Шестерёнки

Холодное надгробие и титановые прутья поверх захоронения. Так хоронят тех, кому не дают покоя живые и тревожат их покой своими попытками возродить ушедшее. Смотря на изображение человека статного, невольно дрожишь от мысли, что его осунувшееся от упокоения лицо могло как-то исказиться. А оно искажалось — и лезло теперь это страшное лицо с открытым ртом и выкатившимися глазами на плиту, стирая из памяти доброе лицо и умные глаза. Покойникам положено приносить что-то каждый раз, когда их навещать кто либо вздумал. Сласти там, безделушки… Кто-то любил цветы. Она любила цветы. Белые лилии. Так сказали. Может, если наконец возложить лилии ей на могилу, её страшный образ перестанет мучить его, исчезнет раз и навсегда? Она как след на его прошлом, на его карьере, имени его семьи. А он ведь эту женщину мало знал. Лишь по рассказам неравнодушных родственников оной. Ветер зимний принёс с собой забаву — растрепал его капюшон, заставил обнажить лицо перед остриями его хлада. И позволил всем вокруг лишь на секунду заметить его у могилы, у которой его быть не должно.

— Морозов!

Знакомый голос. Теперь — знакомое лицо. Но хуже — знакомая форма. До дрожи, пробравшей аж до самых пят, знакомая. Что-то не вяжется. Что-то ему мерещится. Кажется, что лицо дорогого друга вдруг красил цвет красный не искусно подобранный у портного, а кровавый военный, такой… по злому одинаковый. Нет, это ведь не Даниил. И одновременно с этим, никто иной, как Даниил. Даниил, что зовёт его и идёт к нему навстречу. Вместе с дворнягой, которая прицепилась к нему клещом при загадочных обстоятельствах. Одета в те же цвета, от который лилии в руках Морозова плакали и головы опускали трагично. Он сделал пару шагов назад так быстро, что аж сам не понял, как отскочил от друга, тянущего к нему руки. — Даниил? Это ты? — Я, — кивнул Даниил, подходя к своему другу с расслабленной улыбкой. Это странно, видеть Даниила вот таким после того, как они простились не на самой доброй ноте. Молча, даже не переглядываясь, избегая друг друга в больших помещениях. После того Даниил вновь не выходил на связь. А сейчас, вместо подаренной лисьей шкурки, он носил на себе армейскую куртку. Что с ним приключилось за эти два дня? Стоит ли спрашивать, ответят ли ему хоть раз или снова уйдут от ответа… Он уже не знает. Он даже не тянется обнять Даниила как в тот раз, на балконе. И Даниил в его объятия не падал. Просто дотопал до него и встал пред ним, хрустя снегом под ногами. — Даже не думал, что увижу здесь… тебя. — А что? Ждал кого-то? — он поставил руки по бокам и выдохнул, словно спешил себя стремглав. Пар вылетел из рта и растворился в воздухе. Даниилу очень хотелось опустить взгляд и поглядеть на титановые прутья, что клеткой сошлись на погребении. Но вместо этого смотрел на Морозова, что перед ним так и не снял с головы лазурного капюшона и из рук не выпустил букета лилий. Тогда Даниилу пришлось глаза опустить и тыкнуть ими в цветы, прося обратить внимание друга на то, что он держал в белых перчатках: — Что тут делаешь? Не будь за его спиной вставшей стеной Артемия, он бы мог ответить по полной. Мог бы сказать, как нашёл это место, зачем сюда явился и почему он держит в руках лилии. — Спрашиваешь так, будто я чего дурного удумал. Даниил на его обвинение не ответил. Лишь голову в сторону наклонил и уже рассматривал надгробие, где родное лицо и фамилия вызывали в нём беспокойство. От чего он всё больше нервничал. — Случайно я здесь, Даниил. Перед кануном Рождества родню свою покойную пришёл навестить, они на этом кладбище похоронены уже очень долго. А тут, на мое удивление, я впервые увидел могилу твоей матери. — Оставь мою мать в покое. — Конечно, — покивал. Удружил. Тон его голоса был почти саркастическим, хоть и по сию минуту приятным. — Хорошо. А лилии? Что, один букет на всю родню? — Даниил посмеялся, и Морозов вместе с ним. Знай его Морозов хуже, то решил, что его пытаются уколоть, сделать больно. С Даниилом, впрочем, не всегда угадаешь. Но и набрасываться тут же не в его манере… Знал бы он, что сейчас в его манере, всяко было бы легче общаться. Не дошло бы до такого, что они стали бы препираться у могилы покойной Данковской, словно стоят по разные стороны баррикад. Не стоят же? — Всей своей родне почести я уже воздал. Собрался уходить, спешил. Но остался у меня один… Видишь? — тряхнул замерзшими лилиями, от чего у Данковского ухмылочка слегка спала. Он оглянулся. Большие, красивые надгробные плиты и портреты. Здесь лежала только знать прошлых лет. Соседи, что при жизни, что при смерти. — Церковь стала допускать посещение кладбищ в канун празднества? — Ха-ха, нет. Но ради родных можно чем-то и пожертвовать, правильно? — Морозов смеялся. И от смеха его отдавало холодком, аж по коже плашмя треснуло. Даниилу стоило коснуться его плеча хотя бы, чтоб убедиться, что он не оказался вдруг весь выкован изо льда. Но между ними метафорично встала покойная, из-за чего подбираться ближе к старому другу стало довольно проблематично — Ты стал пытливым. За что ты так со мной? Если я что-то не так сделал, ты скажи. — Ничего ты не сделал, Морозов, — Даниил махнул рукой и отвернулся, на ногах пошатываясь. — Пустое. Я лишь удивился, что у её могилы стоит… ну, кто-то, — он пожал плечами, стыдясь скупого подбора слов. А как сказать иначе? Ведь к могиле матери его никто не приходил очень долго. Кто нарочно не приходил, кого не пускали, а кто просто не знал, что она здесь лежит. Под слоем упавшего и замёрзшего снега не разглядеть, но можно подумать, что она была прилично запущена. — А я не ждал её тут найти. Толчок судьбы, я скажу. Я… рад, что эта вертихвостка-злодейка снова свела наши пути. Это звучало так глупо. Пара дней — вот срок их очередной разлуке. Злая судьба-вертихвостка на этот раз совсем устала их испытывать и столкнула лбами. Напряжение оттаяло, едва Данковский выдохнул и подобрался ближе, друга своего старого обнимая. Настолько крепко, насколько умел и мог себе позволить. Друг в должниках не остался, тут же положил руки ему на плечи в ответ, скрывая