, что дом не до конца брошен. Здесь всё ещё есть старая служанка. Чьей любви и заботы не хватало на то, чтобы этот дом выглядел больше, чем воспоминание, построенное из кирпичей и неоправданных надежд. В этом доме отчётливо пахло пеплом… Аж в горле перчит и глаза слезятся. Говоря о служанке — свет свечи прошёлся по коридору, из одной комнаты в другую. Ночной обход. — Бурах. Пойдём. Бурах пошёл тут же следом. Припрятывая в щедро одолженном платочке горсть чего-то маленького и очень сладкого. Они мигом прошлись по коридору, прошагали по лестнице, надеясь, что не было слышно их поспешных шагов. На втором этаже оказалось ещё больше комнат, парочка шкафов, столики со свежими цветами. И открывался красивый вид сверху на убранство главной залы вместе с большими окнами, пропускающими ласковое касание луны. Она тянулась по махровому, алому ковру, гладила стены, возможно, щекотала огоньки, что те почти гасли. Висели за ремешки мушкеты, скрещенные. А рядом с ними — бюст на стойке. Бюст плачущей женщины, с поникшей головой. Ветра не было на улицах Хрустального Ромба. Но он жил здесь, и заставлял фиолетовые шторки танцевать. Аж покажется, что здесь очень хочется остаться. Очень хочется побыть на месте того, кто не родился у чёрта на куличках, кто многое время ухаживал сам за собой с ранних лет, кто развлекал себя на бескрайних просторах Степи, возился в грязи и бросал камни как можно дальше, когда было очень больно. Здесь, наверно, не было нужды уходить далеко туда, где тебе не место. Учиться и понимать, что за тобой никто не придёт, не поможет. Наверно, здесь очень хорошо жилось. — Данковский. — Что? — всё это время, пока Артемий упирался локтями в перила и любовался домашним убранством, Данковский приседал на корточках и копался в замке одной из многочисленных дверей — А что это за домик-то такой чудесный, а? Куда ты меня привёл? — Не понимаю, это что, претензия? — Ты ж не мотылек, чтобы на свет той свечки тебя просто так тянуло. — Может, и мотылёк. Может, меня по натуре тянет в места, где мне не рады. — Угу. В целях избежать ответа, Данковский себя ненароком выдал. Глупо было вести Артемия сюда и надеяться, что он не станет задавать вопросов. Слишком много деталей сходились в одну единую картину. Даниилу это место известно прекрасно, он не потерялся ни на секунду за всё время короткого пути. Он знает Хрустальный Ромб лучше любого другого района, в котором они до этого дня пребывали. Ведёт себя так, что за поедание чужого хлеба ему ничего не будет. Вёл ли он себя так же, когда патологически воровал в Городе? Вряд ли. Там он должен был прятаться в каждом углу, тихо доставать предметы и не шуметь шкафчиками, чтобы к нему не прибежали ошалевшие хозяева. Здесь же, даже на правах обыкновенного домушника, он ровно держал голову и шагал так, будто знал, что за вторжение ему не прилетит метлой по спине. Потому что понимал, в какую минуту и где именно старушка окажется во время обхода. Темнит многоуважаемый Бакалавр… Надеется уйти с закрытой пастью от ответа и больше не возвращаться к неудобной теме. Из него так и сквозят тяжелые чувства, отчаянно пробиваются через прорехи в коже. — Что за дверь? — Внезапно ты стал очень любопытен, Бурах. Тебя не узнать совсем. Обычная дверь. Дубовая. Не смотрели они друг на друга. Глядели в совершенно разные стороны. Кто-то любовался просторами дома, а кто-то упирался