Шестерёнки

Вот как оно ощущается, носить на себе одежды цвета кровавого заката. Он-то к зелёным привыкнуть успел. Сколько лет, а он всё не разумеет. Даже если так, то уж слишком прозаично для потёртой временем ткани описание звучало, но уж как язык извернулся. Нельзя ведь сказать, что не было в жизненных перспективах носить на себе длинные, душные плащи после того, как ему исполнилось ровно одиннадцать лет. Тогда носить такие плащи было радостью, а уж если стащишь скрипучие сапоги, дырявые кой где на подошвах, так и вовсе день удался на славу. Теперь это всё как-то по неволе… Сторониться начал весёлый мальчик, уж в юношу ставший превращаться, запаха гари и дорожной пыли с того дня, как хлопком по ушам ударили крики да визги истошные. Он помнит этот день хорошо. Для того, чтобы не забывать, каким человеком данное событие его слепило. Кусок глины, мягкую и податливую, плашмя об ремесленный стол. Так же сильно ударила сильна, жилистая рука по обеденному столу в зале, пытаясь выбить из истошных рыданий хоть что-то похожее на слова. Попытки выдавались жалкие, каждое слово, каждая буква, тонули в пучине рыданий. Метались в учащённом дыхании и терялись в дрожащей груди. В глубине тревожного сердца, которое могло ненароком лопнуть. Он на крики приходит, как ответственный и обеспокоенный человек, которым его учили быть. Бежит по лестнице, плащ длинный за ним спускается, будто императорский. Бежит по коридору, почти спотыкаясь. Натыкается на безвольное тело слуги, что пеньком встала посреди коридора. Она сложила на сердце руки свои и глаза закрыла. Не увидела, не остановила. Но услышала, как топот быстрых ног проносится мимо и протискивается между людом, стеной вставшим у закрытой двери. Дворецкие, кухарки, конюх, служанки — все были здесь. Кто-то стоял в сторонке, а кто-то аж у самой двери. В эту дверь никто никогда не смел входить без позволения. То, что там творилось — загадка. А если на слух решить — так и вовсе страшная. Никто ещё не слышал в этом доме таких душераздирающих рыданий. Мужчины и женщины переглядывались, работы свои важнейшие побросали. Заворчали лишь тогда, как только маленькая голова, чёрная, как смола, протиснулось между ног, как в лесу меж сосен. И шептались так же, как те же сосны: — Ты точно коня правильно принял? — Как сумел, — конюх плечами пожал, да слегка зажато. Не был уверен в своих словах, глаза в стенку тупил, не мог честно в глаза женщине взглянуть, что пыталась понять, что такого успело произойти за такое короткое время. На голове у нее повязан платок, а пахло от неё пышками. — Может, от того и беснуется? Он ведь с дороги только, уставший, злой, голодный. А наша бедная госпожа давай за тобой расхлёбывать почём зря. — Ты бы видела, как весь, бедняга, вспенился. Так загнал его, будто он железный, и не устаёт совсем. Ему впору так совсем подохнуть. Легче машину на четырёх подковах соорудить, чтоб проблем меньше создавала. — Загнал коня, так ещё и по улицам Столицы? — Что-то, видать, страшное будет… — Тише! Типун тебе на язык. Спорили взрослые, и за детьми следить стало некому. Ребёнок в этом доме один, но его всегда хватало на десятерых, столько проблем от него было и хлопот. Даже сейчас он совершает то, за что стоило стукнуть по пальцам, чтоб никогда больше не притронулся и понял, что входить без разрешения в закрытую дверь — дурной тон. Закрытые двери юного мальчика, озорника, в зелёном плаще иногда очень возмущали. Для чего они, если их нельзя открыть? Каждая дверь должны быть открыта. Несмотря на то, насколько она может быть забаррикадирована или закрыта на сто замков. К его счастью, даже на один замок не была закрыта. Забылся тот, кто хлопал ей так недавно. Как же в гневе яростном не забыться? И не вспомнить о такой ужасной ошибке. Это ведь смертельное недопущение — вот так открывать себя врагу со спины. Мальчик глаз свой любопытный пропихнул меж дверцей и проёмом. Совсем немножко. Но и того хватило, чтобы навсегда запомнить картину трагедии. Настолько личной, что вырастала она куда больше этой самой тёмной комнаты, рвясь наружу. На плечах его едва входящих в силу — зелёная кройка. Старая, потёртая. На тех, что больше и крепче, что тряслись в изморе ярости — красная, новизной пришлась своему хозяину. Те, что тряслись, но слабее — покрыты тёмно-фиолетовым шёлком. Мужчина женщину и пальцем не тронул, в том не было его вины, что та уткнулась лицом в стол, горько восседая на кресле. Рыдала, да было бы от чего. Ни следов от ударов, ни летающих в атмосфере оскорблений. Просто злоба, толстая и неприступная. Да вот дом этот рыданий подобных слышал предостаточно. И криков раскатистых ловил в течении дня немало, когда хозяин изволил вернуться на недолгий срок. Но не настолько терзающих сердце и душу. Что случилось? Ещё один хлопок по столу, бумаги на пол летят, книги бьются корочками об половицы, раскрываясь непонятно кому, непонятно зачем. Каждый в комнате соревновался, кто будет громче. — Сердце мне рвёшь! Видеть не видела месяцами, сын тебя уже забывает, всё на тебя похожим быть хочет… — заикнулась женщина, вытирая потёкший макияж с щёк худых. Больных, как у мертвеца. Больно смотреть на неё было, каждый раз. — Он же ещё совсем малыш! Мой малыш… Совсем ничего не знает! Не позволю! Сил нет терпеть! Нельзя так, чтобы весь дом продолжал стоять на ушах! И те отвять могут. Он кричит, зовёт людей истеричных, которые даже себя не слышат. Дверь открывает под общественное негодование! И видит то, чего увидеть совсем не ожидал увидеть… Белая вспышка, громкий выхлоп, визги и тряска собственных рук. Тесный кабинет, не с одним, но с тремя столами. На каждом из них по микроскопу. Избитые временем, непохожие на то, что можно назвать работоспособным инструментом. На стенах, полах и досках потёртые схемы и теории, концепции. В углу — пыльный террариум, уже давно неживой. За слоем пыли не разглядеть кучку маленьких трупов насекомых. Разве что голову попробуй засунуть в битое стекло, из которого навязчиво махала прихожим веточка ивы. Ну и что, что листья у нее были пожухлые и опавшие? То не отменяло её природной красоты, что иссякла по вине одного конкретного индивида. На полу ковёр из мятых, сожженных бумаг. Ящики выкорчевали из столов, как золото при набеге. Шторки, как назло, разорваны. А двух человек, яро спорящих, как и не было. Да, вот, сморгни чуток… Нет их здесь. Не было никогда. Причудилось всё. Хотя, может, чудится и теперь? Это же невозможно — чтоб их отправили в здание с витражом покойника во всю стену, да тем более в это самое помещение, что дальше и темнее всех было. — Поверить не могу, — голосок-то теперь далеко не детский. Очень даже взрослый. Хриплый и с годами поседевший. — Всё так плохо? — за спиной прозвучал голос ещё куда грубее. До того он не слышал его в голдежке из обеспокоенного домашнего люда. Те и вовсе пропали, как наваждение. — Чего было от Блока ожидать, ну, — со знанием таким глубоким процедил, что аж до чёртиков интересно становилось каждый раз, как «Блок» шипело сквозь эти зубы, как пар раскалённый. — Отрадно, что хоть что-то дал для работы. Будет тебе куда удобнее вести свои бумажки. А то ведь могли бы работать на одной койке с умирающими, — им и не впервой бегать от одного пациента к другому. Здесь, конечно, красивее будет мараться в крови и выделениях. Под огромным витражом ростом с небо, естественно. — Что ты… Очень даже хорошо. То, что Академию распределили под нужды армии… Я, можно сказать, даже шокирован, — пальцы, теперь совсем не маленькие, а длинные и в чёрных перчатках, прошлись по столу. Оставили за собой след лёгкой чистоты, ловя на подушечки слой застоявшейся грязи. Пыль была везде. На столах, на стёклах. В глазах и лёгких. Потёр пыльные пальцы, и услышал скрежет старой кожи. — От этого кабинета и камня на камне не должно было остаться. — То бишь? — То бишь… Сейчас ты видишь остатки моей былой славы. Этим утром они прибыли к Александру Блоку в тот момент, как только выглянули лучи солнца из-за вышек Хрустального Ромба. Их призвали к работе в армии, и как два абсолютно необходимых медика, с которыми мало кто мог сравняться в опыте и мастерстве, им было предоставлено пространство для работы. Как было сказано тем вечером, один, мозговитый, должен был отвечать за ресурсы и вести контроль раненых, время от времени выходить на нижние этажи Академии и латать прибывших раненых солдат, коль его другу могла понадобиться помощь. Надолго разговор не растянулся, из штаба Армии их выпроводили чуть ли не силой, более не желая видеться до моментов крайней необходимости. До сей поры не верилось, что он вновь увидит Акамедию своими глазами, и его даже не погонят прочь пушками. Он умчал из неё впопыхах, чтобы успеть на последний поезд. А когда вернулся, то лишь получил подтверждение своих самых страшных, но ожидаемых опасений. Как-то на день седьмой-восьмой Инквизитор с гадкой улыбочкой доложила ему страшную истину:

— «Танатика» уже разрушена. На её месте сейчас груды разбитого камня, посыпанные пеплом ваших исследований.

А ведь смешно. По злому смешно. Танатика-таки осталась. А вот дорогая госпожа Инквизитор ушла в небытие, и даже тело её не предали огню с землёй. Бедная женщина великих масс и чисел осталась ненужной Закону, который о её равновесии даже не подумал озаботиться. Зимние сапоги и туфли заставляют старый пол скрипеть, что скрип аж на смех старца будет похож. Груды разбитого камня, посыпанные пеплом, оказались живее всех живых. Хоть и смотреть на них был обидно и тошно, до свёртывания кишок в прочный узелок. — Нашёл что смешного, Данковский? — Анекдот всего вспомнился. Хочешь послушать, Бурах? — Врёшь. — С чего это я вру? — Не знаешь ты никаких анекдотов. — Тогда опустим. Забудем. Куртки повесим на вешалку, надо её с пола поднять. А револьвер оставлю здесь, — с этими словами, он открыл ящик, в котором комочком подпрыгнула бумага, так быстро он открыл ящик и закрыл его, положив во внутрь оружие. — Нас ждёт работа. Правильно? «Правильно» — одним кивком головы ему поведал Бурах. Он-таки пошёл вместе с ним в зелёном армейском плаще, и, если быть честным, Блок очень интересно на него посмотрел в ту минуту, когда заметил странный оттенок. Но ничего не высказал. Куда там, если им придётся носить форму фельдшеров, от которой никак не отбрыкаться. Выдадут, сказали, на нижних этажах. Ключи от старого кабинета отдал задарма — а взял откуда? -, словно ждал, когда же он сможет от него избавиться, а вместе с этим, поделиться с Данковским правдой о кабинете Танатики, откуда даже микроскопы не позаботились вынести. Словно гнусью несло от воздуха здесь, противно было находиться здесь каждому, и касаться всего, что здесь лежало. Там, где им придётся ещё обзавестись формой, кабинет очередного неудачного предприятия Академии подстроили под склад. Имя предприятия он этого не помнил. Слишком много таких вот амбициозных проектов были забыты историей и стёрты из хроник Академии. Перед тем, как отпустить, им намекнули как-то филигранно, что ничего хорошего ожидать не стоит в этот яркий солнечный день. Делать свою работу надобно молча и покорно. Оно и ясно. Никогда за столько лет Армия ещё не смела стоять и близ неприкосновенности Академии и её нейтрального отношения к военным конфликтам Империи. Так, по крайней мере, было раньше… На Данковского форма налезет без предисловий и проблем. Но на Бураха — ровным счётом наоборот. Не потому, что мала была. В самый раз. Только вот даже в руках держать её было гадко. Форма фельдешра, военного медика, которая так ему знакома, что стала второй кожей за долгое время, окрасилась из зелёного цвета в красный. Это всё тот же костюм. Всё те же карманы, те же ремешки. Но красные. С белой полосой на плече, да красным крестом. У Данковского форма была куда более формальной. Плащ. Почти как у Блока. Только ни одного ордена, и эполетами был небогат. Скромно, но со вкусом. — Бурах, — Данковский окликнул его, поправляя меховой воротник. Чёрный мех на красном плаще выглядел солидно. Уж кто шьет костюмы теперь для армии, у того руки на диво золотые оказались. Бурах же на Данковского посмотрел. С костюмом военного хирурга на руках. — Что с тобой такое? — Ничего. Сейчас оденусь. Ты меня не жди. — Ах… А мне тут всё воротник поджимает. И рукава больно длинные, надо бы завернуть. Данковский-то в сторонку отошёл, за стелажи. Но Артемия не покинул. Мелькал где-то на грани сознания. И знать о себе давал своим ворчанием. Артемию удалось надеть на себя форму только спустя некоторое время, проведённое в глубоких раздумьях. Думал, что судьба — шутница. Паршивая, при чём. Он-то думал, что ушёл прочь и ничто больше не вернёт его к этой жизни. Но он полез в пасть льву, сам того не зная. Тогда-то пасть и сомкнулась, коль посчитала нужным. Когда он зашёл уже достаточно далеко, чтобы отступать. Он даже в сторонку, за какие-нибудь ящики прятаться не стал. Посреди склада, в полумраке оставленного на гниение кабинета, он подошел к башне из коробок. Положил рядом форму и начал расстёгивать ремень на старых, зелёных штанах. Осмотрел потёртые коленки и зашитые участки, и выдохнул через нос слегка тоскливо. Вот и настала пора, когда их, ровным счётом такие же, но бордовые, заменят сию же минуту. Да даже здесь проблема нарисовалась — тяжко ему стало переодеваться стоя, ибо ноги как положено удержать тушу его не могли, стоило одной от земли оторваться. Та, что в ортезе, болезненно выла и рисковала нагнуться так, что доломаются его последние надежды на полное восстановление. От того он шатался, подпрыгивал, ворчал и шипел, когда острая боль стреляла наотмашь. Сучий ортез ничем не помогал, только лязганьем на уши давил и раздражал лишь сильнее. Шорканье по пыльному полу заставило остановиться на пол пути, с приподнятой вверх ногой. Той, что здоровой осталась. — Вижу, помощь нужна? Как вовремя проскользнул Данковский, выглядывая, так, словно подглядывал до этого и подло себе под нос смеялся над его недугом. Конечно, такой подлости он за Даниилом не замечал ни разу. Но ведь стыдно как-то… Особенно, когда как олень ногу приподнял, а всё, что прикрывает твои причинные места — это старый, растянувшийся с годами свитер. Бурах то на него глянет, то себе на ногу, которая уже в ужасе дрожала и рисковала уронить его физиономией в ящики, сломать себе ещё что-нибудь для равновесия. Нужно было сделать глубокий вдох, отодвинуть в сторонку благородно подаренную Армией форму и присесть на башенку из коробок. Попутно поправляя свитер. Вдохнуть воздуху и потереть лоб. Похлопать по коленке пальцами для наглядности, что всё в порядке. Лицо его непринуждённое, суровое. Со стороны кажется, что ему вообще на всё побоку. Пусть хоть всё будет светиться, не его проблема, что пялятся. Обычно, так и есть. Но была лишь горсть людей на его памяти, перед которыми лишний раз выставлять себя не хотелось. То дети были, которых надо было в срочном порядке чем-то занимать и двери запирать. Лара, перед которой стыдно от того, что женщиной была, обычная и всем понятная вещь. А тут, вот те раз, прибавились к списку наглым образом большие, коричные глаза, что в полумраке склада выглядели уж больно заинтересованными и жаждущими ответа. Блестят от света слабого. Даже так, это совсем не мешало им гореть. Бредятина… Никогда стыдно ему перед мужчинами за себя не было. Это же естественно, всё у них одинаковое. — Не нужна. Сам управлюсь. — Как скажешь, — Данковский выразился так благосклонно, будто думал, что Бурах не справится, и пока штаны будет снимать да натягивать, ортез взорвётся у него на руках. — Закончишь, ищи меня в фойе. — Что? — В главном зале, вестибюле меня ищи. С этими словами, Даниил Данковский покинул маленький склад, закрывая за собой дверь. Не сразу, если быть честным. Глянул на секунду слегка, как Бурах пальцами себе в затылок зарылся. Уж только потом закрыл его от остального мира, пока готов совсем не будет. Уж Данковскому не придётся томно и долго ждать, пока Бурах со своими делами насущными управится. Ведь работу ему уже катят прямо на колёсиках, ему под нос! Без всякого юмора, в вестибюль Академии открылись двери, и заехали на столах умирающие солдаты. Те, кому двигающаяся койка не досталась, лежали на спинах своих товарищей, из чьих ртов шли толстые клубки пара. Они только вчера залатали одного. Теперь катят новых, при том в достаточном количестве. За витражом костлявой, и за открывшимися дверьми можно было заметить, что солнце продолжало так же светить, как и ранним утром. Сейчас день только входит в свои права. Пора начинать выслуживаться перед Блоком. Чтобы не оказаться на месте этих несчастных ненароком. И дня не прошло, как им уже ввозят под руки трупы на серебряном блюдечке с голубой каемочкой. Конечно, железный стол, слегка тронутый ржавчиной, мало походил на роскошное блюдце. Но аллегория ясна. Когда к Данковскому без всяких вопросов подкатили такое умирающее чудо имперского войска, он глянул в сторону, чтобы прикинуть, насколько масштабной могла быть трагедия. Но вот уже Данковский поднимает веко солдата, проверяя реакцию глаза на свет, и не услышал он и не увидел новых гостей смерти. Значит, всё не так страшно. А солдат, коль возвращаясь к нему, на свет реагировал. Не потерян боец. Нужно только перчатки белые достать. Нужна же хоть какая-то стерильность, в здании Академии-то… — С фронта привезли? С поезда утреннего? — Если б с фронта, так мы бы их на кладбище, — отдышка сильная у человека была. Видать, один из тех, кто тела умирающих тащил. Данковский того не видел, оборудование для обследования искал. Перчатки — и тех нет ни у кого, нигде. Чего он ожидал от залы? Да многого, зала то уж скоро мертвецкой станет, стоило бы хоть немного подготовиться. Спирту бы хоть у кого попросить, чтоб человеку раны обработать. — Вовку, вот, в подворотне нашли, со штанами до колен. — Это ж как вчера… А кто ж их так отделал? Откуда в Столице маньяк завёлся прям к нашему прибытию, если ж у всех оружие повзимали на нужды армии? — Вовку видел? Там не пули работали. — Во как встречает, звезда прогресса. — Лопух говорил, что видел женщину рядом с Вовкой. Пока не кликнул, так и сидела Вовку ковыряла. Он бутылкой в неё швырнуть хотел, да сам чуть на Вовку не прилёг. — Лопух на то и Лопух, что от спиртухи видит мало, а говорит много. До сих пор под синькой, видел? Мало ему было на службе отхватить. А Вовку жалко, день не дослужил до получки. Женщина, бля… Ещё б сказал, что эт была моя бабка-покойница. — Ну я не знаю. Меня там не было, я-то к этой страхолюдине не приглядывался! Занимательный своего рода диалог. К Данковскому не обращались напрямую, но уже заранее поведали ему крупицы интересной информации. Армия только прибыла в Столицу, и уже столько работы не от той же войны, которая кольцом стискивала Генерала Блока в зоне ограниченных действий. Но почти-мертвец, которого он осматривал, был свеж на помине. Ранам нету и дня, лишь кровь на холоде покрылась ледяной коркой, от того блестела на бледных щеках. Может, это и есть тот самый Вовка, о котором солдаты судачат, потирая задами стены Академии. Дырявый, что решето. Живого места на нём не находилось. Данковский не нашёл белых перчаток, а метаться в кабинеты этажами выше не считал необходимой мерой. У него был спирт, и даже немного бинтов. Получил он их, как бы смешно не было, с карманов самого умирающего. Фляга, что