под капюшоном улыбку. — Говоря о злой судьбе… Тебе совершенно не идёт к лицу форма Властей, Даня, — Морозов почти прошептал ему на ушко это большое, страшное откровение. Даниил засмеялся только, похлопывая его по спине. — Что только успело с тобой приключиться за эти два дня, а, мой дорогой друг? — Лучше спроси, что не успело со мной случиться. — Хорошо. Что же ты упустил за эти дни? — Например… Собственную казнь. Дважды. — Казнь?! Морозов охнул и голову поднял, да крикнул так, что выронил из своих рук бедный букет. Лилии упали, грустные и уставшие в снег. Никто не обратил на них должного внимания. Кроме Бураха, стоявшего неловко позади за двумя друзьями. До того он потирал своим боком чью-то могилу, с любовью очищенную от ледяной корки и снега. Наблюдал за тем, как Данковский сначала допытывал друга, что быть тут не должен был. А потом падал ему в объятия, словно решил для себя, что можно опустить баррикады. Случайно он наткнулся, Морозов этот… Свежо предание, да только верится с трудом. Кладбище-то хоть и маленькое, а запутанное в лабиринте. Так уж легко было наткнуться именно на эту покойную? Он подобрал букет, отлетевший от рук Морозова, и тот даже не замечал его присутствия за спиной Даниила теперь. Всё его внимание было направленно на товарища, который всё это время ходил на острие ножа. А старый друг об этом даже не знал. Писать надо было почаще, искать его, думал Бурах. Теперь стоит и рожи удивленные корчит, как будто до этого Данковский на его глазах рисковыми делами не занимался. Мысль, что один из самых дорогих ему людей был далеко, а он, Артемий, был рядом — пробуждало в нём что-то новое. Желание жгучее и рвущееся наружу. К примеру, сказать пару ласковых, если начинать. За многое причитается, а вот язык не повернётся. Не потому, что деньгами Морозова ему был подарен ортез. А потому, что Даниил такого жеста мог не оценить. Видел Артемий, как Даниил относился к старине Алексею Морозову. Держал на расстоянии, а затем, стоит только поддеть, тянулся. Они всё шептались, Морозов возмущенно крякал, пока Данковский уже голову поднял, пытаясь посмотреть в глаза приятелю, чтоб тот поверил ему: «не о чем сейчас беспокоиться». — Так вы, получается, на службе у Блока? — Он пригрозил нам казнью. Нам пришлось, Морозов. Думаешь, я бы по своей воле стал прихлестывать за Властями? — Нет… Конечно, нет. — Но не будем о грустном, Морозов. Ты мне хотя бы скажи, куда так спешишь? Едва нас завидел, так чуть с места не сорвался. — Куда спешу? — пожал усами человек, не зная, как бы точнее выразиться. Они покинули объятия друг друга, как завыл ещё один раз холодом зимний ветер. — Много куда. С кладбищем я уже, можно сказать, закончил. Потом, в кровать. Вставать рано, нужно будет забежать к ювелиру, к портному, сапожнику и много к кому ещё. Завтрашний вечер знаменует начало Большого бала. Вся знать, голова Столицы — будут там. — Кстати, о кладбище, — он легко мог спросить, как Морозов выбрался на кладбище в такой поздний час. Но для человека его сословия это не было проблемой. Родню и династию он свою чтил, и раз уж почтить их память собирался, он будет готов подкупить заметивших его солдат. Или начать угрожать, в чём Данковский сомневался больше всего. — Как же тебе хватило смелости здесь появиться? — Чему-то я у тебя научился всё-таки за столько лет. — И чему же? — Не склонять головы. Морозов голову таки склонил. И смотрел на Данковскую, чей гроб заперт под решёткой. Странный подбор слов, не менее странный вывод. Может, Морозов считал его воеводой и тем, кто никогда не сломается. И всё же он говорил с человеком, пробывшим целый год в трущобах под опасением быть пойманным и расстрелянным. Всё равно, Морозов на его вопрос не ответил. Даниилу не сложно спросить ещё раз. Почему ему так важно понять, что Морозов делает в ночи у могилы его матери? Потому, что лишь два человека на всём белом свете знали, где она захоронена. Только два могли придти и одарить вниманием, иль придти, лишить покоя. Только два знали, что любила она лилии. Но и Морозов их любил всегда, исшил ими плащ свой, который по сию минуту покрывал его. Лилии, где же они? Вот они были в руках Морозова, а теперь их словно не было вовсе. Даниил посмотрел себе под ноги, почти обогнул себя по оси, но головы не склонил, и услышав, что зовут его снова, глянул на друга ещё раз. Не по имени, но тихим смешком, якобы удивлённым. Уже с горечью, чем с туманом. — А ты всё без булавки. Ты её потерял? — Какой булавки? — вот уж вопрос, который он не ожидал услышать. Булавка… Было бы кому дело до этой булавки. — Той, которую ты на шею всегда прикреплял криво-косо. С рубинами, изображающую змею. Она ещё, помню, в знаке самой бесконечности саму себе сжирала. Как же ты её не помнишь? — Помню я. Просто не придал большого значения, когда потерял. Может, Морозов не знал, что он врёт. О, как Данковский расстраивался и сокрушался, что один из первых символов его взлёта по карьерной лестнице пропал невесть где. Купил когда-то на первые честно заработанные деньги, и нарадоваться не мог, что он воспрял из позора, с которым его погнали пулями прочь в метель. В первую очередь потому, что мог эту булавку выгодно продать и не жить впроголодь с самого начала, едва его счета в банках закрыли ему же на зло. Но та не прибыла с ним в Столицу и сгнила в месте, где ей нет места. Нет её уже в помине, он уверен. Были в Городе людишки, которым такая находка пришлась бы ой как по вкусу, и прогнать её через свои каналы могли с лёгкостью. Драгоценности даже у чёрта на куличках пользовались спросом. Особенно, если те были редкостью. К Каиным-то в окна никто не полезет, а вот поживиться на остатках былой гордости Бакалавра — это пожалуйста. Но да. Он не придал большого значения. Продолжил жить после того, как его образ начал разваливаться по кусочкам, начиная с рубиновой булавки. Только вот когда именно он понял, что булавки нет с собой? В тумане прибытия на Станцию? Или тогда, когда свой первый чётко очерченный день в чердачной квартирке он вложил в треснувшую копилку воспоминаний? В