в дверной замок, пытаясь его взломать. Позор Данковскому, что до сих пор не смог вскрыть такой простейший замок. Что-то отмычка из рук вываливалась… Пальчики дрожали. — А что за ней? — Комната. Самая обыкновенная комната. Спальня. — Почему именно эта спальня? Тут, наверняка, ещё три таких. Или эта особенная? — Не придавай большого значения тому, что того не стоит. И не говори под руку. — Ты меня оскорбляешь. Потому как мне чуется, что эта комната имеет большое значение. — О да-а! И для кого же? — тогда Даниил хлопнул себя по колену и развернулся резко, когда отмычка вновь вылетела из замка. Слава всем святым, что не сломалась. У него нет запасной. Он даже не думал, что ему придётся находить запасную. — Не знаю. Возможно… Луна коснулась картины над главными дверьми, отогнала тень прочь. Явила всем на обозрение тех, кто должен был здесь жить, но теперь не пребывает ни на обычные дни, ни на праздники. Мужчина, на вид суровый, но изнеженный высоким положением. В красной форме, на груди блестят ордена за выслугу лет. У него сильные руки, ибо ладони покровительственно лежали на плечах хрупкой женщины. Ипохондрик. У неё бледная, почти мертвецки прозрачная кожа. Большие глаза, очень тёмные, как у любопытной и очень умной кошки. Аккуратно завязанные в хитрую прическу волосы цвета вороного крыла. Фиолетовое платье, глубокое декольте, дорогие аметисты на шее. У неё толстые брови и очень тонкие губы. Руки в тёмных перчатках. Пухленький бутуз, что в платьице белом сидел у матери на коленках и держался всеми пальчиками за её мизинец, был полной её копией. Такого же цвета волосы, те же толстые брови. Те же гипнотизирующие, тёмные глаза. Тут касание луны вдруг обрело куда более тёплый оттенок. Артемий сморгнул пелену озарения. Глянул вниз, а там идёт старушка, шоркая по ковру туфлями. Он отошёл тихонько от перил, и схватил Данковского за плечо, тот аж опешил и двинул шеей, что та хрустнула слегка. Он увидел перед своим лицом, нос к носу, Артемия Бураха, который смотрел на него пристально, и на шёпот вдруг с ним перешёл ни с того ни с сего: — Кончай с дверью. Или дуем отсюда. — Что значит «дуем»? Я никуда не пойду! Я шёл сюда не за тем, чтобы потом оказаться на улице! — казалось, что он тоже перешёл на шепот. Только очень громкий, что аж страшно становилось. — А что тогда? Хочешь остаться, и чтоб нас старушка с поличным поймала? Или думаешь вырубить бабуську при случае? — Что ты несёшь, мать твою?! — Данковский стал выходить из себя настолько пылко, что встал ровно и тыкнул несколько раз Бураха в грудь пальцем, пытаясь устыдить в таких ужасных догадках. — Я скорее тебя вырублю, чтоб заткнулся наконец! — А ты выруби, молодец. Докажи, что укладывал армейцев. И ответь-ка напоследок, на ушко: На что тебе этот дом, Даниил Данковский? Что-то грохнулось на втором этаже, аж сердце подпрыгнуло! Ох, старая… Старое у тебя сердце, как и ноги, как и руки, как и голова. Сколько лет ходишь между этих опустевших стен, сколько лет тут ничего не меняется и стоит ровно. И вот, неожиданно: на полу второго этажа, где живут только призраки, упал столик с цветочной вазой. Столик совсем не пострадал. Но вот ваза — красивая, искусная работа керамикой — треснула. Трещинка пропустила меж собой воду, и ту впитал в себя коврик. Ох, невиданное… А цветочки-то жалко… Белые лилии. — Эх… Всё равно вас пора было поменять, малютки. Госпожа