висела у него на ремне, теперь пустовала, а бинты попытались перекрыть то, что испускало из тела жизнь. Так скоро и в крови помазаться скоро можно. Раны, кстати говоря, уж очень знакомые. Рваные, аккуратные… Прошлись по форме и телу, как по тонкому шёлку. — Данковский. — Что такое, Бурах? — Он мёртв. — Что? — Подох, солдатик, говорю. Ну скотина, сыграл той же монетой. Только уж Данковский значения слова «мёртв» прекрасно знал! Лишь осознал не сразу, что перед ним находится. Он на миг остановился, прикинул, что лежит перед ним сейчас. Ещё минуту назад страдалец-солдат лежал перед ним и хрипел. Активно подавал признаки жизни. Он так яро ему помогал, что не заметил, как тот перестал моргать и шевелить пальцами. Челюсть уронил и очи к небу поднял, как бы думая в последние секунды своей жизни, что доктор-то дурак. — Всё случилось быстро… — Да что ты? Город тебя так ничему и не научил? — Бурах звучал одновременно удивленно и пренебрежительно. Данковский такого тона не любил. Больше того, ненавидел. Аж хотелось руки на бока поставить и щеки надуть, мол, чего Артемий голову ему морочит по уже заранее обреченному исходу. Всё уже случилось. И вот чего он теперь смотрит на него, как на бедного ребёнка из Круга Графита, который объедками рабочих с заводов побирается? Город, говорит, ничему ему не научил… Что это вообще должно значить? Чертовщина. — Не дуйся, учёный. — Я не дуюсь. Шары дуются воздушные. — Сейчас вполне похож, — он посмеялся, явно намекая на щёки, которые от всепоглощающего возмущения посмели порозоветь. Но потом серьёзнее Бурахово лицо сталось, стоило ему только вновь посмотреть мертвецу в рот. Он там ничего не нашёл, кроме горькой правды. — Тяжело тебе будет. — Проясни, будь добр. Завтраками не корми. Заурчал тихонько живот, к удивлению обоих, в двойном размере. Оба ушли голодные из старого дома, и не прихватили с собой ничего, чем можно было перекусить. Стыдно даже Данковскому как-то, что голод себя так яро проявляет. Обычно, когда он мучал себя кашами из пустоты и чем-то похожим на крупы, живот не смел и звука издать. Даже если пожирал самого себя с голодухи и свёртывался. Да так, что самого хозяина этого болезненного желудка скручивало. Сейчас, по какой-то неясной причине, он расслабился. — Я видел тебя, когда выходил со склада, — Бурах, быть может, просто говорил слова. Но звучало как ненужное нравоучение. — В армии нельзя терять время, когда кто-то умирает на столе. Это не стерильная работа, со всем готовеньким. Пусть эти стены тебя не обманывают. Оба знали, о чём разговор. Он потратил слишком много времени на лишнюю беготню за тем, чего не было здесь и в помине. Право слово, главный зал Академии успел стать пристанищем умирающих буквально несколько минут назад. Они стояли друг перед другом и пялились то на собеседника, то на дохляка. В конце концов, Бурах стал на вид мягче с тяжелым выдохом. Он поднял упавшую со стола руку и положил на остывающую грудь. — Нечасто приходится забываться в процессе. — Понимаю. Да и этот был всё равно не жилец. Такие всегда умирают в армии первыми. — Это какие? — Хворые. Хромые. Хилые. Если б не раны, то лихорадка бы его скрутила тот час. Это не тот верзила, с которым мы ещё успели хоть что-то сообразить. — Что же… Страшная эта вещь, ваша армия, — Даниил пошутить уж собрался, но решил, что шутку его пропустят мимо ушей, как обычно оно и бывало. Частенько его анекдоты на злобу дна разили язвой, и людей это отталкивало. Даже Бураха, который, в прочем, сейчас лишь заулыбался, рассматривая раны на теле мертвеца. Он припустил воротник и расстегнул куртку, чтобы убедиться в виновнике смерти наверняка. От того ли самого, особого лезвия, тот помер. — Конечно, страшная! Видел бы ты меня всего в грязи, в крови… — Мне, кажется, видел, — Даниил улыбнулся, вставая ближе, разглядывая те же самые раны. Глаза его диву давались. Искусная, кровавая работа над телом. — Даже больше, чем хотелось бы. — А как я на себе целого мужика таскал до самого окопа под градом пуль, видел? — Нет, — Даниил головой покачал, помолчал чуток. А позже добавил, от чего привкус слов на губах оказался горько-сладким: — Но я бы хотел понаблюдать за такой усердной работой. С большим интересом. — Нет, не хотел бы, — ответил так же Артемий, но уж в этот раз горько головой покачивая. Провёл пальцами по ранам, и только сильнее нахмурился. Конец настал бытовым разговором ни о чём, когда их окликнули. Их ждали остальные, кто ещё не совсем окочурился. Кажется, что подле мертвяка они пробыли совсем недолго. Но для обоих стало ясно, что вчерашний случай покушения вновь повторился. Здесь работал тот же самый инструмент, и, похоже, тот же самый мясник. То, что остывающий Вовка лежал близ какой-то женщины, судя по словам не самого разумного члена войска, мало чего подтверждало на деле. Не видел никто, чтобы женщина могла орудовать таким искусным лезвием и понимать, куда наносить удар. Может, в аффекте, может, медичкой была и перевязки делала людям в нужде… Но мысль то была всё ещё до бреда абсурдная. Правильно говорили солдаты, поминая Лопухово пьянство. Может быть, белочка явилась к нему как-то не ко времени. Одно ясно — стоит как-нибудь Лопуха этого найти и расспросить. Он может много чего интересного рассказать по поводу ночных покушений. Если языком будет способен орудовать. Работа над умирающими пришлась нелёгкая. Хорошие удары гарантировали реки крови, а идеальные — летальный исход на месте. Счастье, что им поднесли хоть что-то похожее на медицинские приспособления. Говорят, сама Академия пожертвовала ресурсы Армии, делится, видите. Достали и бинты, и средства, и несчастные медицинские перчатки. Прямо в зале ухаживать за пациентом было сложно. Не тот уровень, что большая и просторная аудитория, в которой ещё и народ любопытный мог наблюдать за тем, что ты делаешь. Было время, когда он и вправду выступил, ровно так же стоя над операционным столом. Разница лишь в том, что ремнями труп был привязан ко столу, будто умалишённый. И что лицо человека лежащего было покрыто тряпицей, ибо грешно смотреть мертвецу в глаза… И рука его держала не скальпель, чтоб приоткрыть рану и гной давить. Но рычаг был в его руках. Бил по пальцам шёпот электричества. Сотни глаз живых смотрели на него. Охали, удивлялись. Прикрывали рты, завидев, как хладный труп молодой женщины забился в конвульсиях и рот в истошном крике открыл: — Сука-а-а! Даниил посмотрел вниз, на труп под его руками. А то был не труп вовсе. И даже близко не женщина. Парень за руку схватился, коленки поджал, губу нижнюю прикусил. Весь пробинтованный. В одной руке у Данковского скальпель. В другой — свинцовая пуля. Аудитория превратилась в главную залу. Наблюдательные глаза высшего сословия превратились в ошалевшие глазёнки солдатни, присевшей на ступенях с сигарами во рту. — Больно? — спросил Данковский пациента, обрабатывая рану. Тот уж покивал и промычал что-то на манер, мол, больно, и ой как. Данковский глаза свои закатить хотел охотно. Удержал позыв лишь из соображения безопасности. Солдат, это такой человек — на память худ. Исключением были лишь его обидчики. Кто тело ранит страшно, кто за душу заденет. Данковскому стоит постараться, чтобы не стать ни тем, ни другим. Хоть это и нелепо. Вояка, а корчится, будто эту пулю ловить было не настолько больно, если не больнее. Данковский уж сам по себе знает — если правильно подвязать жгут, засунуть что меж зубов или губу прикусить, осколки стекла или пули доставались на раз-два. Хотя, быть может, он сам привык к таким манипуляциям. А этот выглядел уж больно молодо. Все эти солдаты — ещё вчерашняя шпана. Мальчишки, у которых молоко едва на губах обсохло. Тот, с которым Бурах возился за его спиной, ненамного старше будет. По худым, неловким усикам судит. И по лицу до ужаса неприметную, которую он до этого дня мог видеть где угодно. Он перевязывает плечо мальчугану в армейских штанах, и даже по-своему его жалеет… — Как ты такой здесь очутился? — уж не стал он упоминать о прыщах и язвах, поразивших молодое лицо. Кто знает, может он такие кратеры на фронте заработал, а он тут хохмит. — Как? Так ведь ж по хатам ходят. Вот и берут… всяких… С каждой новостью ситуация лучше не становится. Сначала оружие паковали, теперь людей. Данковский уж догадывается, в каком порядке за народ хватались, кого первым в грязь окунули, а кого придержали. — Как в полк попал, не расскажешь? — А вам то, извиняйте, какое дело? — мальчик уж выглядел больно подозрительно к такому простому проявлению человеческого любопытства. Иголками покрылся, как ёж. И руку хотел выдернуть из его хватки, пока Даниил даже рану его перевязать толком не успел. Даниил не отпустил мальчугана, и только заворчал на перевязку, что с места положенного слезла. От боли беднягу трясло, на пот прошибало. Не дело. — Мне-то никакого, конечно, — Даниил повел плечами со слабой улыбкой, за которую многие хотели дать ему по лицу. — Но при разговоре боль всяко легче переносить. Фокус внимания сосредоточен на рассказе, а не на болевых ощущениях. — Ну… — как легко, оказывается, юношей ломать. Двумя путями от них можно добиться любой поставленной задачи: вывести на диалог, или бросить вызов. Бросать вызов измазанному в крови мальчугану он не собирался. — Мне идти-то некуда было. Мамка с папкой хотели, чтоб я машины научился строить. Чтоб им на заводах копотью дышать меньше пришлось. Пошёл на инженера учиться, предки до каждой копейки спины гнули за… это, — он махнул рукой, здоровой, при том так широко, что Даниил сначала не поверил. Он проследил за ладонью мальчишки, и увидел, как пальцы его стиснулись в кулак. После, Даниил вновь взгляд уцепился за перевязку. Но сделал для себя быстрые выводы: этот юнец учился в Академии. Значит, не дурак. — Что же вы, мой юный коллега, забыли среди солдат? — он должен был звучать саркастично. Так и было. Но капля уважения всё же была. И мальчик её почувствовал. — Завербовали? — Прямо во время учёбы. Я даже попрощаться с родителями не успел, как меня заставили проектировать какую-то дурную машину… А у меня руки трясутся даже когда винтики пытаюсь на место закрутить. Учился-то я, скажу, неплохо. Даже отлично, какой уж у меня выбор был? Но какое там орудие массового поражения! — Орудие? — Данковский спросил с большим интересом, даже призадумался, о чём могла идти речь. Не о той же огромной дуре, которую Блок с собой таскал, как домашнего питомца, без которого — никуда. Он почти закончил с перевязкой, и про себя проклинал самого себя от того, что пальцы резко стали путаться. — Ну эт я загнул, конечно. Обычный пробник… — махнул юнец, словно его слова были пустым звуком. Возможно, для него это так и было. Но вот для Данковского они резко стали полны смысла. — Только после того, как пробник этот по крыше рынка в Изумрудном квартале грохнул, всё у меня коту под хвост пошло. Из Академии отчислили, а Армия к себе в конец прибрала приказом верховного командования. В рядовые. Этой ночью был мой первый патруль после всей бумажной волокиты с Академией. И вот, видите… Снова крик. Но короткий, хоть и резкий, от чего по ушам резанул лезвием. Он глянул ниже, на предплечье, и выдохнул теперь спокойно. Просто повязка, которую слегка туговато затянули. Зато намертво, не пропадёт и службу добрую сослужит. Данковский снял со своих рук перчатки, мокнул немного спирту и обтёр ладони тщательно, смотря несовершенному инженеру в глаза. — Извиняй, — ему не было жалко. Обычная врачебная этика. А тот улыбнулся, обиду не принимая. Зевнул. Глаза его слипались. Ещё минута, и мальчик свалится в глубокий сон. Спокойный, добрый сон. Данковский осмотрел его ещё один, последний раз. Задержался на лице, чтоб уж запомнить. Попытался выделить для себя детали, которых… не было. — Что же… Выздоравливай. Рану в срок обрабатывай. Но шрам от пули останется. — Правда? — Правда. Будет что коллегам рассказать. — То что в меня из подворотни этой ночью херачили, а потом ещё и кудлатая нечисть какая-то почикала? Пушо недоглядел? Нет уж, увольте! Буду нем, как рыба, — он выдохнул болезненно, ощущая на своём теле каждую рану, обтянутую бинтами. — Но… Спасибо, доктор. — Не за что, инженер. Кровь сошла с рук доктора и осела на грязной тряпке. Тряпка полетела на пол, под самый стол. Пошёл он прочь с большой охотой. Так воин недоделанный сам заснул, уж похрапывая. Даниил Данковский выполнил своё дело, надел на ладони чёрные перчатки тут же, достав из кармана на боку. Положил туда пулю, которую он так искусно вытащил из гнойной раны. Он отошёл от стола, и вздохнул, потирая вспотевший лоб. Есть теперь что Артемию сказать, когда у них появится свободная минута… Но нужно закончить это дело. Кто-то будет должен освободить данное помещение от смрада смерти. Он уже оседал на стенках ноздрей, и ему становилось до безобразия противно. Если в штабе был мед-пункт, то и госпиталь имелся. Туда выжившим дорога. А что же до обратного… Академия — не тот же Театр из Города-на-Горхоне. Здесь копить трупы в безмерном количестве никто не станет, даже при договоре с Армией. Мертвецов за столы кругом не усадишь. Попросил Данковский одних из вояк, сидевших на грандиозных ступеньках, что вели на второй этаж, об услуге: увезите друзей своих туда, где они смогут надлежаще восстановиться. А тех, кто не смог — в морг. Мужики прикуривали и улыбались ему. Воистину архаичная картина: вояки курили, сидя на ступенях Академии, поглядывая на дипломированного врача, как на деревенского дурачка. Над солдатами возвышался витраж костлявой в небесно-голубой рясе и с «Клятвой» в руках. Данковский с витража на солдат голову вновь опустил, рожу хотел скривить страшную. Да вот развлекать никого не собирался. — Эт куда их, по вашему? — спросил усатик, причмокивая от сигары. Данковский наморщился, что аж морщинки у носа появились. К куреву у него было своё особенное отношение. Из-за чего многие знакомые быстро забывали о его существовании. — В лазарете при штабе щас адище страшное, как только поезд с фронта прибыл. Некуда их девать. — Главная зала Академии — не военный госпиталь и не мертвецкая. Вы должны увезти живых, а мертвых схоронить. — А чё ещё мы тебе должны, ась? Слышь, голова два уха, мы тебе о чём толкуем? Нету места им! — второй рот зловонный открыл, махнул на несчастных, словно ему действительно было всё равно на их судьбу. Да так и было, чего уж греха таить. — То был не поезд с солдатами, а товарник с грудой мяса, живых от мёртвых было не отличить. А как ещё один такой прибудет, ух… Уж если это ваше училище не мертвецкая, ток уж скоро будет! Помяни мое слово. Мужик говорил со знанием дела. Значит, видел всё собственными глазами, иначе и быть не могло. Все признаки свидетеля: бегающий взгляд, трясущиеся руки, сиплый голос. Если подумать, сиплым он мог быть от того же курева. Но стоит уметь различать эмоциональную и телесную сиплость. Разнились в дозировке горечи. — Это не освобождает вас от долга и обязанностей. — Дохера про наши долги да обязанности знаешь. А про свои часом не забыл? Может там ещё кто помирает… — Не вам меня судить! — эмоции полезли наружу, да притом не самые лицеприятные. Задели что-то слова этого прощелыги в форме в нём. Что-то, о чём он раньше не догадывался. Или совсем в упор не замечал. Сколько только Даниил в своей жизни не сталкивался с неуважением и занижением его достоинства, но чтобы принимать подобные суждения от того, кто зад поднять и за работу взяться не способен?! Да люди, по натуре и положению в обществе были иногда в сто крат милее! Уж спуску он не даст… — Ах, не нам? Так Господь всех рассудит! Эхо спора было настолько громким, что аж стоны раненых заглохли. Что аж мир превратился в зловещую какофонию, красным все в глазах стало от напора крови и злости. Не этому человеку попрекать Даниила Богом, раз сам не осознает, насколько жалок. Не осознает, что были пострашнее, умнее, напористее в жизни доктора люди, что сравнивали его с землей! Данковский подошёл к нему стремительно, выхватывая изо рта сигару, лишь на половину догоревшую. Он оскалился в тот же миг, когда его за запястье схватили и притянули пониже, чтоб спину прогнул и хоть так на уровне его оказался. Да ни в жизнь! Ни в жизнь… пусть хоть даже второй урод пушку к его виску приставит! — И этих он тоже рассудил? — охнули все трое. От того, что четвертый голос встал поперек доброй ссоры. Даниил уж не успел убрать свой оскал, упавшую волосинки со лба убрать. Прилипли намертво от работы усердной. Осмотрелся и увидел за плечом своим Бураха. Он уж схватил второго, что в форме за оружием успел потянуться. Держался за дуло старого, ржавого револьвера всей ладонью. Прикрывал. Если б выстрелили — пробило бы насквозь. За глазами Бураха было что-то незнакомое. Похоже на угрозу, но остроты уж очень не хватало. Глаза метались быстренько от Данковского к солдату, что сигару так внезапно для себя потерял. — Хорошо судит. На повал. Все взгляды, направленные на Артемия, устремились на зал. На тех, кто остался жив, а кто испустил весь дух. — А ты чё? — Да ниче, коллегу проведать собрался, — Артемий всё руки с пушки не убрал, и зыркнул на солдата, у которого на счастье сигары осталась во рту. Пальцы сильные стиснулись на дуле, а кончик сигары догоревший отломился от табачного тельца и на пол неловко свалился. — А вы тут херами меряетесь. — Присоединиться чтоль хочешь? — продолжил лаять тот, что без любимой присоски остался. Напору не занимать, да на дело его бы направить. — Не хочу. — Боишься? — Боюсь, — кивнул честно Артемий, давя на оружие. Силой ли, или волей своей несгибаемой, но он заставил курящего солдата припустить пушку, убрать её от виска Данковского. И руку начал медленно опускать. — За ваши достоинства. Унижение дорого обойдётся. Ответа не последовало. Больше ничего не последовало. Даже выстрела, который мог прозвучать среди высоких стен Академии. Мысль об этом где-то вилась в подкорке сознания, но казалась нереальной. Вымышленной. Револьвер убрали, а руку, стиснутую до боли, выпустили. Артемий не сводил глаз с солдат, которые рты позакрывали, но всё же недовольно кривили. Он, уже неясно в который раз, взял Даниила за плечо. Несильно, но чтоб ощутил его присутствие и попробовал прислушаться к его словам. Губами, без слов, он показал, что делать им тут больше нечего. «Пойдём. Пойдём, отдохнём.» не слышали эти остолопы. Но хорошо услышал Данковский. Он встал ровно, сделал глубокий вдох через ноздри. Пригладил чёлку и заправил выпавшие волосинки, чтоб лоб его выглядел хоть чуточку опрятнее. Один его кивок, и они начали взбираться по лестнице, огибая и покидая нелицеприятную компанию. Даниил из ладони стиснутой выронил сигару — уж теперь окурок — и придавил её носом туфли, размазав по кафелю одной из ступенек. Так, напоследок. — Я смотрю, ты уже закончил работу? — Данковский даже не успел подумать о том, что случилось, как перешёл на деловой тон. Бурах всё руки с его плеча не убирал, пока они шли на второй этаж. Они, видно, устали. Где им ещё отдохнуть, как не в заброшенном кабинете, так щедро выданным им Блоком? Возвращаясь к поставленному вопросу, Бурах на него покивал. Отработал свою часть. Искусно, можно сказать. Это под руками Данковского пациент кричал, а вот под Бурахом все лежали смирно. — Ты как? Порядок? Странные вопросы задаёт Артемий Бурах. Увечий ему не нанесли, нет, только честь