его голове пробоина, через которую сбежал целый кусочек жизни. Как это с ним случилось? Это ведь было не так давно. Он ведь не так стар, чтоб впадать в маразм. Никто не заметил, как Бурах вдруг ладонь просунул в букет лилий, копаясь там по причине неясной. Потом, почесал большой карман, пришитый к пузу формы хирурга. Да и с чего бы? Был ниже травы, тише воды. Когда мог — умел. Особенно в ситуациях, когда чует опасность на кончиках пальцев. — Ну что же, раз так… Что было, то прошло. Тогда позволь сделать тебе приятно перед тем, как мы разойдёмся, друг мой, — Морозов скрыл ладонь под плащом, и вдруг рубин заблестел в его пальцах. Перстень. — Прими этот скромный подарок. — Алексей… — Даня. Пожалуйста. Он столько раз отвергал подарки Морозова. Сейчас тоже откажется, и в пользу чего? Друг так долго к нему тянется, а он ведёт себя как баклан, думая, что его, ожесточённого и побитого не поймут. Может, поймут? Раз уж Бурах, недруг из всех недругов, понял его и утешал там, где ярко горят звёзды и поёт небосвод? Не стоит отказываться от протянутой руки добра. Её ведь так легко отличить от той, что ранит. Эта, белая и шёлковая, не коснётся его, чтоб вред нанести. Только возложит на ладонь серебряный перстень с рубином, и руки чёрные в своих белых замком скроет, подержит недолго. Но те, как не были мягки, не грели. Пальцы — деревянные. Ладони — маленькая тюрьма. — Алексей, сколько ты носил этот перстень с собой? — Долго. Очень долго. Признаться, как только я его купил, он день ото дня покоился у меня где-то поблизости. Чтобы, если потребуется, я подарил его тебе. Я хотел отдать его раньше, вместе с… — он сглотнул, губы поджал. Этого капюшон, увы, не скрыл. Смолчал, съел последние слова. И тут же сообразил новые, не менее откровенные: — Это символ моей дружбы. И благодарности. — Говоришь так, будто на покой собрался. — Атмосфера располагает. — Так ждал момента, чтобы мне его подарить? — Не поверишь, ждал, — Алексей выдохнул. Взглянуть бы ему в глаза. Но тот всё не снимал капюшона. Чего он боится, чьих взглядов суровых? — Может, случая больше и не представится… Вот и улыбки вновь появились. Морозов выпустил Даниила, и тот шагнул назад, разглядывая перстень у себя на ладони. Красивая, скромная огранка. Камень, естественно, самый настоящий. Редкий камень, которые не сыскать в простой лавке. Такие берут только у торговцев, путешествующих в далёкие края, там, где об Империи и нечего было слышать. У местных свои идеалы, проблемы и испытания. Может, у них нет таких войн, хоть и маловероятно. Так ли часто в других странах гражданские войны сгущаются сами собой, заставляя абсолютно разных и неподходящих для того людей заниматься преступными делами? Кто самый опасный человек на земле Империи? Тот, что форму и погоны носит? Или тот, с кем судьба по злому обошлась? Да поди разбери, разницы-то практически никакой, хоть под микроскопом сиди и разглядывай. — Вечером завтрашнего дня я буду на балу. Приходи, если найдётся на то время. До скорой встречи, друг. Морозов склонил голову, подмечая, что краткое время их встречи подошло к концу. Ему пора уходить туда, откуда он пришёл. Вся эта встреча оказалась такой спонтанной, и нужно окликнуть друга, чтобы жалко уговорить его на то, чтобы обратно принял в свой дом на ночь. Не мерзнуть же им на улице. А хотели ли Данковский с Бурахом возвращаться в казармы, спать среди голимой солдатни в тесноте и в обиде? Может, Бурах и привык к таким условиям, к тому же, ещё более худшим. Но Данковского эта перспектива не радовала. Почему же Морозов сам не пригласил его… Он теперь был ему не так рад как прежде? Не был. Даниил в ладони перстень сжал на руке всё так же вытянутой. Стоял, пока кончик лазурного плаща не скрылся за одной из садовых стен. Он никогда не был обязан его приглашать, кормить его, ухаживать. Уже и не знаешь, что тут думать. Друзья они… или два актера, которые безуспешно пытаются вспомнить старые, унылые реплики. Реплики, что раньше приносили восторг и удовольствие. Их отблеск все ещё гарцуют у него в душе и воспоминаниях. Но всё, что от них осталось в действительности — это замешательство, воткнутое в маленький перстень. Артемий подобрался к нему ближе лишь спустя некоторое время. Даниил повернул к нему голову и только тогда заметил, что он держит в крепкой, но аккуратной хватке букет белых лилий, о которых они так скоропостижно забыли. На один из лепестков, что выше всех поднимался ввысь, держался сильнее всех, упала снежинка. Даниил выдохнул, и теперь снежинка упала ему на кончик носа. Он отошёл в сторону ненамного. Так, чтобы по другую Бурах мог быть рядом и смотреть прямо на закрытую от мира живых могилу напрямую. Не как сторонний наблюдатель. А как гость. Друг. У него было целых два друга, оказавшихся у места, который Даниил считал сакральным. И всё же, серебро прожигало его ладонь слегка. Он бы надел его на палец. Такой красотой грех не красоваться, не любоваться. Но для этого придётся стянуть не менее дорогие, но всё же старые перчатки. Повременит он с перстнем. Уберет в один из карманов на форме, где совсем недавно лежала кровавая пуля. Букет измученный возложат на могилу, у самой плиты. Возможно, он порадует покойницу. Он ведь был так на неё похож. Покойная Данковская благодарностей не высказала, руки не протянула. Это хорошо. Гости уйдут, поднимая руки над головой, чтобы чётче видеть дорогу. Ни с того, ни с сего погода становилась злее с каждой секундой. Они могли остаться. Могли постоять у могилы ещё подольше. Начать обсасывать ситуацию, развернувшуюся у них на глазах. Артемию вот очень хотелось, аж губы поджимал, когда на них снова падал снег. Не от холода, но от непонимания, стоит ли вообще Данковского спрашивать, что с его другом не так. Он знает Морозова ещё меньше, чем самого Данковского. Он не может судить. Разве что спросить учтиво, в связи со сложившейся ситуацией: — Куда теперь? — Я… Не знаю. Вот это действительно ночь открытий. Даниил Данковский не знал, что ему делать и куда идти. Кажется, случайная встреча потрясла его куда сильнее, чем