за вами всяко лучше ухаживала… Этот дом разваливается на куски. У этих лилий уже начинали подгибаться кончики лепестков, их запах начинал тускнеть и выветриваться из окон прочь. Не пахнут они свежестью уже давно, почти в пепел обратились, бедные. Она и забыла, что их надо менять. Так же забыла закрыть за собой дверь в кладовую. Но не забыла про свечу в своих руках. Никак нельзя забыть про самое важное, что ей наказали в самый последний момент. Хозяин раз ей наказал, последние слова, что она слышала из его уст, говорили о свече. Говорили день ото дня проверять, чтоб связку старых ключей не потеряла по собственной глупости. Чтобы каждую ночь проверяла, всё ли стоит на своём месте. Чтобы свеча догорать там осталась, в память. Уйти, прикрыв дверь — не на замок, коль свеча упадёт и подожжёт огнём своим комнатушку — придёшь спасать. Сойти по лесенке вниз, в свою комнатушку под самым низом. Изо дня в день повторять — пока кто-нибудь из семьи не вернётся в родной дом. Или же до дня своего последнего. Тогда дом умрёт вместе с ней. И по некому будет плакать, да свечки ставить. Одна дверь, внизу лестницы большой закрылась. Другая, наоборот, приоткрылась. Дверца шкафа, что был в самом тёмном углу, в котором пребывали бесстыжие домушники. Казалось, ничего не случилось страшного. Никто из них не кровоточил, не потел, не был потрепан до страшного состояния, что одёжка кусками бы валилась на пол. Ни одного признака побоев. Вышли, будто ничего и не было. Только Бурах за живот придерживался, и шагнул пару раз кривовато… — Ой, как удобно, — проворчал Бурах, закрывая шкаф. — Цыц! Сам виноват, что в цветы впечатался. Будет тебе уроком! — Каким еще, сука, уроком? — Тихо! Пошли, — Даниил взялся за ручку двери, и на пол пути в комнату остановился, потом показал свою голову обратно — Или хочешь, могу оставить тебя спать на коврике под дверью. Устроит? Очевидно, что нет. Артемий глаза закатил, но доковылял с ним до комнаты. За его спиной обычная дубовая дверь закрылась. Теперь они были в той самой обычной спальне, из-за которой разразился горячий спор. Это была спальня, наполненная запыленными воспоминаниями. Совсем небольшая, но очень уютная. Был тут ещё один ковёр, ничем не отличающийся от других. Были изображения человеческой анатомии, написанные древними умами и старцами, прикрепленные к стенам. Сами стены изуродованы пробоинами. Думай, от запущенности посыпались, или от чего похуже. Книжный шкаф, заполненный хаотично только наполовину. На столе, что вырвался к ним из прошлого десятилетия, в беспорядке раскиданы бумаги, разбиты колбочки. Разбитое зеркало на полу. Совсем маленькое, со смешной ручкой в виде двух змей. Куча битого стекла. Да что там только не валялось, поди разбери… Валяется сломанный глобус, забито досками окошко. На полу грустно лежит вешалка у самой двери. С потолка свисала на одной нити модель солнечной системы. Кажется, там недостаёт Юпитера… Где-то завалялся в куче из старого мусора. В уголке стоит кресло, вокруг которого лежат книги с вырванными страницами. И в центре всей композиции — кровать. На одного человека, взрослого и крепкого мужчину, точно места хватит. Не застелена. Покидали в спешке. Даниил поднимает её. Снимает лисье пальто, накидывая на вешалку. Его тело скованно, даже не пытается потянуться, чтобы расслабиться. Он прошёлся, шатаясь, расслабил шарф у себя на