его слегка ржавым ножом поковыряли, что аж заныла такой болью, которую он не вспоминал много лет. Какой был Бураху интерес — в порядке ли он? Даниил остановился на ступенях, чуть выше самого Бураха. Тот опешил, и рука его с плеча соскользнула, будто ей уже не были рады. Даниил проследил за ней и вздохнул тихонько, глаза прикрывая и совершая головой горький отворот. Он продолжил путь, и ступил на второй этаж: — Неважно, — ответ видно не порадовал его собеседника. Сейчас снова начнёт затирать про вранье. А Данковскому теперь есть чем его нравоучения заткнуть: — Ты лучше меня спроси, как у меня всё с пациентами сложилось. — Мне не надо спрашивать. Я всё видел. — Да ты у нас глазастый, — язва просыпалась в нём и сочилась из всех дыр, и тяжело было её настолько удержать, когда простым трением рук было тяжело смахнуть с чёрных перчаток табачный след сигары. — Много видел? — Ну-с… Ты прямо заболтал мальчугана. Тот аж уснул. Знаешь, я и не думал, что ты способен найти общий язык с ребёнком. Даже у меня не всегда выходит. — Какой же это был ребёнок? Немногим Спички твоего старше. Бурах не ответил, но глянул на него красноречиво. Мол, достижение достойное. Да ещё такое, которого от самого Бакалавра ждать не приходилось. Они пошли дальше по коридору, в котором свои последние дни догорала лампочка. Плакаты, объявления, экспонаты… Ничего не поменялось с того дня, как Даниил Данковский покинул Столицу в поисках решения своей судьбы и мечты. Очень странное явление. Район Хрустального Ромба поменялся вместе со временем и обрел абсолютно технические черты, отдав дерево и свечи на съедание прошлому. Но зайдя обратно в пыльный кабинет после того, как со скрипом были отворены двери его, первой на глаза попалась засохшая, недогоревшая свеча. Она валялась на полу, уж прям близ самой двери. Раньше он её не заметил, когда ввалился сюда, чтобы убедиться в словах Блока напрямую и оставить свои жалкие пожитки. — Хотя, рыдал он действительно как маленький мальчик. — И от чего же? — Бурах встал у пыльного стола, разглядывая такой же пыльный микроскоп. Всё тут до ужаса пыльное. Воздух толстый, как стена. — Надеюсь, ты не оттяпал ему по злости пальцы? — За незнание банальных манер, возможно, и оттяпал бы. Но жалко его стало… Тяжело, когда из одной жизни вырывают и пихают в другую, заранее не подготовив, — Даниил смахнул с одного стула, у которого ешё не отпала ножка, слой пыли. Присел, да по плотному. Можно сказать, плюхнулся, аж клубки в воздух взлетели. Бесполезное действие. Что тут надо сделать, чтобы очистить помещение — даже не представляется в уме в данную минуту. — Ты о чём? — На инженера он тут, в Академии, учился. А потом Армия заставила его работать с механизмами. — Ну-ну, не позавидуешь, — Бурах задумываться на стал. Упёрся задом об стол, скрещивая руки на груди. Перед Данковским рассевшимся встал и предельно внимательно слушал. — И с чем он работал? Вкручивал гайки офицерским лошадкам? — Оружие массового поражения проектировал. — Ух-ты, — охнул Артемий. — Неплохая шутка. Учишься, не покладая рук. — Я не шучу. А вот теперь не смешно что-то стало. Бурах прокашлялся, то ли от известий странных, то ли от того, что пыль уже в печенках у него стояла. Он подошёл к окну, кашляя и размахивая ладонью у себя перед лицом, как миловидная дамочка веером. Схватился за ручку, да с силой дернул от того, что та поддаваться не хотела. Съеденным молью шторкам пришлось посторониться, чтобы открытое окно смогло впустить хотя бы немного дневного света. На немного пусть проветрится, не замёрзнут. Погода сегодня уж больно лётная. — Может, тогда шутил над тобой он. А ты и не понял. — Бурах, — Данковский пальцы от лба убрал и поднял на Артемия свой тяжелый взгляд. Тот стоял теперь у окна, пытаясь надышаться свежестью светлого зимнего дня. Данковский, от переполняющих его догадок, рукой этой самой начал жестикулировать активно, словно слов самих было недостаточно. — Пушка, над которой он работал, погубила «Талант». Артемий посмотрел на него уже с прищуром, с сомнением. Не в его словах, но в информации, сокрытой в них. Что-то не складывается. Он отошёл от окна, схватил за спинку стул, стоявший у другого стола. С противным, скрипучим звуком по деревянному полу прокатил до Данковского. Поставил перед ним, а затем сел, упираясь локтями в колени. — Криворукий студент, да такую махину в одиночку? — Конечно, не в одиночку. Быть не может, чтобы в одиночку, — Данковский вдохнул поглубже, ощущая касание зимнего хлада. Он смотрел в окно, не на Артемия. — Но Армии, похоже, людей стало не хватать. Орудий, которые помогали бы им в войне… И всё равно, шито-крыто. Разве мобилизацию не объявили лишь вчера? — А что Армии мешало немного поохотиться на бедных школяров? Без всяких громких заявлений и бумажной волокиты. Страшен был не сам вопрос. А то, как он прозвучал. Он вырвался из глубин клетки грудной, надеясь, что услышат. Приглушенный, забитый, но всё же надеющийся, что его могут понять. Кривой и непонятный, тревожный. Голос у Артемия дрогнул, и тогда глаза Даниила встретились с его губами. Губами, что треснутые были, покусанные. Погода иль нервы на них отыгрались, он не знал. Но знал, что нахмурилось острое лицо, и что глаза, в которых он пытался разглядеть подробности, были на редкость уязвимы. Кончики бровей дрожали, Артемий не отдавал им отчета. Руки беспокойные скрестились, сжимали друг друга, боясь отпустить. Данковский полностью голову свою от окна отвернул, теперь всем лицом всматривался в Артемия, который от него не отворачивался. Захотелось стул пододвинуть ближе. Кажется, что их мог кто-то услышать за этими тонкими академическими стенами. Особенно, когда могла вылезти наружу страшная тайна, за которую сулила не менее страшная кара. Даниил не стал задавать вопросов. Он смотрел Артемию в глаза. И видел потерянного юношу. Ожесточенного. Одинокого. Брошенного. Он приподнял брови, слегка двигая приоткрывшимися губами, надеясь, что вопрос выйдет из его нутра. Но не было на то нужды. Ответ последовал быстрее: — Они приходят. Выбивают двери и вырубают свет, чтоб из окон не было ничего видно. Вырубают… тебя. Увозят куда подальше. И вот ты уже не за столом письменным, пытаешься решить химическую задачку… А над хирургическим, делаешь всё, чтобы человек под тобой не откинул концы. Тяжело ему пришлось, о чём ещё говорить. Будь они в более доверительных, более дружеских отношениях, Данковский мог бы прикоснуться к пальцам, которые рот щетинистый накрыли, словно боялись, что правда наружу выскальзывала лягушкой. Мог бы их убрать и продолжить смотреть в светлые, опечаленные глаза. Конечно, это был бы далеко не дружеский жест… Друзья так не делают. Вот он с Морозовым так никогда не делал. Морозов в принципе был другом специфичным. Ранее они были партнерами хоть куда, не могли отлипнуть друг от друга и не выдумать какую-нибудь смелую теорию. Вот прямо здесь, в этом кабинете. Где сейчас сидит Бурах, раньше сидел Морозов и пророчил им светлое будущее, стоило только Данковскому на миг усомниться в своих силах. Он учил его, что не стоит скрывать себя, своего лица. Что прикосновение знакомых рук в белых перчатках к его чёрным отрезвляет не хуже удара по башке — так он шутил. Лишь одним движением он вытаскивал друга из своего маленького омута. Касался костяшек, без слов вопрошая. Брал тёплые руки в свои холодные. От чего холодные? Кто ж знает. Может, от того, что тепла в нём было отродясь мало и делил он каждую каплю с ним. Может, от того что копил это тепло годами и был рад отдать его тому, кто посмотрит на него с удивлением и благодарностью. Кто расслабит ладони в замке чёрных пальцев и сглотнёт комок сожалений, чтоб растворился глубоко и не вышел наружу больше никогда. Какие тут могут быть сомнения, когда держат крепко и смотрят так, что аж на языке становится терпко? А всё тело резко прошибает ноющая боль, всё равно, что выстрел… — Даниил. — Да? — Мне больно. — Я знаю, — ох, гордец. Улыбался, глазки шкодливые прищурил. Чем ему гордиться, как не знаниями своими и пониманием ситуации. Вот он молодец, так ловко конец горькой истории приобразил! — Именно поэтому я… — Нет, ты не понял, — Артемий покачал головой, выдыхая. Это же совсем невыносимо, вот на такого Данковского смотреть и быть неспособным дать ему в бубен. Просто потому что было не за что, а он ведь только доброе учинить хотел. Лицо Данковского окрасилось иначе: заинтересованно и даже с насмешкой. Как это так, «не понял» он? Действительно. — Ты меня сейчас в конец калекой оставишь. — Брось, Артемий. Дружеское держание за руки ещё никого не калечило. — Но одна нога на больной — очень даже. Даниилу пришлось дать пару мгновений, чтобы осознать, при чём тут ноги и почему Артемий вдруг чувствует такой непосильный дискомфорт в его присутствии. Вот он взгляд опустил и охнул, подпрыгнув на стуле и подняв руки в воздух. Как она тут оказалась? Как он не почувствовал, что наступил Артемию на ортез? Каким образом они сидели так близко, если за мгновение до этого они сидели на расстоянии вытянутой руки? Он аж оглянулся, будто винил комнату или невозможные сущности в том, что они пододвинули Даниила к Артемию поближе, дабы он специально боль ему причинил. Не в этом же цель всего действия была… Не так это должно было закончиться. Ногу-то он убрал, и куда подальше. Но вспотевшую под алым шарфом шею почесать хотелось до крови. — Прошу прощения, — Даниил прокашлялся, оттянув кончиком пальца алый шарф, чтоб воздуху побольше прилегло. Только пыль прилипла проклятая. Лучше не стало. — Мы отвлеклись. — Да. Бурах кивнул очень по деловому, словно его руки застыли в воздухе после «рукопожатия» просто так. Он сам протёр их об багровые штаны, не находя себе места. Боль начала утихать. Теперь он думает, что если б не случайно наступивший Данковский, сколько бы они так просидели, пока их кто-нибудь не сыскался? Он ведь и не понял толком, как быстро его завлекли в тески чёрных рук. Страшно даже подумать, что могло быть дальше, коль такой человек, с такими глазами, с такими устами, способен отрубить мир вокруг на пару секунд. Но нужно освежить голову. Чем-нибудь, что не касалось их обоих. — Больше ничего ты от этого недо-инженера не узнал? — От него — нет. Но раны его — вполне. Например, — Данковский быстро спохватился и полез в карман своего военного плаща. Каждый раз, когда Даниил лез в карман, не угадаешь, что он оттуда достанет. Платок, горсть монет, револьвер. В этот раз, всё ещё смешнее. — Пуля, — не спрашивал Артемий, но подтверждал факт её существования. Пуля, действительно. Вся в крови засохшей. — Я достал её из парня. — Это всё? — Ещё на нём были те же самые порезы, что на остальных, — Данковский из глупой привычки начал перекатывать пульку в пальцах, закинув одну ногу на другую. С интересом начал её рассматривать, будто она может что-то ему сказать. Был бы только рот. Единственное, на что она была способна, это светиться под прямыми лучами солнца, что близилось к закату. — Наш мясник стал стрелять по солдатам. — Всё ещё думаешь, что это мясник? — Ну а кто ещё может так твоим-м-м… — покрутил Даниил пулей кругом, вспоминая тонкое название тонкого инструмента. — перстом правильно орудовать? — Неправильно он «орудует». Ошибка на ошибке. — И всё же, результат мгновенный. Всё равно что ты вскрывал. — Я бы работал мягче. Здесь на лицо злость и отчаяние. — Даже если так… Эта пуля только добавила путаницы, — Даниил высказал предположение с горечью, как бы пряча пулю обратно в карман. Но застыла его рука на пол пути, спрятав патрон в кулаке. Это дело с мясником, который трупами солдат пытается до них достучаться, — он думает, что мясник пытается достучаться — всё больше напрягает, висит у них на хвосте. Тогда зачем ему было стрелять, откуда у него вообще оружие, кто ему в такое непростое время смог обеспечить огнестрельное? Больше вопросов, чем ответов. Да и выглядела эта пуля странно. Сравнить её, что ли, с тем, что в его револьвере лежат. Эта похожа на револьверный патрон, но очень специфичный. Даниил встал со своего места и подошёл к ящичку, в котором спрятал револьвер. Бумага сомкнутая вновь подпрыгнула в приветствии, и так что поскакала в темноту, когда ящичек захлопнули. Даниил открыл барабан револьвера, прокрутить пытался его и встряхнул, даже ударил бедного парой хлопков. Из барабана вывалилась единственная, последняя пуля. Даниил револьвер осмотрел свой на наличие еще нескольких пуль, но к несчастью своему вспомнил, что за все время получения револьвера обратно он ни разу не озаботился приобретением новых патронов. Не то, чтобы у него на это были деньги. Мог подсобить Морозов, но у него даже в мыслях не было просить о таком мелком деле. Теперь придётся выкручиваться. А пока, он подбежал к шторке, с силой отодвинул её в сторону, чтобы ещё больше солнечного света попало в кабинет. Под лучами танцевали и искрились клубки пыли. Данковскому не было до них дела. Сейчас он попытается убедиться, правы ли черти в его голове и правильно ли делают, что пляшут на костях его доброй памяти. Память его исхудала, если Бог есть, то он был к нему несправедлив. От чего прошлое стало так часто посещать его средь белого дня, что он терялся в реальности и путал свои детские ручонки с большими, мозолистыми? От чего он знает Катакомбы Столицы, но не знает, как он туда попал изначально? С чего бы ему в точности помнить события Города-на-Горхоне и видеть его в своих снах? Но не знать, что с ним приключилось в родной Столице, так по-холодному его принявшей обратно… Словно призраки к нему своими когтистыми лапами тянутся, придушить хотят и глотку расцарапать. Всё, что ему известно, это чёрный поезд, новая Столица, преобразившаяся у него на глазах. И воспоминания, тлеющие на кончиках пальцев. Почему же так часто он вновь возвращается к тому дню, который должен был стать его опус магнумом, но только обрёк все его старания на тяжелый крах? Почему так часто мать, милая, добрая мать, посещала его наяву и рыдала. Рыдала, как тогда. Когда на его ладони дрожала длинная, свинцовая пуля. Она сама к нему прыгнула. Отскочила от замигавшей люстры и на пол упала, перекатываясь на своём неуклюжем теле маленькими кругами по алому ковру. А пулька всё дрожит, хочет вырваться вперёд и снова выстрелить куда-нибудь, в ещё одну люстру. А может, это не пуля дрожала. Совсем не пуля. И рыдала тоже не она. Не могла ведь, даже если бы захотела. Он бы поднял глаза, если бы осмелился. Но всё, что он мог увидеть, так это сильные руки в красных рукавах, вставшие перед ним. Не кулаки, не протянутая ладонь. Они были спокойны. Он видел армейскую форму, бляху. Погоны и ордена тяжелым весом прижимали человека к земле, от того стоял он стойкой, спинкой ровно. И, наверно, подбородком к небу. Как же ещё должен себя преподносить военный человек Империи. Да такой отважный, такой важный. Рука, с которой ладошка Даниила только начала сравниваться, потянулась к нему. Ему бы зажаться. Но знал, что не стоит. Ведь пальцы мозолистые коснулись его собственных, испытующе. С силой, хоть и похожей на заботу, заставили их сомкнуться и превратить раскрытую ладонь в кулак. — Даниил… Даниил. Его звал голос родной, доброй матери. Она, заплаканная, тянулась к нему через преграду армейских орденов и погон. Ему бы к ней потянуться, поглядеть, что же с её и так болезненным лицом сталось? Растеклась ли тушь по щекам, покраснели ли они хотя бы от того, что та была навзрыд? Увидеть, как тяжело вздымаются её плечи, как поднимается от потуг грудь, как дрожат бледные губы. Блеск в глазах заплаканных родиться должен, едва те увидят ребенка своего. Кровь от крови, что любит её такой. Хворой. Несчастной. Живой иль мёртвой. Боже, ангелы всевозможные, пусть будет она живой. Пусть ему не придётся сжимать в руках ни пулю, ни чёрные перчатки, которые она так любила. Пусть она будет лежать заплаканной на столе в отцовском кабинете, нежели в гробу, окруженной белыми лилиями. Пусть ему на плечи будет падать снег, и тот его согреет. Но не руки отцовские, что сжимают плечи до хруста костей… — Даниил. Даниил отмахнулся. Резко, напористо. Рука, лежавшая на его плече, улетела в сторону, словно того не ожидая. Естественно, не ожидая. Он ведь должен был спокойно её принять. Раньше принимал. Как час назад, там… На ступенях Академии, когда такая же злость и обида перекашивала всё его естество. Он увидел перед собой удивлённые, светлые глаза, которых у Отца не было. Но были у человека, который стоял слегка неровно. Отец всегда стоял ровно. Этот держится изо всех сил, и смотрит прямо в него, как бы вопрошая, что на него нашло. Стыд его пробрал ужасный. Зубы заскрипели от того, как тяжело ударились друг об друга. Даниил отвернулся. На ладони его чёрной вновь пуля. Длинная пуля. Длиннее той, что выпала из его револьвера. — Прости, Бурах. — Что на тебя нашло? — Ничего серьёзного. — Опять врёшь. Он не стал спорить с Бурахом. Тот был прав. Ложь, чистейшая. Избегание вопроса, туманные ответы, на самом деле ничего за собой не носящие. Он полностью отдавал себе отчёт в том, что врал своему коллеге по поводу поглотивших его воспоминаний далекого детства, вновь оживших. Очень странный период своей жизни он проживает. Оживает в его голове всё, что угодно: от образа к образу, от интерьера к интерьеру, от события к событию. Но самое важное всё ещё за закрытыми дверьми. Он ненавидел закрытые двери. Что там было такого, что видеть ему не пристало? Чертовщина. Адская, если умножить на два. — Я думал. — Оно и видно. — Подожди со своими колкими замечаниями и дай мне закончить, — улыбнуться хотелось. Бурах как всегда. Это даже дух его поднимало. Не хотелось лечь на пол поверженным собственным обеспокоенным умом. Он положил длинную пулю рядом с обычной, и сопоставил их, подозвав Бураха взмахом руки. Тот без промедления подошёл. — Эта пуля старая. Очень старая. — То есть? — То есть, такие патроны уже давно не выпускают заводы. Сошёл спрос с рынка, — он видел, как у Бураха в голове крутились извилины, как шестерёнки в механизме. Занимательное зрелище. Он стукнул одной пулей об другую, только слегка. Чтобы уж точно видеть разницу. Бурах аж моргнул пару раз, не веря словам Данковского. Но прищурился, прогибая шею. Действительно… Разница есть. Всего в пару дюймов. — Это ж какой у тебя глаз-алмаз, раз ты такие отличия подмечаешь. — О, нет. Я скоро буду слепой, как крот, — Данковский посмеялся, но смеяться тут было не о чем. Каждый, кто корпеет над книгами и записями днём и ночью, рано или поздно слепнет и к старческим годам едва различает правую руку от левой. Такая участь кажется Данковскому жалкой, но закономерной. — Возможно, в ближайшие года мне придётся купить себе очки и ходить в них без остановки. — Понимаю. Меня тоже орлом не назвать, — приятная деталь, которую они разделяют. А ведь действительно. Существует так мало черт, которые они делили между собой. — А как ты тогда понял, что это патрон старого образца? — Я… знаю эту пулю. Я видел её раньше, — Даниил поднял взгляд от пуль, и посмотрел на Артемия, который с большим интересом его слушал. — Что же, вот прям эту самую? — Нет. Другую. Давно это было. — Угу, — Артемий облокотился об стол, уже не тая своей озорной улыбки. От неё всё ещё на слабую дрожь пробивает. Бывают же люди, которые улыбаться отродясь не умели нормально. — Я всегда знал, что по тебе