казалось на первый взгляд. Тут и правда было над чем подумать. И где лучше думается, как не в беседке, посреди плачущих статуй? В налетевшем снежном заслоне не отличишь эту беседку от многих других в Императорском саду. Была ли это та самая, которая ведёт в Катакомбы? В одно из начал их пути, туда, где они снова попробовали работать сообща, дабы не лечь лапками кверху от офицерской пули. Они поднимаются по маленькой лестнице и отряхивают руки, смахивают снег с волос — на жалость, секундой поразмыслил Бурах, ибо блеск снежинок красил вороньи пряди. Здесь, на полу, и не поймешь, был ли тайный ход. Мрамор-то везде один, а тонких очертаний в темноте, в отдалении от мелких садовых фонарей, не разглядеть вовсе. Но была здесь скамья. Уселись, как тогда, это точно. Вот теперь совсем другие. Как это понимать? Бурах не знал. Как и не знал, что творится сейчас с Данковским, что рассматривал внимательно серебряный перстень меж пальцев. Бурах выдохнул, и губы поджал, чтоб согреть немного. Выдавил из себя хрипло, будто сейчас снова простудится и начнёт чихать всем на нервы: — Распогодилось. — Да… — подтвердил, как факт, Даниил. Теперь воздушный шар им без надобности. Мало того, что снег не унимался, так ещё и завывать ветер стал, шурша садовыми стенами, пиная собой маленькие снежные горки и гоняя их по ветру. Какие теперь полёты? Снесёт их, и наткнуться на какую-нибудь вышку. Сами разобьются в лепёшку. Если не подорвутся вместе с шаром. Артемию кажется, что шар сам по себе очень опасен, и обжечься об него будет проще простого. — Будем ночевать на скамейке? — Артемий продолжал наблюдать за погодой, а Даниил глаз от перстня не отрывал. Пытался найти в нём ответ на трепещущий вопрос. Что это за подарок такой, если не подготовленный по случаю? Что-то будет. — Не знаю. Может, и будем. — Даниил… — Ну что такое, Артемий? — он раздраженно прыснул, выравнивая спину и смотря на своего собеседника с ярым недовольством и раздражением. Его отвлекают от дум, которые сжирают его с головой. Доброе дело. Но чем ему еще заниматься в пургу? Чем им заниматься в пургу, через которую сколько не пройдешь — придешь в никуда. — Чего ты хочешь от меня? — Хочу понять, что происходит. — Нашёл, у кого спрашивать. Будто больше твоего понимаю. — А хотелось бы? — Разговариваешь со мной, как торгаш! Раз так, мог бы продать мне виновных в нападении на солдат Блока? Или может, смог бы выкупить себя или меня от смерти на эшафоте? — на такой курьёзный вопрос Артемий лишь сурово покачал головой из стороны в сторону. Даниил тоже покачал. Только вверх вниз быстро, размахивая ладонью, чтоб от незадачливого друга отмахнуться, как от мухи. Чтоб не жужжал над ухом. — То-то же. — Будь я торгашом, то понимал бы, чего тут накалякано. Надо же им как-то по свету гонять, языки знать, наверно. А я, тц-ц, вот не знаю. Вытянул из кармашка на животе бумажку, а та — золотом светится! Всё равно, что сама из чистого золота. В темноте снегопада она светилась, что знойное полуденное солнце. Разрисована изображениями остролиста, лебедей и коней. Даниил, не соображая, подхватил бумагу на пол пути, пряча перстень обратно. Артемий даже не успел вытянуть руку полностью, сгиб локтя так и разогнулся, а пальцы застыли в неверии. Это уже заинтересовало Артемия. Так вещи хватают те, кто их либо очень жаждут, либо слишком хорошо знают и глазам своим не верят, как только видят пред собой. Пробежался глазами Данковский по бумаге, как ногами по земле. Если б мог, оставил бы на буквах прожженные следы. Курсивом.

«L'empereur lui demande de faire l'honneur de se rendre à Masquerade, ce 24 décembre de l'année 19** à la Maison des Savants à 6 heures, au nom de la Nativité du Christ, fils de notre Seigneur!»*

Артемий подсел ближе, даже не вставая. Ему самому было больно интересно, что ж такого вычитывает Данковский, бормоча себе под нос. Он практически сам на ровне с Данковским сидел и вчитывался в красиво написанные буговки, о которых он ни черта не смыслил. Даже как-то странно, не понимать языка и только сидеть, да гадать. Вот как Данковский себя чувствовал у него дома, да? Чужой город, чужие люди, чужие здания и слова. Артемий, конечно, понимает больше в Столице, чем Даниил в Городе. Но те же яйца, только в профиль. Сидел теперь Артемий с Даниилом. Щекой к щеке. У Даниила тёплая, покрасневшая щека. Снежинка ко второй щечке Даниила прикоснулась ласковым поцелуем, и тот от письма отлип, вытягивая шею: — Бал! Это приглашение на бал! Он потыкал пальцем отчаянно, почти пробивая дырку, и повернулся так быстро, что у Артемия не было даже времени осознать, что происходит. Дураком чуть не стал от удара крепкого — лбом по лбу. Охнули оба и согнулись в противоположные друг от друга стороны, потирая лбы. Один прижался грудью к спинке скамьи, другой — увалил голову себе на сгорбленные колени. Кажется, над ними кто-то посмеялся. Возможно, ветер лихой, что только сильнее развлекаться стал от представления внутри маленькой беседки. Даниил в руке пригласительное сжал, то жалобно заныло. Артемий сглотнул смех, почему-то думая, что Даниилу сейчас будет не очень смешно. Очень жаль! Э-э… Больно уж по человечески ветер хихикает над ними. Очень похож, хрипит и воздуха набирает, словно холод лёгкие раздирает. Бурах ладонь с морды убрал и медленно повернулся всем телом, чтобы понять, откуда так подло над ними насмехаются. Если какой-нибудь забродивший любитель садовых красот, не побоявшийся холода, то он ему устроит. По крайней мере, пригрозит кулаком хорошенько, чтоб драпал куда подальше. Но чем сильнее он сгибает спину, тем быстрее понимает, что то смеялся не ветер и не кто либо ещё. Это Даниил ладонью рот сжимал, не замечая, как кончик его вылез наружу и ямочками лицо покрасневшее красил. Даниил его заметил чуть погодя, приоткрывая заискрившиеся глаза. Ловким взмахом пальца вытер у себя кое-что под носом, чтоб совсем не выглядеть безобразно. Голову повернул только слегка, теперь чувствуя, что дыхание чужое, в пар горячий обращённый, касался его лица. — Вот те раз… Что тут еще сказать? Ситуация