шее. Смахнул рваную книжку с кресла, и плюхнулся в него, раскинув ноги в стороны. — Артемий. — Ну? — Проходи. И он прошёл. Шёл аккуратно. Не хотелось наткнуться носком на стёклышко, у него одна нога и так не в полном порядке. Ещё не хватало стекло из пятки выковыривать. Тогда он сел на кровать. Старая, матрас в ней уже успели покусать клопы и моль. Но всё ещё достойное место для сна. Лучше, чем скамейка или картонка в отстойнике. После перепалки они долго не разговаривали. Свеча догорала, пыль в воздухе ощущалась настолько плотно, что оседала на стенках ноздрей. Артемий с Даниилом сидели молча в компании друг друга. Один уронил подбородок на грудь. Другой упёрся рукой в здоровую коленку и пялился на свои прекрасные, грязные ботинки. Наверняка оставили парочку следов на дорогих коврах, пока сюда топали… — Извини, — выдохнул настолько устало Даниил, что если б Бурах был чуть более глухой, то не услышал бы его совсем. — За пустые угрозы. — Не в обиде. — Хорошо… — ещё один глубокий вдох. Кажется, он не поверил. Ему же хуже. Бурах был действительно не в обиде. Оно как пойдет, хоть с родным отцом, в котором души не чаешь, поцапаешься. Счастье, что Даниил смог извиниться. А вот Артемию не всегда хватало смекалки вовремя сообразить… — И за то, что темнил. — Тоже не в обиде. — Да ты святой, — Даниил хихикнул. Право слово, не враки, хихикнул! Приятно для ушей. Очень даже. — Я бы и не стал угрожать, конечно… Ты просто не вовремя начал всем интересоваться. — Как это так «не вовремя»? — Да так… Думал, что до тебя не сразу дойдет. Хотел сказать всё сам, на своих условиях, а ты — оп! — махнул Даниил обоими ладошками, затем хлопнул ими по ручками кресла. — И уже два плюс два сложил. — Как приятно знать, что тебя принимают за идиота. — Не за идиота! — Даниил аж поднялся на кресле и посмотрел на Артемия с беспокойством. Взволновался, и Артемий тоже спину выровнял. — А за кого? — За того, кто умеет слушать. В коридоре Полководцев мы с тобой условились, что я тебе расскажу о том, как Армия попортила мне жизнь. В обмен на то, что ты мне расскажешь о проблеме Города. Но… — Данковский посмотрел ему в глаза. На момент на него смотрел не взрослый мужчина, танатолог, учёный и просто величайший зануда. На него глазел мальчик, юноша, который судорожно хватается за любые возможности быть услышанным. — Кажется, дом поведал тебе куда больше, чем я бы сам осмелился рассказать. Артемий руки у себя на коленях сложив, пальцы скрепил и перебирать ими начал. Даниил уже отвёл от него свой взгляд и схватился за чёрные перчатки на своих руках. — Не считается. Ты должен рассказать мне всё сам. А о чём я догадался или нет, решим потом. И отодвинулся на постели в сторонку, похлопывая по освободившемуся месту рядом с собой. Данковский сначала не одарил его ответом, тупо всматривался в его физиономию. Но не стал упорствовать. Встал. Сел рядом, спину искривив. И вглядывался в стенку. С большим интересом. Артемия стенка не особо интересовала. Он смотрел на Даниила и думал, что тот ему скажет. Что поведает. Что утаит. Он хотел, он надеялся, что Данковский расскажет ему всё без остатка. Но даже если это окажется не так, Артемий не станет что-то требовать. Факт того, что Даниилу так тяжело показать себя изнутри, но он всё же решается… Это стоит того, чтобы навострить уши и вслушаться в каждое слово. — Ты, наверное, видел огромную картину