уже голуби голодные в парках плачут. Но чтобы ты был такой рептилией! Вопрос, да сами слова, можно было воспринять в штыки. Можно было сказать, что не его ума дело, что он знает, и всё тут. Но… не хочется. Не хочется тыкать Бураху пальцем, что он чего-то не понимает. Не хочется кривить лицо или избегать вопроса, не желая на него отвечать. Даже врать, замыкаться в собственных мыслях — и то стыдно, когда эти глаза тебя так и пожирают. За этой долгий, тяжелый год, на него впервые смотрят так, будто хотят… слушать. Всё, что он скажет. Даже если его слова могут оказаться неприятными. Даже если для самого Артемия они не будут иметь никакой пользы или смысла. Ещё вчера они условились, что выслушают истории друг друга. Теперь кажется, что договор продолжился без оглашения дополнительных условий. Только же теперь ему Артемию рассказать? О том, что пулями такими, ограниченного тиража, дорогие, из зарубежья, вдруг оказались у какого-то мясника-пройдохи, и стрелял он настолько хорошо, что почти прострелил пацану плечевой сустав, едва не оставив его одноручкой? Ох… — Это ещё что такое? — возмущенно протянул Данковский, нахмурив брови. Артемий перед ним вдруг опешил, и поза его перестала выглядеть уверенной. Уж скорее той, в которой было удобнее не перестраивать вес тела на больную ногу. — Э-ээ… Зря я это, получается? Извини, Данковский, — Артемий таки от стола отлип, и глаза свои спрятал. Оставил на столе свой чистый от пыли след. Он фыркнул, отряхивая слой пыли и устоявшейся грязи с локтя. — Что-то меня понесло. — Артемий! — Знаю, знаю. Но я же не со зла! И ты пойми… — Бурах, хватай урода! «Что-то понесло» — ничего не сказать. Когда разговоры с Данковским стали вырывать Артемия из реальности, что его тонкие чувства слуха и обоняния в какой-то момент подвели его? При чём капитально! Это же смешно! Как только такой смрад он не мог учуять, едва он затесался у дверей кабинета. Да от него шлейф должен был по воздуху оставаться, чтоб можно было лицом впечататься! Ужасно, что принюхался Бурах, не осознавая всей ситуации. А как услышал шорох — уж лучше грохот упавшей вешалки — то на пятках развернулся. И увидел довольно жалкое, хоть и раздражающее зрелище. Мужик, что слюни подбирать не успевал, шарился в их оставленных куртках. А едва заметил, что его на него таки обратили внимание, перестав шушукаться, так он думать много не стал. Просто сорвал лисье пальто вместе со старой армейской курткой и дал дёру, насколько путающиеся ноги позволяли. Погоня за смердящим подобием армейца не входила в сегодняшние рабочие планы фельдшера или обычного офисного медика. Всё же — какое-то разнообразие посреди этого неестественно солнечного дня! Охота началась, благо смрад могу вести за собой, как шлейка собаку. Одна беда — витиеватые коридоры Академии. Ещё с первых дней, когда Данковский оказался здесь в роли обычного студента, он путался в лестницах, коридорах, стеклянных проходах между корпусами. Он едва мог понять, где начинались его первые занятия, и уже тогда думал, что стрелять учиться было куда легче, попасть в цель со ста шагов легче, чем попытаться отыскать проклятый кабинет в проклятом корпусе. В свои мудрые годы он уже запомнил практически каждый уголок, каждую лампочку, криво освещавшую повороты, каждый экспонат и доску объявлений. Но помогли ли ему это найти засранца, который стырил их куртки? Конечно, нет. Думается, в чём весь сыр-бор? Разве эти куртки так важны? Ну, во первых, форму хоть и дали им в полноправное пользование на время службы — холодными столичными ночами они не протянут в старом доме Данковских в этих тонких куртках. Если только их не пустят ночевать в казармах. А кто знает, что сейчас в эти казармах могло твориться? Наверняка никак не узнать, раз даже по слухам беглым в том же лазарете и госпиталях места больным не находилось. Можно подумать, парочка кроватей могли остаться пустыми за отсутствием их былых хозяев. Возвращаться в отчий дом, когда на то не было нужды — глупая затея. Их рано или поздно поймает старуха с подсвечником. Да если б так нужно было, чтоб они в казармы к сумеркам направились, их бы кто направил. А то они как неприкаянные. А возможно, не в тепле совсем дело. Эти военные куртки тоже не так уж и плохи. Но были они выданы через обезличенные руки Армии, похожие на все остальные, которые носили такие же больные на голову люди, у которых в руках нашлось оружие. А это лисье пальто было так щедро подарено старым другом, что лишаться его было как-то страшно. В принципе лишаться вещей, отданных давно любимыми людьми — страшно. С Морозовым проскользнул холодок в отношениях не так давно, он это знает, и понимал, что мог вести себя несправедливо. Но он ведь его когда-то потерял, и вот заново приобрел. Отдать его подарок какому-то забулдыге на растерзание оскорбляет его чувство собственного достоинства. А о старой отцовской форме и говорить нечего. Столько лет прошло, а к горлу всё ещё подступает комок, только вспомни ненароком. Вернуть эти, казалось бы, ничего не значащие пальтишки — вопрос больной совести и здорового чувства собственного достоинства. Сколько оборотов он уже провернул, пока бежал за чётким следом смрада, что путался из раза в раз? Это смешно! Коридоры Академии больше походили на лабиринт, чем самые настоящие Императорские лабиринты, в которых бывал он всего раз. Внутри них сокрыто много вещей, на которые смотреть не слишком радостно. Печальные статуи, острые лозы, голые каменные стены ограждений. Холодные беседки, памятники и кресты. Столько раз Бога на устах поминают в Столице, а приходят к нему не через освященную землю Церкви иль мест за границей удалённых. Не нашли в Столице лучше места, где дарить людям покой вечный, как не среди цветущих лоз и надзором мраморных статуй. Даниил путается в этих серых стенах так же, как среди лоз, когда мочи не хватило больше стоять и глазеть на результат всех отцовских стараний. Как же он был запутан, как метался. Как в голове его крутились мысли рисковые и совсем неподобающие для сына солдата. Как смотрел в комнате своей одинокой и холодной на чёрные перчатки, оставленные на захламленном столе. Зеленая, плотная ткань согревала его дрожащие плечи недолго. Он хватался за неё всеми своими пальцами, боялся упустить. Она стала ему почти по размеру — он вытянулся, начал мужать. Щетина стала уродовать его молодое лицо. Но он хватался за то, что напоминало ему о чём-то важном. О чём-то сокровенном. Порочном. Чуждом. Даже сейчас хватался, тянул на себя. Поймал он этого шкодного. Подлец держался за старый плащ всеми силами, словно он должен был избавить его от чумы или всех мирских несчастий — Чего тебе надо? — спросил Данковский так, будто ему ответят что-то помимо околесицы из смешанных друг с другом слов. Даже надеяться было как-то глупо, ибо все оказалась так, как он и подумал. Ему попытались что-то ответить. Но слова изо рта полезли в образе отвратительной какофонии. За что ему всё это? Он таких индивидумов уж наслушаться успел, пока год прожигал в Круге Графита, вправляя забулдыгам носы и запястья. Тяжело ему общение с такими людьми даётся. Кем бы они ни были, даже самыми мозговитыми гениями на земле. Не стал Данковский учить взрослого человека, что вещи, которые он свистнул, ему не принадлежат и стоило бы их отдать в руки законного владельца. Он просто попытался заглянуть в раскосые от спиртного глаза, и не нашёл за ними ни одной мысли. Это даже страшно. Кто позволил солдату так наклюкаться посреди службы, в здании, полным боевых товарищей? Не поверит он, что у кого-то не дёрнет доложить за несоблюдение субординации вышестоящим, чтобы получить пряник в награду. Этот как от внимания увернулся? Он даже вывернуться из хватки Данковского был не способен, только тушей своей на себя тянул одежды, за которые судорожно вцепился. — Сжечь. — Чего? — хотелось спросить ещё более жаргонно. Настолько было непонятно, что ему стоило ожидать. Может, его сейчас бутылкой тот час огреют, и будет он валяться посреди лабиринтов Академии, никому не нужный и напрочь забытый? Потом, может, к утру его найдут не в самой лицеприятной позе… — Сжечь! Сжечь это, — поперхнулся воздухом мужик, перекачиваясь с ноги на ногу. Ясно как день было то, что он бы уже давно ударился затылком об пол, если б Данковский не держался уже теперь за два пальтишка одновременно. — Надо! — Я тебе сожгу! Руки прочь! — это уже больше походит на абсурд. Только подумать: к нему в кабинет, старый и заброшенный, заваливается пьяная рожа по тихому, пока он очарован душевным диалогом со своим… коллегой. Со стороны уже выглядит нелепо, так этот малахольный ещё хватается за их одежды, словно в них собираются окутать антихриста по рождению. Никак иначе! Кто этот пьяница вообще такой? Рожа у него кривая, многим похожая на другие заплывшие физиономии пьяниц. Но на голове у него были волосы смешные. Клочок посредине головы, густотой больше лопух напоминавший. — А ты тип заодно с этими?! С этими, — воздухом бедняга поперхнулся, и уже на земле стал кое-как увереннее держаться. Пробуждающаяся злость творила чудеса. Уже стоило сделать пару шагов назад, чтобы не словить в бубен. Где Бурах, когда он так нужен? Запугать бы этого засранца, так у него ни револьвера, ни даже отмычки, чтобы ей угрожающе потыкать — валяется та в кармане чёрного лисьего пальто. — С этими… людоедами! — Что ты несёшь?! Какие людоеды! — коридор как бы уже становится, что ли. Чем меньше у него терпения, тем теснее стенки давили вокруг. — Чёрный! Чёрный человек! — солдат за голову схватился, лопух на своей голове потянул, скалясь. — Он… Она… Все потом лежали! Не вставали! — Так он или она?! — Оба! Истерию можно было бы посчитать ничем иным, как визитом белесого грызуна. А что-то щёлкнуло, когда Данковский увидел, с каким старанием и мучением солдат терзает остатки несчастных волос. Его бессвязные вопли нужно было проигнорировать и просто вырвать драгоценные одежды из его рук, пока не порвал и не замарал. Или, более того, не сжёг. Обычно сжигают всякую гнусь, чтоб не вернулась. Чем их куртки так провинились? Напомнили ли этому удивительному человеку то, что его ужаснуло? Все ли зелёные и чёрные одежды будут его так пугать впредь… Сумбур, что уж. Но есть в нём крупица истины, которую нужно раскопать. Только как, если в руки человек не даёт и смотрит резко в другую, будто диавола перед собой увидал? — Данковский! Голос уже до боли знакомый разрезал тишину на лоскуты. Артемий подобрался к ним достаточно близко, и уставшим выглядел до ужаса. Пыхтел, на ногу свою бедную кренился. Очередная лишняя нагрузка, которая не пойдёт на пользу заживлению. Зря он его науськал погнаться за этим засранцем. Лучше б сидел, там, в кабинете Танатики. Охранял то, что осталось. Например, револьвер и две пули, которые так и остались валяться на столе. Надо вернуться туда как можно скорее. Никто, даже Блок, не знает, что при нём было оружие. А наказывали за утаение оружия сурово. — Глаза! У тебя глаза! — крик истошный. Затрясся мужик, пряча лицо в сгибе локтя. Выходило из рук вон плохо. Бурах аж поморщился, и на Данковского молча посмотрел, вопрошая. Странная картина — он тянул на себя старый зелёный плащ, как будто они играли в «кто перетянет веревочку». Победителя определить было сложно, а уж понять, чего Данковский всё ещё не вернул свои вещи обратно, и то сложнее было понять. — Думаю, не стоит спрашивать, как ты нас в этом лабиринте нашёл. — Его вопли слышно с другого конца здания, — он махнул рукой, делая глубокий вдох. Облокотился на ортез и охнул, что нога его на секунду предала и очень опасно подогнулась, прежде чем на место тут же миг встать. — Твоя нога… — Не надо. Ты лучше скажи, чего ты с ним возишься? Ты с верзилами и пострашнее справлялся за считанные секунды. Я то знаю, своими глазами видел, — Бурах посмеялся с душком, увидев, как солдата криво тряхнуло перед ним. От кого-то другого такие слова могли звучать как осуждение, оскорбление, принижение его как человека. Из уст Бураха был всё равно что мёд с молоком, ласкающий уши. Приятно, что его вынужденные меры были оценены не как зверство, но приобретенный в обстоятельствах навык. — Хоть бы по башке его стукнул. Стоит, орёт. — А мне его крики больно интересны стали. Удивительные вещи говорит человек, и нечего его затыкать. — Ни хера себе замес. Это с какого перепугу? — Артемий встал наконец ровно на своих двоих, выравнивая стойку. Если у него что-то и болело, то это он мастерски скрывал. Что его это побуждало делать, неясно. Раньше это можно было спихнуть на естественное желание Бураха не показывать свою слабость перед людьми. Теперь уже нельзя быть настолько уверенным… Стал бы он рассказывать обычному человеку то, что поведал в кабинете незадолго до абсурдной погони? — То, что он с глаз моих визжит ни с того ни с сего — и это для тебя интересно? Я не то, чтобы красавец, но… — Твои глаза! Дикие, страшные! — выкрикнул солдат. Он уже ослабевал вновь, и руки свои распускал, как ослабевшие тиски. Одежды сами стали вываливаться из его рук, и Данковский просто медленно перенял эту ношу на себя. Наблюдая вместе с Артемием, как бедняга на пол сползает. Лишь бы Артемия не видеть. — Как у той твари у тебя глаза. Я знал, что за мной пошлют! Что добьют, как других! — Что он несёт? — Бураху даже как-то без надобности было думать и сопоставлять факты. Данковский его желание забыться разделял. — Мне кажется, это Лопух. — Кто? — Солдат. О нём шептались его товарищи. Мол, один бойню пережил без единого ранения, последствия которой мы с тобой сегодня разгребали, — Данковский смотреть хотел на него как на человека. Очень хотел. Но сейчас видел в нём лишь старый, кривой, но верный путь к его умозаключениям. Он надеется, что ключ окажется неверным. — Блок должен обо всём узнать. От кого же ещё ему узнавать о регулярных покушениях на его солдат, как не от фельдшера с бакалавром? — С чего ты решил, что он уже не знает? — Если б знал… Сомневаюсь, что наш истеричный друг остался бы в живых. — Блок не Лонгин. Но глаз бы с него не спускали, это так. Они оглянули со стороны Лопуха, который уже обстановки вокруг себя не узнавал. Только глянет пару раз Артемию в глаза, и свои в коленях спрячет. Неподобающее поведение для солдата Армии, даже если б он был новобранцем сопливым. А этот — взрослый мужик, и судя по стремительно развивающейся лысине, уже было ему за тридцать, а то и за все сорок. Долго должен был прослужить и видеть должен был страстей на фронте больше, чем в тёмных переулках Столицы. Даже сами трупы, благородно привезённые им на каталках и чужих горбах, не выглядели настолько безобразно. Может, все в крови перемазанные, где-то порезанные. Но не было такого, чтоб кишки вываливались наружу или челюсть перекошенная раскрывалась. Конечно, им привезли тех, кого ещё можно было спасти… — Пошли в штаб? — спросил Данковский учтиво. Артемию деваться было некуда, он кивнул. — Потащим его вместе. Тебе лучше не перетруждаться. — Не сахарный, не растаю, — Артемий видел, что Данковский пытался сделать как меньше вреда его больной ноге, но на нервы действовало это не меньше. Не безногий же он скачет, как попрыгун, в самом деле. Просто устал. — А как потащим? Будет вырываться, уж тогда он всё и похерит. — Я пока отлучусь, оставлю наши пальто в кабинете. И закрою его, — на последних словах был сделан сильный акцент. Ведь из-за того, что никто из них двоих не потрудился закрыть дверь на ключ, случилась эта маленькая беда. Как он вообще на кабинет Танатики наткнулся, была ли у него причина. Чем больше он об этом происшествии думает, тем больше вопросов рождает у себя в наболевшей голове. — А ты пока сообрази тут что-нибудь. Чтоб не рыпался. — Всю грязную работу на меня, Бакалавр Данковский? — Передаю дело крайней важности в нежные руки мастера. Данковский проходит между ними в совершенно другую сторону, уже выглядев на порядок увереннее. Кажется, он знал эти коридоры как свои пять пальцев, так разумел Артемий, смотря за ним со стороны. Может, потому он так быстро нашёл этого вора курток, пока сам Артемий метался туда-сюда, иногда даже забывая, где лево, где право. Попутно проклиная всё, на чём земля стоит, пока у него трещали кости по швам. Странно звучит… Но символично. Теперь, пока Данковский не вернулся, пора подготовить свидетеля к отправке в штаб. Не любил он это дело, хоть и практиковал его часто. Вырубать людей, чтоб покорными и спокойными стали хотя бы на секунду. Для чего только он не отрубал людей от внешнего мира. Чтоб их обобрать, заткнуть или вовсе делал так, чтобы никогда больше не вставали. Его сила — его проклятие. Здоровая, мудрая поговорка какого-то умника, которого он слышал давно и имени его не знал никогда. Артемий вздохнул, и кулаки сжал. Солдат, что сидел на полу мешком, вздрогнул, бегая глазами по его лицу, старательно избегал глаз его. Артемий кулак в ладонь упёр и хрустнул костяшками. Даниил вернулся спустя некоторое время. Солдат уже ничком лежал на полу, а Бурах выглядел уж больно собой довольным. На солдате, в прочем, не было ни одного следа побоев. — Вот как ты умудрился? Нужно было просто скрутить! Делов-то! — Да он сам! Я к нему и пальцем не притронулся. — Ох, беда. Тогда они уже вместе потащили солдата вниз, спускаясь по той самой лестнице, где незадолго до этого происходил спор, родившийся из воздуха. Куряк можно было увидеть — во рту у них снова горели уже не сигары, но крутки папирос — как те тащили на своих горбах трупы своих товарищей. За открытыми дверьми показывался кузов, в который складывали остатки воинской гордости Армии. Значит, сообразили. Решили делом заняться. Хотя бы это радует. Только скоро ли трупная вонь развеется в главной зале Академии? Время покажет. — Давай-ка туда. — Прикинемся, что подох? — Нам же нужно как-то доставить его в штаб. Не будем по сугробам топать, спотыкаясь. Да и прикидываться тут нечего, всё очень даже… естественно, — свободной рукой Данковский прижал пальцы к носу и нахмурился, явно намекая. Может у Артемия уже нюх отбило к его годам спустя столько времени проведенного у трупов за всю его деятельность хирургом. Но своим видом Данковский доказывал, что у них есть шансы не показаться странными, когда они будут кидать человека без сознания в коробку на колёсах. С трупами. — Для чего? Что нам мешает сказать, что везём на допрос? — Слухи. Сплетни. — Никогда бы не подумал, что из всех людей, ты будешь бояться слухов и сплетен, Данковский. Доковыляли с трудом. Тяжело и так, но партнёру по несчастью его не меньше. Помощь Данковского не слишком располагала к здоровым ощущениям ниже колена. Когда из зала собирались выкидывать последний труп прямо в гроб на колёсах, Артемий окликнул их. Не Даниил. Как-будто молча порешали на том, что не ему вести переговоры с солдатнёй. Он их манеризма не знает, и рискует накликать беду или навести непонятки, которые после могут им дурную славу подарить. На них уже смотрят с прищуром, но затыкаются, зная, что чуть что более грозный Артемий их обреет, без всяких сожалений. — Место для ещё одного найдётся? Солдаты опустили труп на пол, завидев подбирающихся к ним докторов. На вид они не были слишком рады встрече — винить их не в чем. Оглянули с ног до головы и зацепились за мужика, свисающего у них с плеч. Тут же глаза округлились. Пальцем один тыкнул: — Это ж Лопух! Эт как он так? — охнул