патовая. И как теперь назад отодвинуться? Раньше-то он с радостью мог бы, только дай волю. Сейчас что-то поменялось? Возможно. Возможно, что его тянуло чуть вперед, а может, что мороз злой приморозил его к скамьи за руки и ноги. Теперь не отскачет, не встанет и не отойдёт прочь, как раньше. Вот Даниил, в отличии от него, мог. У него руки не примерзли, приглашение держали. Могли Артемия и отпихнуть. Но и те застыли, что у статуи скорбящей женщины, слёзно на них смотревшей. Даже она не могла из разъединить, руки на груди сомкнула, молясь за их пропащие, грешные души. — Даниил… — Да? — а учёный то, кажись, слегка отупел. Головку простудил. Артемий от мысли шальной кончиком рта дёрнул в ухмылке. — Что-о-мм… — Артемий звучал не шибко умнее. Все равно, что нутро выпустил наружу после долгой ночной попойки, такой же отвратительный звук. Хоть бы рта не открывал, не так стыдно было. Чёрт знает, по какой причине у него так лихо щеки горят. — Да-а?.. — не унимался. Ой, как интересно! Что же ему скажет ошалевший собеседник, который разучился разговаривать за секунду? Может, потребует наконец перестать пялиться друг на друга словно бараны? Наверно, нет. Наверно, предложит встать со скамьи и наконец пойти на поиски ночлега, всё равно что бродяги без единого гроша. Недалеко от правды… Или попросит, чтобы придвинулся ближе, ещё чуть-чуть. Согреть стонущие конечности людским теплом. — Что… Что в приглашении-то? Ты-то всё понял, а я как дурак… — А! Приглашение! — открыл рот Даниил шире тут же, лицо красивое вытягивая. Ему пришлось приложить много усилий, чтобы оторваться от испытывающих глазищ и вчитаться в курсив ещё раз. Пару раз покрутил головой, это точно. Помассировал виски, глаза щуря. — Приглашение… Что это было? Что-то новое. Что-то чужое, дикое, но высокое. Чудесное. Чудесное, мимолетное чувство, ровно что мгновение. Можно будет ли его вернуть? Оно ведь вернётся. Даниил не знает. Но Артемий — чувствует. Смахивает со спинки скамьи снег вновь, чтоб руки занять. А те снова лона бытия почти коснулись, как год назад — в нутре Городском. В Столице из стали и шестерёнок его чутье, понимание всего сущего, жестоко притупилось. Прогресс придавил, подавил. Но всё равно наружу пробивается, как твирь чёрная корешками тянется, желает быть услышанной. Вот и у Артемия чувство заставляло зуд просыпаться у него на груди. От того, что, возможно, он ещё может достигнуть своей цели. Что если он постарается, Даниил потеплеет достаточно для того, чтобы перенаправить его в Город без потуг, только с бедами здешними бы управиться. Взять, вероломно украсть и утащить туда, где живые кошмары ожидают Данковского, разинув пасть… Туда, где ему нет места и никто его не ждёт… Артемий и раньше ждал его готовности, да так сопротивлялся, но сам уж был готов сдаться, постараться вершить судьбу Города единолично… Судьба сама воспротивилась. По-старинке если, то Артемий бы ждать не стал, пока Даниил оттает. Но теперь он ждёт не только его готовности, будто был он мясом в печи, жёстким и сухим. Он жаждал его согласия. Он желал знать, захочет ли Даниил уехать спасать Город. Найдётся ли повод, будет ли причина? Артемий-то её не знает, не ведает. Но, снова, как и раньше — чувствует. Страшное, трепещущее… Прекрасное чувство. — Приглашение само по себе ни о чем не говорит. Ни имени, кого приглашают, ни фамилии. Только время, место, да Императорская печать и подпись Властей, — глаза сами собой закатились. Какой абсурд. — Всё равно, что призрака на пиршество звать. Так… И каким образом оно у тебя оказалось? — Даниил смотрел на него искоса. Свернул приглашение, но куда более аккуратно, словно оно действительно было золотое и от одного лишнего движения расплавится, растечется по пальцам. — Выпало из того букетика, который твой друг обронил. А я подобрал. — Так что ты сразу не сказал! — Даниил резко встал, поворачиваясь к Артемию лицом. Он показал на приглашение на ладонью Бураху так, словно тот действительно был дураком и фундаментальных вещей от слова совсем не понимал. — Неудивительно, что приглашение адресовано не пойми кому! Если его фамилия хоть где-то засветится… Артемий, мы должны его вернуть. Немедля. Без этой бумаги никого никуда не пустят. — По такой метели? — подмечать Артемий не стал, но Даниил, похоже, знал как вся эта кутерьма работает. Стоит поверить ему на слово. Без приглашения бедный Морозов на бал не попадет и сможет только в сосульку превращаться за окнами большого праздника. Внезапная, мелкая улыбка заставила Данковского озадаченно приподнять бровь. — А Катакомбы что? — Да если-б они только вели сразу куда надо по щелчку пальца, я бы уже помчался… — Угу. Прямо в ванную комнату. Даниил убрал приглашение куда подальше, чтоб от снега не намокло, и обнял себя за плечи, поглаживая активно. Становилось всё холоднее, всё хуже. Даже беседка их не укрывала от снега, так ветер выл! Заносило всё внутрь, и вот уже чёрный мех на воротнике, волосы Данковского снова снежинками покрыты. Тогда Артемий сам встал со скамьи, подошёл к другу. Не отдавая себе отчета, парой взмахов костяшками по меху смахнул тонкий снежный слой. Сначала с одного плеча, потом с другого. Даниил замер, аж дрожь пропала. Но быстро та вернулась, когда Артемий шагнул назад, едва с делом коротким покончил. Выдохнул, вздрогнув, вдруг узнав, что какое-то время и вовсе не дышал. — Сейчас окочуришься. — Знаю. Нужно уходить отсюда. Снимем квартирку, может, комнатушку на ночь где-нибудь неподалеку. А уж утром наведаемся куда надо. К Морозову. И к Блоку, — о Блоке думать совершенно не хотелось. Вернуться с пустыми руками в логово льва. Блок, прощаясь с ними, говорил о награде. Нет никакого сомнения, что он говорил о их жизнях, о помиловании или простой отсрочке. Что же, теперь им прямиком на плаху летать стремглав? — На какие шиши нам тут квартиру снимать? — Артемий засмеялся, удивившись такому предложению. Щас как возьмут, да продадут последнее исподнее, чтоб было где переночевать. Артемий руки по бокам расставил, начав ходить из стороны в сторону. — Даже в Круге Графита за