в зале. Где мужчина, женщина, карапуз… — Видел. — Какие-нибудь мысли? — М-м-м… Сытная жизнь поди была. Такие щёки у ребетёнка, да я таких полных в жизни не видел у детей никогда! — Правда, — Даниил посмеялся радушно, почёсывая щёку. — Отец получал порядочное жалованье, чтобы мы с матерью ни в чем себе не отказывали. Во всём. В еде, в образовании, в удовольствиях… — Значит, это всё-таки твой дом. — Не совсем, — Даниил пожал плечами. — Я бы даже сказал, что он уже давно не считается по праву моим. И мы действительно зашли сюда на птичьих правах. — Тогда чего упирался от ответа, там, у лестницы? — Стал бы ты признаваться кому-то, что вломился в якобы свой родной дом с отмычкой в руках, попутно побираясь тем, что неровно лежит? Хороший вопрос. Как под дых ударило. Год назад Артемий был на месте Даниила. Тоже был незваным гостем в родном доме. Тоже рыскал по шкафчиками в поисках еды. Тоже избегал родных очертаний и быстрее бежал в одну единственную комнату, где его ждало потенциальное вознаграждение. В случае Артемия это был ключик от Берлоги. В случае Даниила — тёплая постель. Артемий вздохнул, пошевелил широкими плечами. И подсел ближе, тон голоса его стал нежнее на пару тонов. Не нужно пытаться Данковского вскрыть… Он жёсткий, факт. Но не покрыт каменной скорлупой. В попытке докопаться до правды можно легко ранить уязвимую мякоть. — Нет. Выглядело бы странно. — Иногда реальность бывает куда страннее фантазий, как думаешь? — Даниил не отодвинулся от него. Остался на своём месте. Даже слегка расслабился в теле. Колени чуть пошире раздвинул. И коснулся своим чужого. — Я вот в детстве много чего фантазировал. — И что это были за фантазии? — Разные. От желания, чтобы у репетитора по французскому свернуло кишок, до скорейшего прибытия отца с фронта, чтобы он поучил меня стрелять и провёл время со мной и матерью, — Даниил почесал руки в перчатках. Казалось бы, рефлекторно. — Эти фантазии казались мне вполне реальными. Мой отец… Он человек армии. До Гражданской войны он принимал участие во многих других кампаниях. А когда всё же возвращался… Мы с матерью узнавали его всё меньше. С каждым разом это был всё более новый человек. — Ты сказал, что Армия превратила твоё прошлое в трагедию. В трёх актах. — И я не врал.

Первый акт:

Я вырос. Стал учить языки. Получал по голове за то, что рыскал в грязи за насекомыми. Мать плакала, просила, чтобы я взялся за ум. Я не хотел. Она звала меня свои звёздным ребёнком. Но меня тянуло к земле. Собрал целую коллекцию бабочек, жуков, гусениц. Своего последнего жука я подобрал в день, когда отец вернулся с последней кампании.

Второй акт:

Отец учил меня стрелять в те редкие дни, когда он был дома. Он хотел, чтобы я пошёл по его стопам. У меня выходило из рук вон плохо. Казалось, что я не подаю никаких надежд. В остальном обучении я был молодец, но «совершенно не старался» — по словам преподавателей. Меня интересовала латынь, интересовала медицина. Но каждый выговор моего учителя давался матери с трудом — она хваталась за больное сердце, рыдала отцу, который никак не реагировал её слёзы. Собственно говоря, я вырос. И помимо учёбы меня стало интересовать… другое. До того как я был принят на обучение в Академию. До того определенного дня.

Третий акт:

Канун Рождества. Матери не стало. Мы разошлись с отцом в ссоре. После таких ссор не возвращаются в отчий дом.