один из солдат, тот что тихоней пришёлся. Почти уронил папиросу, но быстро со своими губами совладал. Как перестал глядеть на опущенное лицо бедного Лопуха, тогда на Артемия посмотрел, секунду раздумывая. Друг его конфликтный, кстати, глаз боле не поднимал. — Где нашёл? — Лежал, вонял. Так и нашёл. — Тут всё воняет. — А этот и того хуже. — И правда, — согласился куряка, кривая носом и кивая своему товарищу. Так они снова подняли труп: один за ноги, другой под руки. — Допился, называется. А я всегда говорил ему, что курево куда лучше бухла. Не так на сердце влияет, а оно у нас у всех не шибко сильное. Вы, это… Тащите его. Довезём. — На кладбище увозите? — На могилу братскую, за городом. А вот это уже неполадок. За город — это куда они стольких только увозят? И насколько далеко от стен Столицы? Те даже вопроса ждать не стали, потащили мертвеца дальше, попутно протаптывая себе дорогу на снегу. Бураху с Данковским осталось только переглядываться и осматривать Лопуха, чтоб не дай бог не очнулся ненароком и не поставил крест на всей затее. Они пошли следом, с лёгким ощущением свободы подставляя свои лица зимнему ветру. — Так не пойдёт. Сделаете остановку у штаба. — Опять ты… Видно, что уже уши начали гнить у этих двоих, едва голос Данковского коснётся тишины. Промычали себе под нос что-то недовольное, попутно закидывая трупак в кузов. Он был открытым, и видно было достаточное количество голов, которые сегодня увековечат в мёртвой столичной земле. Они отряхнулись, плечами пожали и в зубах сжимали папиросы с таким напряжением, что тем впору обломаться и упасть на холодный камень. — С нами чтоль поехать вздумали? — Вздумали. — Может нам ещё притормозить, когда тебе отлить приспичит? Не нам судить, — припоминая прошлый неудачный разговор, солдат, что до того молчок молчком был, ладони в жесте поражения поднял. В его глазах, конечно, чувства поражения было ни на грамм. — Если надо будет, да. Притормозите. — Чё-т ты не понял, доктор. Не грузи. Иначе твоему другу тебя не отболтать уже будет. — Это угроза? — уже встрял Артемий, вновь пытаясь друга своего «отбалтать». Лишней драки может и не случиться, нужно только утихомирить солдат. Тогда и атмосфера стала вокруг холоднее. Попустились аппетиты и желание набить друг другу морды. — Просьба. Мы ведь и по доброму можем. Притормозим, коль так надо. Только без приказного тона, — солдат, докуривая папиросу, тыкнул ей в Данковского, который аж поморщился. Как в животное за клеткой тыкали. Благо, бычок об него не тушили. — Он нам не начальник. Лопуха положили в кузов, кряхтя и напрягаясь. Места было достаточно, чтобы он разлёгся на деревяшках. Да и для более живых пассажиров места тоже были, подальше от трупной кучи. Не хватало же места именно что рядом с водилой, который видеть их больше положенного не желал. Данковский, прокашливаясь, слегка развязал алый платок на шее, чтобы подтянуть его к носу. Сколько раз он так делал, и всё равно ощущение тряпки на лице напоминало ему о более отвратительных запах гнили и смерти, которые он год назад успел повстречать. Обычный запах трупов, зимним воздухом подмороженный, мало чем мог сравниться с той зловонью. И всё же, до колючек в животе напоминало ему о страхе, ненависти. Голоде… Он помог Артемию забраться в кузов, как вчера, когда их натурально стырили со Станции. В этом не было никакой большой трудности, он, возможно, в этом деле даже поднаторел. Бурах взлетел на кузов куда быстрее и легче, чем в прошлый раз. Значит, он лучше привыкает к ортезу. Это добрый знак. Машина двинулась по улицам Хрустального Ромба, едва все уселись по местам, и Академия стала покидать их из виду. Но Данковский её совсем не видел. Не видел пейзажей стеклянного Хрустального Ромба. Он с закрытыми глазами сидел, прижимая ладонь к ноющему пузу. А когда открыл их, услышав рядом с собой шорох одежды, то диву дался: перед ним была вытянута раскрытая ладонь. На которой лежали три красивой, слегка пожухлой, малины. Артемий смотрел на него и ждал непонятно чего. Красоты Столицы проносятся мимо них, а они смотрят друг на друга. Мало видели, что ли? Что тут можно разглядеть… Все те же глаза, тот же рот, нос, брови… губы. Ничего не поменялось с ними за этот долгий декабрь, которому скоро впору подойти к концу. Столица начнет справлять его уход, настанет новый. А они не поменяются. Разве что увидят то, чего раньше видеть не могли. Или не хотели. Например, когда Данковский стянул одним пальцем с лица платок, то Артемий бесстыдно не отводил с него глаз. Скорее не за тем, как малину подхватывают и кладут на язык. Но за тем, как маленький шрам танцует на покрасневшей от холода — холода ли — щеке. Он раньше не видел этого шрама. Не заботило его раньше — видеть его. Теперь всё капельку иначе. — Спасибо, — совсем не к месту поблагодарил Даниил. Не к месту потому, что тихо это было. Будто они снова в кабинете Танатики. В тишине мёртвого предприятия. Одни они живые. Артемий улыбнулся, и вдруг перестал, увидев, как Данковский слегка прищурился, хоть и дружелюбие лица его не покинуло. Похоже, от улыбки его насторожился. Слышал Артемий много раз, что пора ему учиться быть человеком. А как и с кем этому учиться — никто ему не сказал. Может, сейчас не поздно?.. Вот, у него дрожат кончики рта и пытается он выглядеть очаровательнее, чем на то способен. Попытки жалкие. Но Данковский смеется тихонько, не размыкая губ. — Тебе спасибо. — Мне? — настоящее, детское удивление. Забавно. — Я ж эту малину из твоего дома стырил, в конце концов, — и со смешком гаденьким закинул себе одну малину в рот, прямо из кармана на пузе. — Объеденье. Прямо на языке тает… — Так говоришь, будто никогда малины не ел. — Не ел. В книжках видел, — Артемий пожал плечами, проблема не имела большого значения. В любом возрасте можно попробовать то, что в детстве не успел, правильно? Так и чего печалиться. Вот, осталась одна последняя у него на руке, и предложил он её Данковскому ещё раз. — И за остальное тоже, благодарю. За ночлег, за пальто. За ортез… Даже если это было необязательно. Как странно. Вокруг них горстка смердящих трупов, зимний холод, пропускающий озноб по коже, едва проникнет под одежды. Руки слегка дрожат, пальцы дергаются. Щёки горят. Дыхание от спёртого, бедным кислородом воздуха, сбилось слегка. Пар вышел изо рта приоткрытого, едва Данковский вспомнил, как дышать. Он взял последнюю малину кончиками пальцев. Толстый, сочный ягодный плод. Хороший урожай, добрый урожай. Чему Данковский значения никакого не придавал, то для другого было новой. Другим способом ощутить вкус жизни. Ох, у жизни столько вкусов, о которых они и не подозревали. Вот бы все распробовать, не успев уйти в забытье. Он взялся за малину и так же аккуратно поделил её на две части. Это мало. Голод никак не утолит. Желудок продолжит пожирать сам себя, рано или поздно он даст о себе знать после такой жалкой подачки. А всё же полно от нее в животе было. Приятно. Особенно, когда делятся, и твою долю принимают, молча благодарствуя. Они закидывают половинки в рот одновременно, капля в море, и Даниил даже на мгновение забывает натянуть платок обратно на лицо, чтобы спрятаться от смрада. Забывает, что рядом с ним не только Артемий, так по милому заметивший его урчащий желудок. Не только безвольный Лопух, который ещё не знает, что он жив. С ним Столица. Разношёрстая, дорогая и величавая. Сейчас она путалась между старыми зданиями и стеклянными стенами, переходила плавно к части, откуда возвышались серые, каменные казармы. А там и штаб. Но пока они даже близко не подъехали к месту назначения. За ограждениями кузова разродилось целое событие. На столбах, прозрачных и холодных, была размещена помпезная новость о начале предстоящего Рождественского бала. Совсем скоро Золотой квадрат отворит двери бального зала для высокопочитаемых посетителей и даст им вволю отдохнуть и потанцевать. На листовке были изображены мужчина и женщина, где первый крутил вторую в вальсе, а у обоих вместо человеческих голов — звериные. Гусыня и лев, конь и кошка. И много других разновидностей, которые Даниил смог разглядеть по пути. Неважно, чьи головы были нарисованы на плакате. Важно, что каждый из них, от мала до велика, крутящийся в хороводе как ожившая картинка, гласил: Большой зимний бал приветствует вас — Animalia vivunt, crescunt et sentiunt*. — А я ведь совсем забыл… — Что забыл? — на Артемия глянешь, а он всё языком за щекой водит. Смакует каждый сок, который могла дать малина. Он выглядел довольным. Как мало иногда надо для счастья. Сам ведь Данковский отродясь воспринимал вкус простой малины, как должное. — Перед тем, как пойти спасать тебя из Имперской тюрьмы, Морозов сделал мне предложение. Язык за щекой у Артемия резко остановился. Он фыркнул, дёрнув плечами. Зажался, посмотрев в сторону с прищуром. Но ничего не сказал. Только ждал ответа, поглядывая на Данковского. Жестоко было бы оставить его вот так висеть, в неведении. Уж раз начал, рассказывай до конца. — Он предложил мне пойти с ним на Большой бал, — он положил ладонь себе на колено, постукивая по чашечке пальцем. Смотрел на бардовые брюки и всё никак не мог привыкнуть. В тонкую полоску ему больше по душе приходилось. Теперь его одежды лежат на складе в Академии, пока он их сам собственноручно не заберёт. Хорошо, хоть платок сообразил оставить. Холодно ведь шее. — И как? Согласился? — Нет, — удивительно это звучало из уст Данковского. Казалось, такие мероприятия должны привлекать его высокую душу. — Скажем так, сверкающей бальной зале я предпочел сырую темницу. — О как. Как мило со стороны Даниила Данковского. Будь они в менее приятных отношениях, чем сейчас, Артемий бы подумал, что Данковский делает его обязанным и когда-нибудь попросит об услуге взамен. Выходило так, что Данковский взамен мало что просил. Разве что минуту тишины. Вот откуда он такой взялся? Самоотверженный, щедрый, себя не жалеющий. Он мог оставить Артемия гнить в темнице, ведь кто бы ему помешал? Влиятельный друг оградил бы от всех преследований, и избавился бы так от навязчивого банного листа, что прилетел к нему с другого конца Империи впопыхах, мол, помирает вновь моя бедная деревенька. Но он вернулся за ним. И решил, что хотя бы избавится от него по человечески, посадив на поезд. Не думал он ещё о том, чего Данковский за ним воротился. Причины не было. А теперь он ещё узнаёт, что Данковский отказался от отдыха с давно знакомым другом и повёл его за собой в Катакомбы. Лишь бы Артемия Бураха, никому в Столице не нужного, из темноты темницы достать. — Жалеешь? — О чём? — О том, что не пошёл. — Ни в коем случае. Уже много лет я не хожу на балы. Мне там давно нет места, — горесть на языке скатилась комком и вылезла наружу. Артемий этот комок поймал, и размял потугами разума. Даниил говорит мало, а истины в своих словах прибавил только больше. Данковский натянул на лицо платок, и жалко даже как-то стало. Артемий не насмотрелся. Легко спрятаться за тканью и говорить через неё слова. Жаль, что через ткань те всегда выходят искажёнными. — Да и кажется мне, что бал только намечается. Мне повезло походить по лавкам, осматривать приготовления. Здесь, в Хрустальном Ромбе… Даже нету ощущения, что скоро праздник. Когда Морозов торговался, я осматривал украшения Изумрудного квартала — мишура, свисающие фонари, ледяные фигуры. — Наверно, это было красиво. — Очень. Я бы хотел, чтобы ты мог всё сам увидеть, своими глазами, — Даниил вновь голову свою повернул к Артемию, и, судя по прищуренным глазам, он улыбался. Артемий тоже ему улыбнулся. От улыбки его теплее на кончиках пальцах становилось, хоть и на улице жуткий мороз. Теперь он вновь отвернулся. — Но то, что я до сих пор не связался с Морозовым — жаль. Может, это и к лучшему. — Почему это? И чего бы ему самому с тобой не связаться, раз он так тобой дорожит? — Он связывался, — горько Данковский признался, глянув на Артемия из-за плеча. — А я ему не отвечал. Сейчас же, для Властей это лишний повод для шантажа. То, что я теперь подчинённый Армии… Скрутит Морозову гайки. А он только начал обратно вставать на ноги. Больницу детскую открыл. — Тю, — Бурах глаза закатил, и даже сплюнуть хотел. То, как Данковский переживал за благосостояние друга, было сногсшибательным явлением. Морозов только этот Артемию совсем не нравился. Не потому, что тот его не любил. Артемия вообще мало кто любит, а уж сливки высшего общества — и те делают вид, что его нет. Не привыкать. Больше Морозов ему не нравился своей нервозностью, желанием Даниила побыстрее отвадить от старого жизненного порядка. Он же видел, с каким пробелом они простились, когда Даниил садил Артемия в карету да Станции. И то, как Данковский пристрелил палача — тоже после того говорил с ним лишь малость. А на словах Данковского — радушный друг, во всём поддерживающий. И всё же… Не ему судить. У самого друзья не шибко здоровые. Может, даже хуже. Но, если поразмыслить забавы ради: Написал бы Морозов Даниилу вновь, узнав, что тот теперь не прожигает жизнь костоправом, но теперь является подчиненным Армии, прямой сестрицей Властей? Застучал сильный кулак Артемия по кузову, как только они стали подбираться к громадным дверям штаба. Притормозили, резко, аж пошатнуло. Данковский с Бурахом слезли без всяких потуг, и взялись за третьего пассажира взялись всеми руками, прямо за ноги. Стащить уже в конец собирались и дотащить до дверей, и у них почти получилось. Но поздно они заметили, что неподвижное ранее тело начало дергать руками. Опущенное прямо на лицо, стало ворчать, пускать изо рта воздух и подниматься на дрожащих костях. Похоже, больно громко постучал Бурах по кузову. Аж пробудил пьяницу от глубокого сна. Долго же он от испуга пролежал в отключке, порешил для себя Бурах. Проблемы могли начаться ещё по пути, а он во как долго продержался. Воин! — Бурах, надо что-то делать, — прошипел Данковский, стараясь быть как можно тише. Чтобы за ударами больших часов, отбивающих приближение ночи, не услышал их взволнованных голосов. Бурах, собственно, делает. Тянет на себя, и уже слышит визг голоса охрипшего. Хрипота все же не мешала звать на помощь и трясти кузов так, что он походил на пороховую бочку. Не может же быть всё так просто, а? Взять, принести на допрос, допросить и сделать вид, что ничего не было. Никогда ничего не бывает просто! Даже утащить, казалось бы, пьяницу, что всеми силами отбивался, было одним большим трудом. Теперь-то его точно придётся вырубить, если сам спокойно не пойдёт. Да какой там спокойно… Был бы у них на него компромат, не было бы беды. Пошёл бы как миленький. Визжать, скотина, всё не прекращал. Уж двери у грузовичка начали открываться. Бурах с Данковским уже стянули бедового, и руки ему скрутили, но ноги его опасность предоставляли огромную. Откуда в нём столько сил пробудилось?! — Может, зыркнуть мне на него ещё раз, а? — Что? Как это «зыркнуть»?! Что ты несёшь?! Аж люди, совсем на живых существ не похожих, остановились по пути и смотрели на них. Это же смех какой-то, цирк. Для удивительных существ, называющих себя людьми, боролись остатки былой человечности друг с другом. Когда они ещё увидят, что лица и конечности, не покрытые свинцом, будут махаться друг с другом и пытаться удержать. Это даже интересно. Ведь будь у этого солдата по всем меркам современности не обычная, слабая ручонка, трясущаяся от недостатка спиртного, а лезвие — вопрос был бы решён меньше, чем за секунду. А здесь… что-то глупое. Что-то живое — посреди холодных стен из стекла и безразличных железных лиц во фраках. Даже если это нелепая попытка скрутить бунтующего выпивоху. — Эй! Э, вы что там делаете, бандиты! — Помогите! Помогите, ради Бога! Бандиты! Каким образом они были похожи на бандитов? Ну и что, раз у Данковского на морде платок — холодно и смердит вокруг. Ну и что, то что у Бураха отродясь рожа криминальная. И то, что человека в неадекватном состоянии они утаскивают под руки. В штаб ведь! Никакой преступник сам по себе в штаб Армии не пойдет, будет обходить сотой дорогой! Неучи! Всё вышло из-под контроля по щелчку пальца, и Данковский даже не знает, злая ли это судьба над ним насмехалась. Может, хихикала, когда крепкий кулак солдата заехал ему по носу, пока Данковский вокруг него крутился и тащил с Бурахом вместе по лестнице вверх, не обращая внимания на то, что они практически тащат его по земле. То, что он отбивал себе все конечности по пути — не их вина. Данковский за нос держался и проклинал бедного Лопуха, у которого сердце из клетки рёбер вылетало наружу. Ещё налетели водилы недоделанные, как оголтелые. Когда кулак Лопуха физиономии Данковского коснулся, Артемий охнул от неожиданности. Раньше он за собой не замечал, чтобы его шокировало то, что Данковскому кто-то мог причинить вред. Видел его на разрушенных улицах Города, измученного и явно побитого. Видел, как он обращается с оружием. Самое большее, что в нём просыпалось, это уважение к его стойкости. Как к человеку, с которым они разнились во взглядах, но неустанно стоял на своём, веря в свою правоту. Теперь, смотреть спокойно за тем, как обычный выпивоха бьёт достойного человека по лицу — уже сложнее, чем раньше. С чего бы это? Может потому, что Данковский открылся ему с новой стороны и доверил свои секреты? Или потому, что с Данковским он мог молчать, и… быть. Ничего больше. Может, он и свои ему доверит. Когда настанет час. Он схватил Лопуха за остатки волос и потянул за голову, чтоб не бодался, и за руки схватил, чтоб не махался. Ну, а теперь и его очередь… Удар по щеке пришёлся крепкий. Крепче, чем можно было ожидать от хилого мужичка с усами. А всё же, отвык он от крепкой армейской пощечины, которой так любили называть обычные мордобои в полку. Они закаляли дух, и на фронте подыхать было не так страшно, хоть всё равно коленки тряслись. Даже ему, фелдьшеру, это было необходимо. Что уж говорить об остальных любителях. Больше толпы собралось, и та восторженно гудела. Не было такого в Хрустальном Ромбе, чтобы что-то пошло поперёк механизма. Кто-то был обескуражен настолько, что крутились шейные позвонки, кто-то смеялся до такой степени, что зажимало челюсть, и смеющиеся так и оставались с открытым радостным ртом. Хоть по глазами было видно, что им уже не так весело, как прежде. А кому-то было невдомёк, чего ж работа встала. Дым из ушей шёл натуральный. Эти полулюди-полумашины не могли насмотреться на солдат и докторов, которые прописывали друг другу славные тумаки прямо на лестнице к дверям штаба Армии. Хоть фотографируй и отправляй фотокарточку прямо в ближайшее печатное агенство. Будет красоваться на обложке свежего юморного журнала. Сенсация месяца! Из всей перепалки только Лопух вылез более-менее невредимым, ползя на четвереньках по ступенькам. Ему мало досталось — всего лишь больная голова и помятая форма. Тяжело лишь посудить, как быстро разразился скандал, что его только и видели. Удары, проклятия и оскорбления спрятали виновника торжества, и мало кому было до него дело. Пара ударов, и всё может дойти до крови. Разницу всё равно никто не увидит на красной форме, в этом была её неоспоримая польза. И всё же, не каждой забаве стоило длиться вечно. Кому-то надо на работу, кому-то домой или в соседний район. Кому-то нужно будет остановить в воздухе крепкий кулак, едва ушей коснётся громогласное:

— Отставить! Сми-и-ирно!