просто так только дулю в морду сунут, сам знаешь. Ну, Морозов, удружил. Мог бы и пригласить еще раз для приличия! — Ну, Артемий… — Вот не надо! Не надо! Даниил, — Артемий вновь ближе оказался, рванув к нему. Ладони возложил на дрожащие слегка плечи. — Я ведь не о себе волнуюсь. Я найду себе место. Хоть в отстойнике на мешках спать буду, и хуже бывало. А ты… Ты — друг Морозова. При чём, давний. Не тебе на сквозящем полу вертеться. — Быстро ты забыл, что и мне пришлось когда-то спать там, где едва голова ладно ложилась, — Даниилу в принципе стало лишь мимолетными секундами казаться, что для Артемия его опыт Города мог быть менее значимым. Словно он недостаточно настрадался. — И тебе так хочется вернуться в это чудесное время? Когда сон сном не был? — Нет. Поэтому я предлагаю… Алый блеск перстня в чёрных перчатках подействовал на него, как красная тряпка на быка. Сего выражения Бурах не любил никогда, но какое же оно было правдивое сейчас. Он быстро накрыл чужую ладонь своей, а затем — скрепил второй. Закрыл от холода, сомнительного предложения и возможной утраты, большой утраты. Артемию и говорить ничего не нужно было. Он отказывался всем своим существом. Крепкие, но согнутые в просьбе плечи. Опущенная голова, но уверенный, серьезный взгляд. Крепкая, жесткая, тёплая хватка. Он не отпустит, пока не решит, что Данковский всё хорошо обдумал. Морозов не предложил ни ночлега, ни доброй дружеской беседы, от которой не сводило бы кишки. Но он предложил этот скромный перстень. И Даниил взял его. Готов он так легко отказаться от такого подарка? Продать за скромную еду и не особо комфортную ночь? Судя по опущенному подбородку и дрожащим ресницам, с пудрой снежной — нет. Артемий оглянулся, преимущественно у себя под ногами. Он отпустил Даниила. Показал палец вверх, мол, обожди и лишний раз своими побрякушками не свети. Стал бродить по беседке, и самое интересное, что ногами стал смешно водить по мрамору. Гонял снег, словно искал что-то. Вынюхивал выход из этой курьёзной ситуации. Даниил снова взялся плечи свои согревать, но вот он уже и перстень вновь спрятал, и духом слегка воспрял. Лишь потому, что поведение Артемия его забавляло. — Что ты задумал? — Вспомнил единственное место в целой Столице, где можно хоть как-то отогреться, чтобы тебе никто не успел засунуть сапог в задницу, — со слов Артемия Даниил прыснул, наблюдая, как он старательно искал ход. Тогда он облегчил его ношу. Сам подобрался, смахнул ладонью навалившийся снег. Схватился за концы плиты, приподнимая. Артемий помог ему поднять плиту, и на том его помощь закончилась. Даниил достал отмычку из карманов, начав искусно ей орудовать. Стоило заранее отметить, что он приготовился к выходке за пределы Академии. Научен не самым сладким и милым учителем в виде Города — всегда быть ко всему готовым. Даниил отворил дверцу, тогда изнутри слышен был гул Катакомб. Даниил вытянул руку вперед, как бы приглашая сделать первый шаг. — После вас, достопочтенный кавалер. — У вас широкая душа, Данковский! Смешные они, эти доктора. Стоят на четвереньках посередине красивенькой беседки, пока бушует метель. Сегодня им повезло, они могут скрыться от снега в относительном тепле, сырости и вони Катакомб. Кому-то повезло определенно меньше. Например, замерзшим насмерть лилиям на могиле женщины, которую, по сути своей, никто так и не навестил. У её могилы всегда происходили распри, сколько она тут стоит, в лабиринте. Первая ссора была совершенно безмолвна. Помнит могильный, холодный камень лишь то, как плакали в сжатых ладонях чёрные перчатки, снятые с покойницы незадолго до погребения. Как почти что плакал сын. Суровое лицо супруга, которое закрыл собою туман зимний, не менее кусачий. Больше никому нет до нее дела. Её останки покроет снег, ветер — сотрёт имя по камню и высечет новое, никому неизвестное. Судьба, о которой нельзя было и мечтать. Маленький тайный вход захлопнулся, и вместе с ним — очи женщины несчастной, из камня холодного воссозданные. …Если Данковского когда нибудь в обозримом будущем спросят, что лучше: замерзнуть насмерть или стоять посреди сырых канализационных стоков, слава всем святым, что не по колено в отходах, он бы ответил, что лучше бы сидел и не рыпался. Конечно, к нему слова «сидеть и не рыпаться» не имели никакого прямого отношения. Не могло быть такого, чтобы он мог спокойно восседать, когда ещё можно было что-то сделать, доказать или опровергнуть. Даже сейчас он доказывал, что вонь, окружившая их сразу после пребывания в Катакомбах, совсем ему не претила. Это же всё канализации, чего они могли ожидать? Они уже спустились по лестнице и практически вернулись в место, откуда начинали. Удивительным образом ядреные зелёные цвета смешивались с прозрачно-голубым. Были даже отблески золотого, от фонарей, расставленных по каменным стенам. Их окружал тёплый отблеск рождённого газом огня. На пару с хладом сточных вод. И чего-то ещё, более отвратного и холодного. По запаху не скажешь точно, несло ли гнилью от трупов крыс неподалёку, что они перешагнули по пути, или чего по-побольше. Такого, что так просто не перешагнуть. Последнее время их только окружает вонь, гадости, гниль. Когда было так, что оставшись наедине с Артемием, ни один из них не был измазан в крови и грязи, или они не стояли посреди разрухи, не сидели в окружении трупов и не говорили о делах неотложных? Мало. Мало они были в комфортной среде, и мало говорили о том, что их тревожит. Два таких события было на их памяти: когда Даниил принёс Артемию ортез, и когда Артемий выслушивал несвязанные друг с другом признания Даниила высоко над землёй. Кстати, об ортезе. Даниил поглядел на Артемия, что не постеснялся упереться боком в стенку, прикрывая глаза. Ему было совсем не жалко, если военная форма изгваздается в пыли и липком смраде здешних стен. Кажется, он устал. Бедняга зевнул в согнутый локоть и помял губы, надеясь разогнать сонливость. Негде им сейчас прилечь. Дрянное местечко. Но, хотя бы снег не падает. И всё же, может это не сон скосил Артемия резко? Он-то здоровой стороной