Артемий слушал его. И понимал, насколько же они были разные даже на уровне предыстории. Но одновременно — ужасно похожи. Холодный отец, незаинтересованность в учёбе в каких-то аспектах. Разница существенная лишь в том, что Данковский мать свою любил и знал. Чтобы любить свою мать, Артемию знать её не приходилось. Но очень иногда хотелось. — Тебя прогнали. — Прогнали. — Есть какая-то конкретная причина? — Помимо неповиновению желаниями отца стать военным, и ещё одной существенной — чудовищной — причины, скажем… Мне было интересно то, что не должно было интересовать юношу в рассвете сил. Обычно их интересуют юбки и девичий смех, — Данковский усмехнулся, и вот тогда посмотрел на Бураха из-под ресниц, почти на ходу засыпая. — А меня всё как-то в кабаки, на подпольные кулачные бои тянуло. Уж там акустика казалась мне куда более обворожительной… В темноте комнаты, которую так старательно освещала бедная свеча, невозможно было заметить, как у Артемия Бураха порозовели щёки. Заметь это Данковский, он бы принял этот знак по-особенному. Но услышав в ответ только молчание, и ничего более, он вздохнул, качая головой. — Но довольно обо мне. Приступим ко второй части договора. Что с Городом, Артемий? И Артемий тоже вздохнул. Он запустил пальцы под свитер, который прилип к вспотевшей шее, помассировал застывшие мышцы. И глянул в стенку, куда до того так заинтересованно глядел Данковский. На стене висела коллекция: гусеницы, жуки, бабочки. Даже тараканы. Рядом с коллекцией была дыра — точно от пули. В этом можно быть уверенным. — Рассказывать тут особо нечего, не твой уровень. Беда в Городе. Небо на куски разрывается. — Угу-м… — Сам я из Города уже давно не получал вестей. Но видел страшные сны. О том, что с каждым днём там становится всё хуже и хуже. Я уже боюсь, что здания взлетят и их затянет в эту белую дыру… — Белая дыра? Во сне? — Даниил прищурился. — Я и сам видел во сне что-то похожее. Совсем недавно. — Значит, тебя это никак не удивляет. Многим странностям тебя научил Город. — Как я сказал, реальность бывает страннее фантазий, — Даниил зевнул в ладошку, стараясь, чтобы звучал как можно тише. Чтобы не восприняли как оскорбление или незаинтересованность. — И что же… Ты решил, что я это как-то исправлю? — Не я. Земля. Она меня за тобой послала. — А Земля знает, что за мной лучше не слать? Как же меня прозвали в Городе… Змей-душегуб, разрушитель. — Земля мудрее нас с тобой. Она продолжает учить. Даже на последнем издыхании. — Что это значит? — Ты помнишь, должен помнить, что я выкачал из неё всю кровь при буйстве Песчанки, — Артемий накренился, тяжелее на вид стал. И Даниил тоже нагнулся вперед. Смотрел прямо на него и внимал каждому слову. — Но она не умерла сразу. Я всё ещё слышу отголоски её Голоса. Но новые дети — одонги, невесты, альбиносы, они уже целый год как не рождаются. И твири этой осенью было ничтожно мало. Скупой год. Я боюсь, что когда вернусь в Город с тобой… Уже некуда будет возвращаться. Он не стал уточнять, в каком смысле «некуда будет возвращаться». Ему и не нужно. И без слов понятно. Ясно, что всё что Артемию можно дать сейчас — это утешение. Артемий утешил Даниила своим вниманием, своим пониманием, хоть и молчаливым. Артемия же утешит нежное прикосновение. Поглаживание по колену. Больному колену в ортезе. Он не чувствовал, какова ладонь Данковского на ощупь. Ортез, да толстые штаны не позволяли. Но он видел, как он аккуратен. Как он внимателен. Как благодарен. И будь Артемий порасторопнее, он бы положил свою ладонь поверх — таков был первичный позыв. Но вот Даниил встаёт с кровати, обходит её и подходит к тумбочке рядом. Берёт подсвечник в руки. Там свои последние секунды догорала свеча. — Ложимся спать? — Ложимся. Как в старину? Ты ж мне ногу больную обпинаешь… — он шутил. Даниил это знал и понимал. А то швырну в него этой свечкой, чтоб сгорел, шутник недоделанный. — Не обпинаю. У меня очень спокойный сон. Уж на этой постели места точно будет побольше. — Угу. Верю. Твёрдо и чётко. Свеча погасла одни дуновением. Комната погрузилась в полную тьму. Тихое шуршание шагов. Старая кровать вновь счастливо заскрипела от того, что на ней кто-то спит. Пожелание спокойной ночи и крепкого сна растворились в воздухе. Дом Данковских заснул, на эту ночь слегка оживший. Ведь свет свечи впервые приманил к себе внимание мотыльков. Один спит, укрытый старым одеялом. Другой — лежит спинкой на тумбочке, лапками кверху.