Сотни голов поднялись по лестнице вверх. В дверях штаба стоял Александр Блок в окружении верных солдат. Только у двух, что стояли подле него в почётных фуражках, было огнестрельное оружие. Собранный был Блока, и, как всегда, слегка уставший. По вылезшим из идеальной прически волосинки говорили о том, что отдыха он не видал весь день. А то и всю прошлую ночь. Люди — застыли. Шум — затих. Машина с трупами — заурчала и уехала на всех скоростях. Данковский верхом на одном из солдат с острым языком, всё ещё держит за воротник. На земле валяется два выбитых в ярости зуба. Из-под хаотичной чёлки вычертила дорожку струйка крови. Артемий стоит на своих двоих, а под ним на ступеньках лежит в позе звёздочки куряка-солдат в полной бессознательности. Блок — в дверях, ладони в кулаки сжимает. Затем кивает, приказывая: — Людей разогнать. Этих — в карцер. Медиков ко мне. Он озлоблен. Более того, в ярости, которая ещё на счастье всех вокруг не вылилась на улицы… Бурах таки сплевывает на землю — кровавый ошмёток. Прям близ лица, теперь напуганного, солдатишки. Разговор будет тяжелым. — Подождите, послушайте! Генерал! — кричал Данковский, пока его за руки хватали и выламывали ему запястья. Платок слез с его лица и свисал с шеи слабо, рискуя и вовсе развязаться и улететь навстречу зимним ветрам. Генерал даже не озаботился тем, что ухом в его сторону дёрнуть. Он развернулся, уходя обратно в недра штаба. — Да послушайте же вы меня, чёрт возьми! И дня не прошло, как их снова ведут по длинному, тёмному коридору в кабинет Полководца. С закинутыми за спины руками. Настолько ли тяжело они набедокурили, что им не дают самим дойти до Блока, к которому этим же утром они спокойно шли, размахивая руками? Подумаешь, оставили на его ребятах пару синяков… Сами просто так не отделались! Данковский уже чувствует, как от тяжелого удара Лопуха у него бухнет нос, а у Артемия зрел синяк под глазом. За их спинами разразились приказы отойти назад и разойтись, гремели засовы заряженных старых пулеметов. Если кто-то из толпы откроет рот и попытается возразить, пули полетят в небо, как последнее, громкое предупреждение. Коридор, кажется, стал только длиннее с этого утра. Солнце уже заходило за стены Хрустального Ромба и создавало своих двойников в отражениях. Но те не светили, и темно было в коридоре, как в кротовой норе. Если б не канделябры на стенах, они бы в миг потерялись в гнетущей темноте, которая только сильнее сгущалась вокруг них. Они не видели ничего, кроме высоких окон и маленькой двери впереди. Даже портреты Полководцев были скрыты за тенями. А всё же, третий, безымянный, смотрел на них пристальнее всех. Данковский не мог отвести от него глаз. Свет, падающий от канделябров, едва касался его подбородка. Но так подчеркивали глаза, которые всё знали. Они знают, чего ты хочешь. Знают, как ты жил. Знают, что ты за человек. Глаза человека, заподозрившего в тебе слабину. Ты — предатель былых идеалов. Блудный сын. Хлопок, что со всей силы прошёлся по затылку, заставил мотнуть головой, и портрет Полководца уже не смотрел так пристально. Он потерял к тебе всякий интерес. — Пошёл! — Полегче! — Бурах возмутился, рявкнул. Он дёрнулся вперёд, к солдату, что Данковского держал. Если бы он ещё немного постарался, парень, что держал Бураха, свалился бы на пол и мотался за ним, как половая тряпка. Бурах явно себя сдерживал, чтобы хуже не сделать. Он и так больно много выпустил на бедолагу под собой, там, на лестнице. Лица за кровью было не видать. Но он дышал — этого достаточно. — Назад! Назад, я сказал! — крикнули Бураху так, что аж раздвоилось эхо. Бураху не нужно было создавать ещё одной проблемы. Тем более, когда он вдруг ощущает, как ему в спину упирается ствол. От рук бедняги, что держал его только по воле Божьей. Не размер винтовки, но и не шутка. Он вернулся на свое место, но только после того, как прожёг в солдате дыру, напрягая кулаки. Он морщится, выгибает верхнюю губу слегка, как собака. Но отходит, едва Данковский вновь поднимает гордо шею и хрустит плечами. Они пошли дальше. Закинули в кабинет к Блоку уже не так обстоятельно, как раньше. Атмосфера в кабинете подпортилась. Кривить лицом обойдется здесь в дюжину потерянной репутации и расположения Генерала. Нужно его выслушать перед тем, как пытаться задавать свои очень важные вопросы и высказывать очень громкие претензии. — Оставьте нас. Солдаты ушли. Вместе с холодом маленького дула, который щекотал Бураху спинной мозг. Данковский потёр затёкшие, ноющие запястья. Александр Блок, гордость Армии, Генерал Пепел, стискивал волю в кулак, чтобы не заставить комнату пылать от негодования. Он вновь не смотрел на них. Лишь стучал костяшками по столу. Стоял к ним спиной, сгорбившись. Отдышаться, что ли, пытался? На него совсем не похоже. — Генерал. — Я не давал тебе права голоса, Данковский, — Блок ладонь поднял, и тем самым Данковского заткнул. Данковский нижнюю губу прикусил и пожелал, чтобы рука, которую он разминал, так не тряслась. Как быстро они перешли от уважительного «вы» на унизительное «ты». Угораздило же. Таки Блок голову поднял и смотрел на них лишь наполовину. Встал к ним боком. Спину не доверял, и поощрять своим лицом не хотел. Одинокая лампа придавала его формам больше жёсткости, чем обычно. Сейчас даже не отличить его стеклянного глаза от обычного. Генерал ушёл в себя и старался решить, что же ему придётся делать с двумя полоумными медиками, которых он взвалил себе на шею. Его ладонь расслабилась, но это только на первый взгляд. Пальцы недовольно шерстили по одной из бумаг, что были разбросаны на полу. Даже сминали бумагу время от времени. — Что это было? Всего лишь вопрос, а под ложечкой засосало. Очень простой вопрос для которого приготовлен очень простой ответ. Что это было… Потасовка. Драка за пьяную рожу. Визги свиньи под возбужденный гогот толпы, что развлечения не видела десятилетиями. Что это было? — Недоразумение, Генерал. — Ты и твой друг? Вполне, — он вздохнул, головой покачал, надеясь, что пар негодования выйдет из него так же быстро, как и вошёл. На вряд ли такое будет. Блок умел держать себя, показывать себя в правильном свете. Нечего ему падать до пустых оскорблений. Извинений, он, всё же, не озвучит. — Что вы собирались сделать с тем солдатом? Зачем вы притащили его к штабу? — Разве теперь это так важно? Солдата нет. — Как и машины с дюжиной трупов, — Блок уже не стерпел. Повернулся к ним. И в полутемноте удушающей комнаты заглядывал в нутро бездушными, озлобленными глазами. — Я и так делаю вам услугу, что не прибил к стене свинцовыми пулями прямо у всех на глазах. Отвечайте! — Так прибейте сейчас, Генерал, — Бурах открыл рот, и лучше от этого никому не стало. Он сделал несколько шагов вперёд. Ополоумел! — Позовите сюда своих командиров с оружием наперевес. Что мы, единственные врачи на всю округу? Что вам два дохлых засранца… Новых подыщите, Столица большая. — Отойди, Бурах, — приказал Блок, кладя руку на кобуру, свисающую с кожаного пояса. Что тут творится… Данковский смотрит на этих двоих, и даже не знает, что ему делать. Что он скажет людям, которые смотрят друг на друга со знанием дела давнего, которое встало им поперёк горла, словно кость? Если он резко попытается оттянуть Бураха, никто не знает, вылетит ли шальная в реакции на внезапное движение. — Я-то отойду. Но придётся обождать. Видишь, нога бедовая? Совсем… не слушается, — и пошёл не назад, но вперёд. Блок не дернулся. Но рука его уже обстоятельно схватилась за кобуру. — Мы тебе службу добрую сослужить собирались, Генерал. А ты, похоже, себе не изменяешь. Он стоит в плотную. И Блоку в глаза смотрит, пытается найти что-то, с чем можно говорить. Кого-то, кто помнит, от чего у него такая дурная нога. Кто знает, каково это — купаться в граде из пуль. Что творит! Сам говорил, ни в коем случае нельзя оспаривать слова Генерала, дорого обойдётся. Почему он пытается делать ровно противоположное? Что он пытается ему доказать? Как будто это до сих пор имеет значение, до сих пор событие прошлого оставило на нём несмываемый след. — Стеклянный глаз, ага… Что же, приключилась битва страшнее той, что при Бродах? Сколько народу ради тебя головы сложило, а тебе хоть бы хны… Равель-то в тебе души не чаял. И что же за бедолага на этот раз спас твою шкуру? Кабы червей не кормил во славу Генерала Пепла, героя Брод и СУКИНОГО СЫНА! — Артемий! Бурах схватил Блока за ворот — и комната на секунду стала ярче солнца. Порохом запахло отвратно. Погас свет так же быстро, как и появился. Даниил нащупал в темноте что-то похожее на руку, и потянул её на себя. Сам вышел вперёд, и к носу загвазданной туфли прикатилась дымящаяся пуля. Он это почувствовал кончиками пальцев ног. Затем понял, что глаза его были зажмурены. Открыл их понемногу, и увидел, что Блок упёрся задом в свой излюбленный стол, сминая в одной руке бумагу, которую он так любовную потирал. В другой же наставлял на них ствол. Даниил в ужасе обернулся, да так, что шея чуть не хрустнула. Побоялся увидеть, как новоиспеченная дыра образовалась во лбу у озверевшего Артемия. На его счастье, это был лишь страх. Артемий был цел. В отличии от стены за его спиной. Теперь там маленькая, уродливая дырка. Даниил не отпустил руки Артемия, тремя пальцами держа за запястье, а оставшимися двумя пытаясь закрепиться на ладони. Артемий руки его не чурался. Он, собственно, вообще не двигался. Как и Блок. Один Данковский дышал и глазами метался меж двух восковых фигур. Терпение Блока догорает на последних завиточках фитиля. — Генерал, подождите… — он выставил ладонь вперёд. Дрожащую, как осиновый лист. Пот выступил на висках и гадко полз по шее вниз, под одежду. — Дай причину. — Что? — Дай мне причину не стрелять в вас, Данковский, — что-то щёлкнуло. Это Блок готовился. Данковский удержал себя от того, чтобы тяжело сглотнуть вязкий комок слюны. — Но мы сами у вас на службе! Вы нас определили! С чего бы вам в нас стрелять? — Мне посчитать на пальцах для тебя, Данковский? Вы глупы, или просто неспособны выполнить свою работу? Как на Горхоне, — Блок стиснул пальцы на револьвере лишь крепче. Данковский же крепче стиснулся свои на чужом запястье. — Неповиновение карается смертью. Говори. — Солдаты умирают. Правильно? — Данковский резко прижал руку к своей груди и это заставило Блока дёрнуться. Он направил револьвер на его грудь, и тогда Данковский на месте почти подпрыгнул. Теперь он движется в сто раз медленнее. Словно мироздание растянулось. — Солдаты всегда умирают. — Но вам это совсем не нужно, так ведь? — Блок поджал губы. Значит, поймал его Данковский на слабо. Не нужно ему это. Конечно, особенно, когда Генерал придерживался тактики наименьшего сопротивления. Лишь бы его люди были живы. Они выживали на полях боя и в закрытых умирающих городах. Но подыхают как мухи на улицах, казалось бы, самого цивилизованного города Страны. — На них кто-то ведёт охоту. Вы знаете об этом? — Бунтовщики ведут на них охоту уже целых три года. Я знаю о ночных покушениях, и решаю эту проблему оперативно. Что нового расскажете? — И у каждого бунтовщика была вот такая пуля, да? — Данковский медленно, почти гипнотизирующе достал старую пулю из кармана. Блок не выглядел впечатленным. А всё же руку припустил, хоть не убрал оружия. Вслушиваться стал в то, что Данковский ему пытался сказать. — Француженка. От восьми до двадцати семи миллиметров в длину. У каждого бунтовщика в распоряжении были французские пули и орудия? — Где нашли? Блок стал тише. Похоже, даже спокойнее. Даниил выпрямился медленно, радуясь внутренне, что они снова входят в равные позиции. Блок заинтересован в нём, ведь Данковский дал причину не стрелять. — В вашем солдате. Пуля пробила плечо молодому инженеру. Я её извлёк. — Инженеру? — Который строил для Армии оружие массового поражения. Но ваше командование разжаловало его до обычного рядового. Таким образом он попался в ночном дозоре на… бунтовщиков. — Что за несуразица?! Кто этот инженер такой?! Нельзя разжаловать инженера до рядового! — О, правда? — спросил Бурах со смешком ядовитым, от чего у Данковского сердце упало в пятки. Он сжал запястье его до лёгкого хруста в костях. Бураху, похоже, было всё равно. Но больше он ничего не сказал. Кто знает, что возмутило Бураха больше. Факт, что Блок якобы никак не причастен к делу с молодым инженером. Или то, что он никак не отрицал своей причастности к созданию очередной большой дуры, что стирает поля и города в порошок. — Каждое дело солдата в чём либо учинённого я рассматриваю лично. Ничего нельзя сделать без слова и печати Генерала. Не было такого за последние несколько месяцев, чтобы я принял в полк или разжаловал стратегически важную единицу до рядового! Ещё и за несколько километров от Столицы! Вот оно как. Лицо у Александра Блока быстро преобразилось. От злости, до отрицания. От отрицания к проблеску ужаса. От ужаса к странной, устрашающей решительности. Впервые Александр Блок, Генерал Пепел, герой Брод почувствовал себя мишенью Почувствовал, что ему есть чего бояться. Если за его спиной решают вопросы предельной важности, берут людей под его командование, а после вертят ими, как вздумается, то чем он лучше? Чем ферзь лучше пешки? Полководцы тоже не вечны, не они так важны, как само Командование. Как Власти, за всё отвечающие. Чьё слово стало законом так быстро и стремительно, что вся Империя позабыла о том, что у них есть Император. Как давно Генерал Пепел служит Властям? Всю свою жизнь, если припомнить… Но разве это правда? Будь оно так, все бы приняли правду эту за чистую монету. Но есть бунтовщики, что убивают его людей по ночам, те, что в рядах его ни во что не ставят его статус. Он смотрит в тёмное, ночное окно. Хмурится, опустив оружие низко. Уже никуда не целится. Генерал выглядит довольно потерянным. Удивительное зрелище. Ему не привыкать к покушениям, два врача, что так и не сдвинулись с места, знали это на собственном опыте. Не зря ж в воздухе проскользнула шкодная фамилия Равелей. Отчаянная семейка. Блок от неё порядком настрадался. Он, кстати, приложил ладонь к наморщенному лбу, почесал. А затем прикрыл рот, что-то шепча. Выглядело странно… Неестественно. Как-будто начинал потихоньку съезжать с катушек. — Вы найдёте их. — Кто? — Данковский глаза расширил в удивлении. Действительно. Блок начинает сходить с ума. — Ты и Бурах, — потыкал Блок в них револьвером для наглядности. — Вы достаточно узнали. Сегодня бунтовщики тоже выйдут на охоту. Вы их найдёте. И приведёте ко мне. — Когда мы превратились из медиков в детективов? Ещё секунду назад вы хотели лишить нас жизни, — Данковский нахмурился с явным привкусом недоверия. Что-то в Блоке поменялось, едва до него дошла мысль, что излюбленное военное общество, о котором он так печётся, не печётся о нём самом. — Вам не привыкать, — а этому всё равно. Конечно. Даже с уродливой правдой продолжит командовать из уютного кабинета. Данковский тоже бы так хотел. Да не мог, как не повернись. — Вспоминая плачевный опыт Города-на-Горхоне. — А что же пуля? — Чёрт с твоей пулей, Данковский! Что мешало бунтовщикам отжать оружие у гражданина во время обысков, который не мог им воспротивиться? — Старое французское оружие ограниченного выпуска, да ещё и исправно работающее? У нас импорт запретили как раз года три тому назад, едва война вспыхнула! У кого было — забрали, у кого не смогли, те исчезли! Блок, неожиданно, заткнулся. Данковский вновь показывал ему бедную пулю, и едва в темноте можно было разглядеть её силуэт. И всё же, Блок взял её в руки. Осторожно, будто Данковский его укусит. Ему очень хотелось укусить, больно Блок много себе позволил сегодня. Он подставил пулю под всевидящий свет настольной лампы, как виновницу всех бед. Блок губы поджал, и Данковский, видя его реакцию, сам уперся взглядом в бедную пульку. Покрытую кровью юнца. Ту, что он помнил из далёкого детства, была чистой, что материнская слеза. — Тот же калибр, что у винтовки Лебеля. Военная модель. Любимица старого командования, как наяву помню… Данковский… — Достаточно убедительно? Бурах наблюдал за этими людьми, и не понимал, что наружу вылезает куда более уродливая, злая правда чем та, в которой Блока предают собственные люди. От чего бы его людям начать думать своей головой и становиться против него, поборника Властей, что Императора затмили? Руководителей правил прогресса, международных отношений, судей многих несчастных судеб и разобщённых семей. Кому-то же когда-то это должно было не понравиться, правильно? Мало ли на свете людей, кто не доволен устоявшимся порядком вещей. Хоть и слышно о них мало, но всегда громко. Бурах, вот, тоже был недоволен. И чуть не возлёг на ковре Полководца, испуская дух. Данковский спас его, полез вперёд, оттянул, чтоб раскатистый удар грома пули вмазал в стенку. Данковский спас его… Опять. Храбрец этот Данковский. Он пытался строить из себя каменную стену, и всё равно проигрывал самому себе. Он доказывал Блоку, что всё может быть куда серьёзнее, чем обычная шайка бунтовщиков, возомнивших о себе невесть что. Доказывал, что есть кто-то с не менее тяжёлым нравом и высоким авторитетом. А ведь руки всё равно дрожали. Он же видел. Видел ли сам Данковский? На вряд ли. — Разведка докладывала, что он мёртв. Погиб на границе в бою. — И всё же вы не сняли его портрет в коридоре. — Лонгин посчитал, что всё не так просто. Что не может быть такого — умерший средь белого дня Полководец. Он верит в нашу неприкосновенность. Если солдаты уважают своего Генерала, они сами за него головы сложат, но не дадут ему умереть. Но, как позже оказалось, — тел на границе не было. — Тогда вы видите, какая картинка складывается? Из-за чего в первую очередь началась Гражданская война? Из любви солдатской, ха… Генерал… Помогите нам, — когда было такое, чтобы Данковский кого либо о чём то вот так просил? Он слишком умён и горд для таких низких просьб. Он лучше извернётся и сделает всё так, будто делает одолжение. Но вот он стоит, и словно милостыню выпрашивает у Блока своими бедными, нищими ручонками. — Нет. Не могу, — жаль, что Бурах смотрел Данковскому в спину. Лишь по огорчённому лицу Блока, что возвращал пулю Данковскому, он мог судить, насколько с головы до ног ужас прошиб Данковского. Судя по Блоку, ему было жаль. Действительно жаль. Откуда бы такие эмоции, да на лице у Полководца. Хочется снова положить руку на плечо Данковскому, чтобы привести в чувства. Успокоить. Заземлить. — Властями назначен главный приём года, который может положить конец войне. Во имя Господа нашего, — сарказм прошиб его голос. — Я буду там и не смогу помочь вам в поисках. Это дело я возлагаю на вас. Если эти пули летают по ночам на улицах Столицы, значит он совсем отчаялся… Значит он недалеко. — Это что, шутка какая-то?.. — знакомые слова. Такой же знакомый загнанный голос, в котором мешалось сопротивление всему, что на плечи взвалилось. — Разве я смеялся? Данковский слабо держится на своих двоих, держа пулю в руках, даже не смея снова класть ее в нагрудный карман. Он держался, что ликом не упасть, не оскалиться, как зверь. И всё же выкинул пулю. Туда, где лежала другая, совсем новая и аккуратная. Там ей самое место. Зазвенела, заскулила. На что ты её бросил. Она бы ему ещё о стольких историях рассказала. Столько бы напомнила. От неё бы пахло старым, затхлым порохом. И говорила бы она о тренировках безуспешных. О дрожащих ручонках. О слезах за зря пролившихся. Пусть себе валяется, она своё дело сделала. Освежила память одному бедовому человеку, которому с каждым заново открытым откровением лучше не становилось ни на каплю. Кого сильнее пошатнуло свежее известие? Точно не Бураха, что пытался сложить кусочки пазла воедино. Блок, ранее как бы сошедший с ума, вновь обрёл стойкость и силу. Он поправил задёрнутый воротник, заправил выпавшие волосинки назад в чёткую конструкцию зализанной причёски. Сложил руки, ранее кровожадно державшие револьвер, за своей крепкой и ровно спиной. Теперь не он сгибался в ярости так, что аж кости трещали. Но Данковский, что не падал только потому, что сзади его подпирало Бурахово неподвижное тело.