тела упёрся в стенку, никак не той, где он ногу больную слегка подогнул. Чтобы напряжение от веса тела уменьшить. Даниил подошёл поближе, распуская руки на груди. Он начинал понемногу оттаивать, вместе со снегом на плечах. Артемий тоже был весь снежный, если присмотреться. Просто тот значения особого тому не придавал. Словно ему было в общем-то всё равно. Хоть в снежного бугая-монстра мог превратиться, разницы не будет. — Как твоя нога? Даниил спросил. Вода с потолка капнула вниз в водосток. Артемий хихикнул гаденько. Если б только Даниил сказал что-то смешное, он бы так лицо не вытянул. Стоит уже привыкнуть, не удивляться так. Иначе лицо его станет как у страуса. — Что такое? — Ты уже спрашивал. В этом месте точно. — Похоже, что у тебя дежавю, — Даниил подошёл поближе, потирая ладони, скрещивая свои пальцы друг с другом, хорошенько растирая. Черная кожа мало спасала от холода, и в Катакомбах явно не теплее, чем снаружи. Здесь сыро и вязко. Пробирает до костей. — А-а… Неважно, — Артемий отмахнулся, словно позабыв резко то, что ляпнул невпопад. — Нормально у меня всё с ногой. Не переживай. — Поэтому ты опираешься об стенку, как убогий? — «Убогий»? — Артемий аж опешил. Вот так названьице. Это ж постараться надо такое выплеснуть. Но Данковского его же слова не слишком шокировали. Похоже, он считал себя абсолютно правым в этом вопросе. — Тот, который обделен либо телом, либо умом. Что это ты так глаза на меня пучишь? — Звучит… странно. — Да, ты прав. Во времена, когда любую конечность можно заменить протезом, это действительно звучит странно. — Нет, я совсем о другом. То есть, раз не свезло с головой или, допустим, руку на предприятии отхреначило, так ты теперь убогий? Никак иначе? — В Столице — никак. Не понимаю, что тебя так удивило. Разве в Городе об этом понятии бытуют другие мнения? Да и в армии ты служил, а там, как мне кажется, людей чем только не называют… Артемий Даниилу ответить толком не успел, как уже потерял его из виду. Стоило только моргнуть, и доброго собеседника уже нет рядом. Впереди не видать, сзади нет, налево и направо он не пошёл, слышал бы удары каблучков. На потолок, конечно, он бы даже с большим желанием не залез. Он на месте поёрзал, и хотел уж встать ровнее на своих двоих, чтобы пройтись и поискать. Умел его… друг пропадать там, где ожидаешь этого меньше всего. Это был в принципе человек сюрприз. Сюрприз! Что-то щелкнуло внизу, и голос, слегка раздраженный, подсказал ему, где находится друг-потеряшка: — Не шевелись. Даниил Данковский, Бакалавр медицинских наук, научное светило… упёрся коленом в земле под ним, склонив голову. Он просто-напросто копался в ортезе, в этом чудном механизме, о котором Артемий не смыслил ни шиша. Настолько Данковский был знаток, что не отрывался ни на секунду от его пропащей ноги. Артемий вновь упёрся в склизкую стенку, но в этот раз — спиной. Чтобы смотреть на Данковского сверху вниз. Это новый, удивительный опыт. Когда он мог подумать, что Данковский встанет перед ним на колени и склонит голову, даже если просто для того, чтобы помочь с механизмом. Его никто не просил и не заставлял. Сам подобрался, сам присел и начал копошиться знающими пальцами. Под ложечкой засосало от этого странного вида. Его этот вид не должен трогать в принципе. Да вот смотришь, как плечи эти в работе шевелятся, как волосы, порядком немытые, закрутились и спутались. Стоит их развязать аккуратными витками, пальцы в них запустить. А вот желание-то странное, диковатое. Может даже отвратительное. Данковский такого отношения, как к собачке, не заслуживал. На воздушном шаре Артемия вдруг коснулись давно забытые подростковые чувства, когда чувствуешь, что обрубленные восемь лет назад крылья снова раскрылись небу навстречу. А тут его к земле тянет паскудно. С грязью смешаться. Из всех мест в Столице, в которых они побывали, только в зловонных, сырых и холодных Катакомбах к нему пришло озарение. Маленькая истина. Называйте как угодно, сути не меняет. А суть у всего одна — сожрали его. С потрохами. — Не семени. — Да как? Что мне, столбом встать? — Можешь и столбом. Всяко проще будет. Судя по не очень радостному тону, Данковскому придётся попотеть над ортезом. Явно с ним что-то могло случиться за эти два дня активных манипуляций. Казалось бы, ему должно было становиться только лучше с каждым днём… Но это чудо техники только и делало, что изнашивалось. Совсем не приспособленное для активностей опаснее похода в лавку за бутылкой молока. А все из-за того громилы, который ему коленную чашечку в кашицу раскрошил. Повезло, что ходить ещё в состоянии и есть возможность восстановиться. Только судя по насупленным бровям снизу, удачи у него с того дня поубавилось на треть. Приподнял Даниил штанину его до коленки, и воть что-то щёлкало, что-то крутилось, стягивалось у него на мясе и костях. Артемий щёку закусил, чувствуя, как стержни прокручиваются внутри. Больно, что тут говорить. За болью, заложившей уши, ничего практически не слышно. А Данковскому, которого думы от остального мира отрезали, тем более не помогали. — Двинь-ка ногой. — Что…? — Двигай. Вперёд, назад. Ну же! Он и двинул. И очень быстро пожалел об этом. На всю канализацию не закричал, но за колено занывшее двумя руками схватился, сгорбившись. На боль, что его прошибла, намекала лишь испарина, выступившая на лбу, и стиснутые в тонкую полоску губы. — Dispeream…* — Опять у тебя плита замест лица. — Тебе лучше присесть. Ортез мало того, что износился, так ещё замёрз. Снег попал в стержни. Артемий попробовал согнуть колени, настолько осторожно, насколько умел. Не без ощущения, что сталь вгрызается ему в плоть, что холодный нож. Ранее таких острых болей он не ощущал. Что сейчас могло так кардинально поменяться? Присел он ровно на зад, вытянув ноги вперёд, чтобы не напрягались. Руки положил себе на бёдра и вздохнул, воображая, что же будет с ними дальше, если дела с его ногой пойдут так же худо. Если не худее. — Говно твой ортез, — выплюнул Бурах, прикрывая глаза. Что было на душе, то и сказал. Старый Данковский бы перья