— Вам будет предоставлен аэростат в связи с комендантским часом. Так вы сможете разглядеть ситуацию с неба. Скажите сторожам у ворот, вас проводят. Ночь сегодня безоблачная, звёздная… Найдите мне опального Полководца, Данковский. Найдите его так, как нашли эту пулю. И будете вознаграждены.

Они ушли. И сделали всё так, как сказал им Блок. Данковский и слова против не высказал. Сам на себя не был похож. Молчал и болтался, словно мертвяк. Они нашли того, кто мог бы довести их до аэростата. Их провели до ближайшей площадки, что была высоко — к ней даже лестница не прилагалась. Когда им сказали, что до аэростата — большого воздушного шара, что висел в воздухе — придётся добираться на таких же воздушных шарах, только поменьше, Артемий не поверил ни на грош. Даже если краем глаза как-то видел по пути, что люди действительно летели вверх, держась за эти шары. Словно что-то их тянуло огромной силой к небу. Опасное это дело. А если рука соскользнёт? Что же, никто в этом проклятом районе не думал о безопасности? Эх, какое там. Уж если всё можно будет потом воедино собрать, коль развалится. Данковский, в отличии от Бураха, диковато зыркать на работягу не стал. Он подождал, когда один шар подлетит к нему, и крепко за него схватился. Затем отошёл в сторону, и, думается, должен был быть уже на пути к аэростату. Только он дождался, когда Артемий соизволит перестать кривить лицо и дивиться невозможным новшествам нового века. Он долго не брался за подоспевший к нему железный шарик. По Бураху и не скажешь, но было ему… страшно. Страшно, что вес его тела не позволит ему взлететь, и он свалится вниз, расшибётся в лепешку. Мокрого места не останется. Солдат же с явным раздражением за маской поглядывал на него, отсчитывая минуты. Когда же этот остолоп соизволит сделать простую вещь — взяться за шар? Чего тут сложного! Чего тут страшного! Может, страхов Бураха не знали и не понимали. Но принимали. А то ведь рука в чёрной перчатке, протянутая помощи, так бы и осталась свисать в ожидании чуда. Артемий взглянул на эту руку. А потом на лицо, где была слабая улыбка. Смешной он, Гаруспик этот. Совсем недавно угрожал и плевался оскорблениями Генералу Пеплу в лицо, чтобы потом в страхе хвататься за руку Бакалавра и поджимать коленки, едва ноги оторвались от земли. Он совсем не понимал, как работали механизмы этого района. Бакалавр не понимал тоже. Что-то магнетизмом веяло, а всё равно — чертовщина. Разве это так важно, если подумать? Их окружает ничего, кроме звёзд. Всё, что их держит и помогает не свалиться на холодную землю — крепкая хватка. Дружеская, быть может. Никто из них двоих не уверен, насколько она дружеская. Бурах никогда так за друзей не хватался, даже если их жизнь висела на волоске. Данковский никогда так не впивался в Морозова, боясь, что он пропадёт. Может, ему стоило бояться. И не было бы этого всего. Послушал бы его… Не стал бы рисковать собой и своими людьми, своей Танатикой. Он пошёл на поводу у мечты, и с чем он остался? Да вот — с таким же оборванцем, у которого с судьбой не особо сладилось. Холодный ветер продувал шею и мешал разглядывать силуэты Столицы, что становилась всё острее с каждым разом. Чем больше моргаешь — тем меньше здания. Чем бережнее гладишь большим пальцем ладошку в чёрной кожаной перчатке — тем острее ощущения. Раз так холодно, от чего щекам его так адски гореть? Давление. Он вообще думал, что кровь к его лицу не приливает, так как оно что у мертвеца — ровное. Да и подумать если хорошенько — они ж высоко к небу поднялись. Сейчас начнёт задыхаться, помяните его слово. И если вдруг заиграет тошнотворная скрипка, потягивающая его измученные струны души, так это просто уши заложило и теперь свербит до боли страшной. Они ступили на платформу, практически летающую в воздухе. Так можно было бы подумать, если бы она не была прикреплена к одной из пик Хрустального Ромба. Самый центр. Под ними тикали большие часы, на которых они недавно перебирались из одной части района в другую. Отсюда запускали аэростаты. Единственный, уж со ступенями к нему приводящими, парил себе спокойно. Ждал посетителей и направлений. Вопрос «как же мы выследим хрен пойми кого тёмной ночью с такой высоты?» отпал сам собой. На шаре было все, что необходимо для разведки. Огромный бинокль, в первую очередь. Он не сомневается, что там можно будет разглядеть каждую соринку на дороге, если постараться. И всё же, поймать по свежему следу, походить среди дозорных было бы легче. На живчика работали бы, так сказать. Но им отдали роль наблюдателей. И они будут наблюдать. Молча, судя по всему. Данковский не был расположен к разговору и молча направился к воздушному шару, оставив Артемия за собой и усердно массируя висок. Ничего не оставалось, как пойти за ним. На расстоянии… Он не хотел его злить. Злого Данковского он знает, помнит. Не хочется, чтобы руки, которые недавно так сильно и крепко его держались, были покрыты кровью идиота, возомнившего, что сможет что-то предъявить Генералу. Даже если этот Генерал по щелчку пальца отрезал его от родного Города и держит теперь на привязи. Попался он наконец-то. Сколько веревочке не вейся… Страшно было по этой лестнице взбираться до шара. Такая короткая, маленькая. И всё равно, страх берёт недюженый. Он словно вернулся на кривые балкончики Многогранника, с которых свалиться было не так уж и сложно. Легче, чем взбираться на дрожащих ногах. Даже на Многограннике, простояв ровно словно статуя, он задыхался. Воздух резал ему лёгкие. Тяжело ему в воздушных пространствах, к земле тянет. Он всегда так думал, верил и находил этому доказательства. Зачем думать иначе? Только сейчас рези в лёгких не было… Глотку не обжигали бедные ветра. И не студили шею их поцелуи. Тогда почему ему до сих пор страшно? Виду не подает, так то оно так. Стоит себе камнем на этих ступенях, с которых можно полететь и разрисовать собой парочку стеклянных стен. Ему нужно двинуться. Не задерживаться Данковского. Не быть ещё большим олухом, которым он является. Что-то гложет, грызёт его изнутри и не даёт и слова сказать. Ему кажется, что справедливей всего было бы столкнуть его к чертям собачьим. Лишний груз долой. Он, как это посмотреть, груз для всех всегда был. Для Лары, Стаха, Грифа… Спички, Мишки. Всем с ним тяжело. Ему ли не знать? По глазами видит, по напряженным телодвижениями читает. По крови бурлящей чует, что терпение выйдет напрочь. Что уж думать о Данковском… — Артемий. Вот и Данковский. Стоит на этих ступенях одной ногой, другой в кабинке воздушного шара. Такой уверенный в том, что парить для человека — естественно. Руки к нему тянет. Артемию стыдно признаться, но он тянется. Поддаётся. Губы засохшие облизывает и протягивает руки в ответ. Луна красит лицо Данковского в холодные цвета. Но его тёмные глаза такие теплые. Хоть и больные, уставшие за этот долгий, злой день. Столько ссор, и все на их голову. Столько открытий, и все на его плечи. В период нескольких часов. Как любил говорить Блок, им не привыкать. Город научил одной простой истине: можно познать целую истину, глядя на кусочек ореховой сласти у себя в ладони. Там целая душа запрятана. Данковский заводит Артемия в корзинку-гондолу, как пастух испуганное животное. Забавное сравнение. Едва его вторая нога больная касается поверхности шаткой, мост под ними рушится. Точнее, складывается и исчезает в пике, уходя в неё насовсем. Теперь они действительно свободны. Могу лететь туда, куда понадобится. Или куда захочется. Вот бы взять, да улететь из этой Столицы. Вот что им мешает? Ничего. Ничего, кроме огромной стреляющей дуры, показывающейся со Станции. Он её помнит. Всегда будет помнить. Всегда стреляет по тем, кто провинился. Тёплый свет разгорается за его спиной ярко. Он оборачивается и видит, как Даниил держится за поручень, что помогает шару взлететь ещё дальше и куда выше. Удивительный человек… Даже этой летающей хренью управлять горазд. Что он не умеет, вот правда? Как ни посмотри, а всюду молодец. Конечно, кроме рассказа его о тренировках в детстве, в которых он не преуспел. Единственная его оплошность. Может, разрушенный Многогранник — тоже… Значит, два недостатка. Первый — это то, что стрелял дурно. Но он поднаторел. А второе — то, что не сберёг самое дорогое. Насчёт второго нельзя судить точно. После разговоров о каких-то пулях, французах и опальных Полководцах только больше смуты насеяло на Даниила Данковского и его прошлое. — Даже такой махиной управлять умеешь? Данковский не ответил. Кивнул. Не слишком подробный ответ. Ну, не очень-то и хотелось, сказал бы Бурах прошлого. Бурах нынешнего же только держится крепко за прутья, что держали его в себе. Давали ему ощущать душу с телом. Иначе вся выйдет. Но оно и не страшно. Страшно, что за тёплыми глазами Данковского таилось что-то постыдное и гадкое, что он сам невзлюбил. От того глаза прятал там где мог. В бинокле, в сгибе плеча, в меховом воротнике, который ничегошеньки не грел. От того он снова пальцами поддел было платок свой бедный и к носу потянул. Но Артемий вновь заставил его остановиться: — А как научился? — На курсе метеорологии. Изучали погоду. — Так ты у нас ещё и в погоде знаток? — Артемий усмехнулся, душевно при чём. Медленно подошёл к бортику и положил ладони, крепясь пальцами. Чем дольше они летят, тем легче полёт на нём сказывался. Можно попробовать привыкнуть. Как он на один день успел привыкнуть к Многограннику и пожалеть его. — Не особо. Но зато могу с точностью известить о вероятности огненного дождя. — Что-что? — Пригнись, Артемий, — Даниил посмеялся, не раскрывая рта, когда увидел, как голова Бураха в плечи заехала, стоило кусочку огня пролететь над ним. Кусочек этот полетел дальше, крутясь в никому неизвестном танце. Так он прощался, исчезая в огнях большого города. Потерялся средь других, если так будет угодно. Артемий почувствовал, как рядом с ним встал Даниил, куда более уверенно сложив локти на бортике. Он поглядывал в бинокль время от времени. Иногда своими глазами разглядывал пейзажи Столицы. Буйство красок и форм превращалось в очаровательную какофонию. Услада для ушей. Больше они и слова не проронили в пути. Артемию снова стало неуютно. Он начал потирать пальцем бортик, делая вид, что занимается делом. Хотя, какое уж тут дело… С такой высоты хрен отличишь одну крышу от другой. Он постучал немного по бортику, выдавая свои нервы. Потом глянул на Даниила, увлеченного работой. — Прости меня, — выдавил из себя Артемий с натяжкой, с небольшой паузой между словами. — Ха, — ухмыляется. Ай, гадёныш. — За что? — из уст кого угодно это бы выглядело как самая настоящая, самая истинная невинность и полное доверие. Но не из уст Данковского. Именно сейчас он кусался. Хоть и не настолько больно, насколько мог себе позволить. — За то, что на Блока сорвался. Я тебя подставил, и ты всё равно не выдал меня. То есть, возможного мясника, который сюда за мной явился. Или не мясника, хрен разберёшь… — Не за меня ты должен волноваться, — он продолжал разглядывать ночную Столицу, вылизывать глазами каждую её деталь. Даже, похоже, не следил за своими словами. И как Бураху теперь за него не волноваться, если он был готов под пулю прыгнуть? Что ему этот жалкий Бурах. — Я-то с Блоком общий язык найду, отговорю себя от повешения как-нибудь. А ты что? К стенке смирно, и дело с концом. — И как бы ты его отговорил? — Доводами. Честной службой. Я бы управился. — Что, как сегодня? — Разве у меня есть выбор? — Воля сделает любой выбор правильным. — О-о-ой… Проклятая фраза, которой Артемий натурально болел. Песчанкой он так не болел, как философией о воле и выборах. А Артемия его страдальческий тон позабавил. Глаз с Данковского не спускал. Уж больно интересно наблюдать за тем, как морщины спадают с этого лица — красивого лица — так же быстро, как и появились. У Данковского… Даниила красивое лицо. Как не луне с огнём подчеркнуть детали, которых не видно в густой темноте и в дневной суете. Луна кончиками пальцев гладит его по носу, стоит ему лишь раз отвлечься от бинокля. Огибает его гордый подбородок и сливается с ласковыми языками огня, что покрывают выраженные скулы, слово мёд. Даниил был человеком половинчатым. В нём и хорошее, и плохое. И смертельный хлад, и обжигающий адский огонь. Знать бы, когда и как подступиться к огню его, чтоб лёд не встал, но растаял. Даниил не замечал, как в нём натурально дыру протирали. А быть может так, что специально не замечал. В чём же его мотивация? Извечный вопрос. Например, скажет ли он правду, если спросит уж совсем нескромный вопрос? Или отмолчится, отшутится? Всегда оставлял после себя ощущение, что правду он говорил всегда, да только наоборот. Чтоб истоки её не были так ясны. Ибо они уродливы. — Даниил. — Что такое? — Откуда у тебя этот шрам? На щеке, — Артемий потыкал сам себя в щёку. Даниил замолк, поджав губы. Закрылся. Тогда Артемий почти махнул рукой: — А, в прочем… — О, этот? — он сам почесал себя за щеку. Скромно улыбнулся, слегка поломано. — Как ты так его заметил? Он же совсем крохотный. — Я тоже мастер подмечать всякие мелочи, — Артемий добрее сделался. Да так, что аж подошёл поближе. Заинтересовался, как работает эта махина, в которую Данковский пялился без остановки. Он делал вид, что ему она интересна. На самом деле он не понимал ни черта. — Ну, «мастер», и подлец же ты. — Кто, я? — Артемий голову отвернул от бинокля и посмотрел прямо на Даниила, хлопая глазёнками. По итогу, его просто развели. Даниил улыбался кончиками губ. Волосы красиво развивались на холодном ветру. В глазах плясали черти. — В душу лезешь с когтями. И ведь совсем не стыдно. — Даниил, ну если ты не хочешь, мы можем… — А может я хочу? Может… мне бы хотелось признаться кому-то в том, что я большой неудачник и великий грешник. Он совсем оставил бинокль. Отошёл от него, чтобы придать огню — они начинали понемногу падать. Было бы паршиво упасть на крыши и напереться на какую-нибудь пику. Тогда уж нужда в душевном разговоре совсем отпадёт. Даниил уже предвидел заранее, что Артемий начнёт все его заявления отрицать. И не принимая во внимание, что он уже собирался открыть рот, сам расстегнул плащ на груди. Совсем немного, чтобы залезть под него и найти пальцами тонкую цепочку. Он вернулся к Бураху, не отошёл от него подальше. Наоборот, ближе встал и не облокачивался об бортик. Боялся, что выронит и потеряет эту ценную вещицу навсегда. Открыл крышечку, чтобы показать кое-что — а там женщина. Совсем юная, хоть болезненность уже была ей присуща. — Твоя мать? — Да, моя, — странно всё это звучало. Будто сам пытался связать себя крепко с этой женщиной, которую ещё не успели коснуться семейные невзгоды. Он так часто смотрел на неё, сидя в своей ничтожной квартирке в Круге Графита. Думал, что чем больше будет смотреть, тем крепче будет связь. — Она тут ещё совсем молодая. До моего рождения, это точно. Видишь, улыбается? — Завидная красавица, — покивал Артемий, всматриваясь в маленькую женщину, запертой в маленьком кружочке. Что же это был за день такой, в который она так улыбалась? Теперь-то она никому уже не расскажет. А жаль. — Ты очень на неё похож. — Правда? Ты шутишь, — Даниил смеялся над ним одной своей непоколебимой верой. Верой в то, что он на свою мать мало чем походил. Разве Данковский настолько слепой? Чушь. — Ну вот, погляди: цвет волос, брови. Это же очевидно, — его большой, толстый указательный палец старался не затмить всего изображения. — если бы она сидела тут чуть по-другому, может, я бы и про нос сказал. В конце концов, у тебя её глаза… Умные, то бишь. Ох, знал бы Артемий, что же он творит. Знал бы он, что читая мать Данковского, он делал комплименты совершенно не ей самой. Знал бы, как Данковскому стало тяжелее дышать и ноздри у него раздулись, губы поджались. Он не думал, что Артемий мог знать. В конце концов, его никогда нельзя было в том заподозрить, что ему в радость присластить эго другого мужчины. Делая приятные замечания его внешности. Сам-то Артемий понимал, что так мог всё это время? Сказать много приятного, что аж скулы сводит? Если не понимал, что очень вероятно, не стоит принимать это за должное. Не надейся на многое. Убереги себя. И его. — …Опять я что-то не то выдал? — его пыл подутих. Как легко же было затушить этого человека. Зря с ним так, не нужно было лишнего думать! — Нет! Крикнул так, что аж ветер вдруг дуть перестал. Разуверить лишь хотел, а вышло лишь наоборот, что заставил собеседника своего плечи поджать. Душно. Теперь только огонь говорил с ними. Они его не понимали, его причудливых и колких языков. Может, он издевался над ними за то, что за весь долгий, холодный месяц они до сих пор не научились понимать друг друга. Научатся ли когда-нибудь? Они даже выглядят жалко. Тупят взгляды. Смотрят куда угодно, только не друг другу в глаза. Этим же днём всё было в порядке! Они разговаривали, вскрывались, держались друг за друга. Что же это такое? Ни с одним даже мало знакомым человеком у Данковского не было таких недомолвок. Ни с кем он не пытался с такой тяжестью признаться в том, что гложет день ото дня. Никто так не лез к нему на сердце, как Артемий Бурах. Когда успел пролезть и зацепиться? Знаток, что ли, в недра всякие залезать и во внутренностях копаться? Ну конечно. — Бурах, не в том дело… — И снова я просто «Бурах», а? — Фамилии ты, вроде, не менял! — теперь уже Бурах действует на нервы, и от того Данковский взмахнул руками. Чего он хочет, в самом деле? Из всех людей, Даниил думал, что именно Бурах был молодцом в том, чтобы донести мысль короткими словами. Сейчас же они ходят кругами, только время тянут. — Фамилии не менял, нет. Но, может… Поменял отношение. К тебе, Даниил. Напряжение начало подтаивать. Он снова легче держал часики в своей ладони. И взялся рукою другой за край корзинки. Той, что к Артемию была ближе. Артемий рядом положил свою. А ведь Даниил никогда не замечал, что несмотря на свои большие мужские руки и длинные учёные пальцы, медвежья лапа Артемия была всяко больше. Немного. Но разница всё равно ощутимая. Этими руками он давил шейные позвонки и вскрывал животы. Этими руками он касался его плеча, едва уйдет в себя и занервничает. Этими руками, мозолистыми, кровавыми, скормил ему малину. Раньше всё было по другому. Неужели что-то поменялось? Неужели они ещё способны на изменения, метаморфозы. — Помнишь, как мы познакомились? — он улыбнулся. Такое знакомство с улыбкой вспоминать не положено. И всё же Даниил улыбку вернул тут же. — Раньше я и знать тебя не хотел. Думал, что за фасадом всезнайки Бакалавра прячется жалкий и жадный до славы человек. Даниил голову опустил. Лучше так, смотреть на красоты Столицы. Чем на лицо, с привкусом сожаления и горькой правды в глазах. Нечего портить настраивающийся диалог своей кислой миной. — Но ты меня удивлял. С каждым разом всё больше. Когда пришла Песчанка — ты остался, отвечал за все решения в Городе головой. Помогал мне с панацеей, хоть и с надменной рожей, — Артемий локтем пихнул Даниила слегка. Тот как стоял, так и продолжает стоять. — Когда же рухнул Многогранник… Ты не устроил сцены. Хоть и имел на это полное право, — Артемий почесал подбородок. Словно ему всё ещё неуютно. Тоже тяжело признавать, что был неправ насчёт кого-то. — Ты уехал. А я всё целый год после того тебя ненавидел. — Уж прямо-таки ненавидел? — Ты хотел — требовал — оставить Многогранник, не зная, что бы случилось с Городом. С людьми. С тобой. — А ненавидел-то за что? За Город? — За Город. И за то, что несмотря на весь свой ум, ты вёл себя как последний дурак. Так глупо себя ведут только сумасшедшие, либо тонущие, которые держатся за соломинку, — Артемий даже не заметил, что нагнулся вперёд, игнорируя страх высоты. Он в принципе вдруг позабыл, что вокруг них целый мир. Открытое небо, звёздные светила и большой город возможностей. Зачем ему всё это? Если рядом с ним стоит его цель. Его причина быть здесь. — Почему Многогранник, Даниил? Ничто иное не могло помочь Танатике заново встать на ноги? Его стал не то, что тише. Нежнее. Проникновеннее. Этот грубый голос, ровно что рокот, теперь щекотал его сердце и не давал уйти от ответа. Хотелось ответить честно, до трясучки в пальцах. А он примет этот ответ? Не отвернётся ли? Не убежит ли прочь сразу, как они сядут? Ох, о чём же он волновался, пустяк какой-то. Им нужно выслеживать того, за кем они явились на этот воздушный шар, из-за кого они теперь парят в воздухе вдали от всех остальных. Вдали от осуждающих взглядов, от жалких попыток друзей вернуть старое веселое прошлое, от живых зданий-монументов его ошибок пропащей молодости. — Танатика — лишь предлог, — вздохнул тяжело, надеясь, что они после этого разговора хотя бы долетят в гробовом молчании. Если хотя бы найдут хоть какие-нибудь признаки ночных нападений. Как не посмотри в бинокль снова, а на улицах тишь и благодать. Слишком спокойно для вечера, в который должны готовиться к самому большому празднику в году. — Я создал эту организацию не просто потому, что мне ударила в голову мысль подарить человечеству лекарство от смерти. — Нет? — Сначала я попал в «Талант», чтобы найти влиятельных знакомых, которые помогли бы мне окончить обучение в Академии и создать эту самую Танатику. О танатологии я узнал как раз во время учёбы, загорелся этой идеей. В «Таланте» я нашёл Морозова. До последних дней организации он помогал всем, чем мог. — Морозов, что, был твоим единственным другом? — Были ещё и наши забулдыги Стаматины. Но нас мало что связывало, кроме студенческих попоек. Андрея быстро турнули из медицинского факультета. Если он тебе когда либо говорил, что ушёл по своей воле — не верь, — Даниил посмеялся, и морщинки вылезли на краях его глаз. Артемий глаз не отводил. Даниил вздохнул ещё раз, теперь сам опираясь локтями, только слегка время от времени упираясь своим в чужой. Говоря о Стаматиных, пролетали они как раз над «Вратами вниз». Бредовое сооружение перевернутых ворот придуманных на пьяную голову, и приветствующих народ из Хрустального Ромба в Золотой квадрат. — его партия до Танатики не добралась. Что до Петра — тут и говорить нечего. О чём это мы? — О Многограннике. Почему ты в него зубами и когтями вцепился. — Многогранник… Вернул меня в детство. Когда были мать и отец. Когда был я, собирающий жуков. — Разве взрослые могли что-то видеть в Многограннике? — Я не видел, — Даниил посмотрел наконец на Артемия. Своими большими, умными глазами. В которых отражался огонь жернова, и тоска мирская. Она блестела, искрилась. — Пока я не узнал, что Многогранник способен заставить тебя… почувствовать, я уже был почти готов сдаться на милость Инквизитору за то, что не уберег твой горячо любимый Город. Но я почувствовал, что в Многограннике есть жизнь. Вечная жизнь. Я ведь всё это время за эту вечную жизнь боролся, Смерть мне лишь соперница, старая подружка… Я всегда боролся. И этого всегда было мало. Артемий прикусил нижнюю губу. Он надеялся, что Даниил не видел, как неловко он потягивает свой мизинец, чтобы коснуться чужой руки. Из всех моментов, и именно сейчас ему неловко стало держаться за ручки? Соберись, Бурах! Нужно утешить беднягу Бакалавра, ведь тот совсем расклеится. Да даже если так — как давно он видел Бакалавра? Того самого, от которого снобизмом воняет за версту и которого лучше обходить десятой дорогой? Вот уже который день перед ним Даниил Данковский, со своими причинами быть таким, какой он есть. Жалеет ли он? Возможно. Говорит, Артемий ему в душу лезет. Он-то полезет. Если попросят. Если откроют. Он добрый, хороший гость. И с пустыми руками не придёт. В них, например, будет его живое тепло. Его ласка. Его забота. Весь он сам — в его мозолистых, простых руках. Тех, что держат Даниила сейчас. Скрещивают с ним пальцы ненавязчиво. Они ещё никогда не скрещивали пальцы, сколько не держались. Это что-то новое. Что-то невероятное. С Даниилом он тоже почувствовал, что стал ребёнком. Мальчишкой. Что впервые в своей жизни почувствовал, как чувств, что больше него самого, подкашивались коленки. Давно позабытое чувство. Воскресшее прямо у него на глазах. Он лишь одной рукой пальцы скрестил с Даниилом, не оттолкнувшим его. В другой своей ладони тот до сих пор держал маленькие часы с миниатюрным портретом матери. Даниил за его внимательным взглядом проследил. — Танатика была моей самой большой, самой серьёзной попыткой, мечтой, вернуть то, чего я в один вечер лишился. А когда не стало её тоже, только Многогранник помог мне вспомнить, ради чего я живу. — Как она умерла? — оба знали, что вопрос был не о Танатике. Не о Хрустальной Розе. О ней. Маленькой женщине. — Она уже умерла в тот день, когда Отец в очередной раз вернулся с кампании и возмущался, что она делает из меня школяра-недоузка, а не сына высокопоставленного военного. Я ведь, как ты понял, сын не простого вояки. К сожалению. — Ого. Ну, что ж… — Вопросы? — Почему ты так таился? — Будь это так важно, сказал бы. А теперь — какая разница? Всё равно итог у истории один, будь я сыном Полководца или вахлака-сержанта, не важно. Он оказался в немилости Властей спустя несколько лет. Тогда ведь, кажется, мир начал быстро меняться. На смену Императору быстро прискакали Власти, хоть и не свергли его. А в Армии начали вводить алую форму заместо зелёной. Заставили стереть все воспоминания о старой форме, на удивление. Даже на картинах. После того… Матушка просто угасала день за днём. Я рос, учился стрелять, получал нагоняй, а она всё больше к земле тянулась. Сначала перестала играть на скрипке, потом едва доходила до обеденной залы. Затем обедала в спальне. Перестала есть, — он сглотнул тяжело. — И в самый грандиозный день, в который сбывались самые смелые желания и оживали все возможные чудес — зачахла. Даниил захлопнул часы и вернул их на своё место. Почувствовал, как ласково большой палец гладил его по костяшкам. Успокаивал так же, как он сам успокаивал часами ранее сам. — Я не смирился с утратой. И вместе с этим потерял всё, что имел. Дом. Статус. Деньги. Отца. Ты ведь наверняка слышал о моём фуроре, о котором говорили везде и печатали на каждой газетёнке: «Даниил Данковский — молодой учёный, светило науки, танатолог бросил вызов Смерти и одержал победу!». — Попалась мне такая один раз. Ты, кажется, воскресил тогда женщину. — Да. Ненадолго. Она так кричала… И вот он сломался. Задрожал, словно ему холодно. Ох, как ему холодно. Словно упал в прорубь омута, и тонет-тонет-тонет. Нету воздуха, нету выхода, нету света. Он сам туда свалился, сам сделал первый шаг. Каждый его шаг — это удар граблями по лицу. Каждое решение, каким бы правильным и взвешенным не было — ошибочное. Все видят в нём идеал, сильного человека, гениального человека. И что ему с того, с этой силы и гениальности? Не нашли они баланса в нём, таком человеке. Вот и губят друг друга, не в силах остановиться. Он выдохнул холодный пар, обнимая себя, растирая ладони и руки. Нечего Бураху его касаться. Этих рук, которые касались того рычага. Этих пальцев, которые не чурались копаться в земле лабиринта. Нечего смотреть в глаза человека, что не достиг тех высот, в которые так метил. На что ему голова, что жизнь ему беспросветно портит? На что Артемию Бураху, верному сыну своего отца, что прибежал на первый же зов, внимать рассказать подонка, от которого родной Отец отказался одним ударом зеркала по лицу? Который убегал от хмельных пуль отцовских через окно в кладовой, как подзаборная шавка?

«Уходи. И не возвращайся. Вытри от крови щеку — и не смей соваться в Императорские Сады. Не смей осквернять её доброе имя и память. Лишь потому её не стало, что как не старайся, тебе всё мало, ты всё не можешь нахвататься ума! Скажи мне хоть слово против! Как все знали, что ты мой сын, так все забудут! Прочь! С глаз моих долой! Беги! Беги!!!»

О, он вытер щеку. Только шрамик от осколка стекла остался. Совсем незначительный. Крохотный. Который всё же заметил никто иной, как Артемий Бурах. Артемий, что ладонь его от рта убирает почти робко, словно суется не в своё пространство, не на своё место. Словно ему было больно видеть, как Данковского крючило лишь от одного воспоминания. Отец кричал, что его забудут. Может, он был прав тогда. Сейчас его мало кто помнит, его кабинет пылится, а коллеги либо убиты, либо в розыске. Либо на помиловании у Властей, трясутся от каждого движения тени. Он поддался. Позволил Артемию снова скрестить пальцы. «У тебя такое красивое лицо» — говорили страшные Бураховы глаза. «Не прячься» — говорили его руки. — Спасибо, — сказали его уста. Даниил опешил. Хотел снова узнать: за что. За что его благодарить. Но умолчал. Кивнул. Принять хоть раз благодарность, которую ему так щедро дают. — Не расстраивайся. Мы можем быть разочарованиями вместе! — Артемий хохотнул, а Данковский с болью глаза закатил, тем не менее замечая, что на длинную от тоски морду улыбка лезет. — И в каком же месте ты «разочарование»? Ты вернулся домой к отцу, несмотря на все преграды, несмотря на… меня, ты достиг своей цели. Спас то, что считал важным. Ты герой. — Кверху дырой! — засмеялся Артемий, хлопнув по бортику. Он уже, похоже, совсем ничего не боялся. Приятное изменение в кратчайшие сроки. Удивительное даже. — Данковский, ты правда считаешь, что мне дома были рады и все в попу целовали за спасение? Что ты один остался с шишем? Андрей на меня ещё год зубы точил, а Каины ушли за Горхон, не желая иметь с Городом ничего общего. А что до Уклада, ты и сам знаешь, — они не распустили пальцев, так и стояли, но фоне огня и луны. На фоне не спящей Столицы и танцующих звёзд. Волшебный миг, как из давно позабытой сказки. — Как тот сон с Горхона нам приснился, так я всё ещё ощущаю кожей это отчаяние, напевы, как кровь жертвенная по моему лбу стекает… Это ужасно, Даниил. Я не знаю, чему я положил начало, что всё вот так вот обернулось. Что мне пришлось срываться с места… И тревожить тебя почём зря. Я бы не пришёл, если бы не Город, если бы не то, что я сотворил собственными руками. Прошу… — Я рад, что ты пришёл.

О-о…

Ничего они не нашли. Не было никаких ночных нападений, как на зло. Хрустальный Ромб, Золотой квадрат, даже на Изумрудный квартал поглядеть исподтишка успели. Сколько не всматривайся, не направляй воздушный шар по небесным путям, всё одно — улицы Столицы сегодня чистые и спокойные. Люди, что не успели разбежаться по домам, понабрав продуктов, украшений, гнали со всех ног под крики военных. Уже не первый раз они машут руками и кричат на столичных за несоблюдение комендантского часа. Только на их крики не пришёл никто. Солдаты совсем не бегут прочь от бешеных глаз какой-то женщины, ножа или пули. Впервые, не веря своим же мыслям, Данковский не рад спокойствию на улицах. Значит, ещё не время расслабляться. Но что им теперь делать? До утра вот так продолжать летать, как двум дуракам без дела? Это не дело. Даже если найдут они опального Полководца, мысль о присутствии которого всё ещё кажется злой шуткой. Даже если в руках он держал эту злую, гнойную пулю. Вдвоём они сошлись на мысли, что пора сворачиваться. По доброй памяти Данковский вспомнил, где могла находиться ещё одна ближайшая посадочная площадка. На пересечении Золотого квадрата и Изумрудного квартала, большого моста, у которого были самые возможные места, чтобы привязать и шар, и лодку, и даже железного коня. Ночью здесь тихо, только стоявшие на границах посты помешали идиллии. Сойти по мостику маленькому не успели на платформу, как к ним подошли и давай расспрашивать, кто такие и как на этой бандурине прилетели, кто позволил шерстить по небосводу. Комендантский час для всех один! — Мы от Генерала Пепла. Видишь кресты? — показал Данковский пальцем на вышитый крест у себя на предплечье. — Доктора мы. Дай ходу. — Покамесь тут постойте. Что тут медики делают? Беда какая? — Беда. Солдат режут, которые на патрули ночные выходят. Слыхал? — Данковский спросил резко, а солдат ответил кивком быстрым. Значит, слыхал. Значит, убедить его будет не так уж и сложно. — Мы увидели сверху, что потенциальный преступник может быть здесь. — Ну-ну… И где ж он прячется? Скажите хоть. — В Императорских Садах. В лабиринте. — А тела где? Давайте мы хоть заберем, на могилу отвезём что ли… — Шиш тебе! Тела ещё изучить нужно, а вы набедокурите, всё нам попутаете! Всё, оставьте нас и откройте нам дорогу! Лгун он иногда патологический. Но как же хорошо на людей работает, просто мёд для глаз и ушей видеть, что его чуши беспросветной верят! Надул только бедняга щёки, а ход уж через мост до Садов дал. Спасибо ему на том, что не пришлось лишний раз отчитыватиься. А так не хватило бы напала столько времени пургу нести. Путь до Садов пройдёт в молчании. Уютном, тёплом молчании, несмотря на застывший под ногами снег. Красиво украшена Столица, и с земли видно это уж куда лучше. Огни гирлянд свисали с голых деревьев, разбросанные ленты и игрушки валялись прямо на улицах, и не было чувства того, что это мусор. Рано или поздно они исчезнут. Их сметёт временем, как и снег под подошвами. Они снова здесь, в Императорских Садах. Сколько раз они будут сюда возвращаться, с какими целями? Сколько раз они будут в местах, где оживают старые воспоминания. Старое, может, и не значит — плохо? Да, было больно. Было ужасно. Было так плохо, что он что-то с упорством позабыл. Но ведь можно что-то вернуть, что-то изменить, извратить в лучшую сторону. Как это вышло с человеком, идущим с ним нога в ногу. Он надеялся, что всё обратилось к лучшему. А то от чего так ласково держаться за руки им стоило? Чего они смотрели друг другу в глаза и видели самих себя? Очарованных. В кои-то веки счастливых, поймавших судьбу за хвост. — Куда это ты меня ведешь? — голос Артемия звучал претенциозно. А в глазах искрилась радость. — Не на расправу? Здесь одиноко, холодно и темно… А то вдруг всё ещё мстишь мне за Многогранник, а я, дурак, на верную смерть иду! — Артемий! — охнул Даниил. Хлопнул тыльной стороной ладони по груди. — Если и убивать тебя за срыв проекта, так собственными руками! — Хотел бы попробовать? — Постыдись себя и своих слов, Артемий! Могилу тебе ещё не приготовили, чтоб тебя убивать. В круговерти лабиринта Даниил надеялся, что не было заметно его опешившего дыхания и загоревшихся в энтузиазме глаз. Ох, что же делается! Куда так быстро! Никогда у него так не было. Это неловко, глупо и смешно… Это так по живому. Вышли же к остальным могилам они в тот час, как увидели первое надгробие. Простой крест. Простая плита. Простая надпись: «Любим. Помним. Скорбим». Здесь десятки таких. Это маленькое, изолированное кладбище, затерянное в Императорских Садах. Под вечным надзором и плачем статуй, покойники отдыхали от остального мира. Иногда их посещали, как и сейчас. Бывает часто, бывает редко, а бывает и вовсе никогда. Из-за стены каменной, отделявшей кладбище от улицы, лил тёплый свет фонарей. — Я хочу показать тебе её могилу. — С чего бы это? Кто я такой, чтобы быть на могиле твоей матери? — Мой друг, — Даниил прокашлялся. От холода, наверно. — А она всегда боялась, что у меня никогда не будет друзей. — Морозова ты так же приводил? — Нет. Не довелось. Чем дальше они шли, тем богаче были могилы. Чем быстрее затих снег под их ногами, тем лучше они заметили, что у могилы, перекрытой железной решёткой, стояла зловещая фигура в капюшоне. В лазурном капюшоне и плаще, в узорах лилий. В белоснежных перчатках те же лилии, замерзшие на холоде бедняжки. Фигура хруст снега услыхала и голову подняла. Усы ухоженные в удивлении аж на кончиках скрутились:

— Даниил?

— Морозов!