распустил и подумал, что с ним хотят повздорить. Но сейчас он даже не спорит. Право слово, о чём тут спорить, если правда в глаза тычется? Ортез действительно отслужил не лучшим образом. Но и перегрузок таких он должен был терпеть. Даниил покачал головой, мол, согласен, но язык за зубами попридержи. Так бы могли всё в конец отрезать, и ходил бы с палкой до конца дней своих. Артемий выдохнул, наполняя лёгкие лёгким зловонием: — И что теперь? — Теперь тебе нужен отдых. — Нет… Что со мной будет теперь? — Всё будет хорошо, Артемий. Я выберусь, — он до сих пор стоял на одном колене. Смотрел на него, поражённого недугом больной ноги, словно рыцарь. Меча на поясе и короны на башке не хватало. — Отмычкой здесь не поработаешь, механизм куда более тонкий, чем у дверных замков. Иголок у нас нет. Подыщу инструменты, которые смогут раздробить кусочки льда в шестерёнках. Разогрею маслом, подкручу зажимы. Помню одну лавочку, задолжали мне там кое-что с год тому назад. Заодно, быть может, отдам Морозову его приглашение, еду нам раздобуду. Не дело это, одной малиной себя мучить… А ты пока посидишь здесь и наберёшься сил. — У тебя всё звучит так складно. Просто даже, — после паузы небольшой, в которой он собирал слова Данковского в одну картину, он медленно раскрыл глаза. Поднял подбородок на грудь упавший. — И что значит «выберусь, подыщу»? Ты что это, наружу выбираться собрался? — А как иначе? Рано или поздно нам всё равно придётся отсюда выбираться. А с твоей ногой далеко мы не уйдём. — Сейчас попрёшься, что ли? Один? Сдурел, учёный? — Артемий собрал все свои силы, чтобы казаться сильнее и мощнее человека, что мог свободно ходить на своих двоих. Сильнее человека, что не походил на убогого. — Раньше я в одиночку как-то справлялся. — Но и раньше на солдатню охоту по ночам не вели! И ты формой не светил, если память мне не изменяет! — Артемий уткнулся затылком в стенку, и таким образом смог позволить себе маленькую роскошь: заглянуть Даниилу в глаза. Попытаться найти там ответы на свои вопросы. Задавал он их много, и не на все Даниил отвечал с большой охотой. Больший вопрос, который от размеров своих из глотки не вылезет никак, звучал довольно просто: Почему Бакалавр в очередной раз спасает Гаруспика? — Даниил… Всё будет утром. Я не разваливаюсь на части, чтоб ты сейчас бежал хрен пойми куда за очередными чудесами, которые меня починят. Вздремни. Сам едва на ногах стоишь. Я покараулю. — Никогда не думал, что опущусь до такого… — Всё бывает в первый раз. До чего их жизнь довела? Трагикомедия, скажите. Очень похоже, хороший жанр для двух персонажей, не знающих, где их место в мире. Возможно, сейчас их самое правильное место на холодном камне, у смердящих вод и бега крыс где-то неподалёку. Конечно, скоро им придётся встать и пойти своей дорогой туда, куда их зовёт долг. То ли к Блоку отчитываться о том, что ничего не нашли, значит шанс свой на спасение проворонили. То ли к Морозову ползти на коленках, отдавать приглашение да оправдываться, что не воровали, это так случайно получилось, что приглашение было запрятано у дворняги в куртке. Ох… Что же с ними сталось… Теперь нужно постоянно кому-то что-то доказывать, оправдываться, показывать, что они имеют право на существование и быть такими, какие они есть. Непруха… Не хотелось Даниилу упираться затылком в мокрую от сырости стену, хоть у самого голова была не шибко чистой. Потому сел он ровно рядышком с Артемием, приподняв одно колено и возложив на него локоть. Так они и сидели, вслушиваясь в поток нечистот, падающий сверху чудным водопадом из решётки. Как билось об бортики то, что не тонет, и как крысы плескались, падая всей тушкой. Забавная картина такая — она родилась в уставшем уме Данковского, взглядом стену протирающего. Он упорно делал вид, что спать ему совершенно не хотелось. Воображал, что сейчас вот посидит, отдохнёт, и пойдёт спасать то, что ещё можно спасти. Он ведь недостаточно наспасался за всю жизнь. Сколько раз спасал… Всё равно, что губил, посудим так. Дурные мысли находят на него в этом месте. Заставляют его терять бдительность. Глазами хлопать, в возмущении щёки надувать, чтоб уж точно не уснул! Эх… Какие только перина его голова не ощущала на своей памяти. Всё теплые, мягкие, нежные. Обволакивали его голову объятиями почти материнскими. Сон за то любить стоило, а он им пренебрегал. Вот как сейчас. Конечно, плечо Бурахово не перина, не мягкое и не нежное уж точно. Но очень уж тёплое. Висок расслабляется набухший постепенно, и уже камни, выступающие из стенки слегка побитые, стали двойников приобретать. Пока совсем из виду напрочь не исчезли, уступая кромешной темноте. Голова Даниила Данковского упала на плечо Артемия Бураха, слово шея его была свита из тонких лоскутов и сшита белыми нитками, что на спине разошлись так некстати, припуская его гордо поднятую голову. Кажется, картинка знакомая. Все её знают, все её когда-то видели. Жаль, тут не песочница, а сточная канава. И окружали их не стеклянные садовые стенки, а каменные подземные коридоры. Одна радость — рядом не лежала проклятая пророчица всего вся, знающая всё о всех, но не разумеющая о том, из чего была соткана её святая плоть. Здесь только они вдвоем. Не хватает для полноты картины шконки под задницами и шифера сверху, чтоб хоть чем-то прикрыться. Гордо опущенной на плечо голове впору отдохнуть. Грубые, грязные пальцы, прижавшие за холодное плечо ближе к горячему телу, об этом позаботятся. …А здесь спокойно. Никаких тебе неоправданных ожиданий, блуждающих теней. Никаких бурных чувств, проснувшихся, словно заснувший ранее вулкан. В темноте приобретаешь небывалую стойкость, о которой только можно мечтать. Тишину, о которой можно только воображать. Хоть и здесь были случайные гости, сновидения. Своего рода чудища, порождения пережитых дней. Как так вышло, что спокойнее всего сталось здесь, в месте совсем не созданном для спокойствия? Ведь тут блуждает что-то ужасное, страшное. По сути и не скажешь, но запашок отвратительный. Снова мертвечина. Казалось, чему тут удивляться. Столько времени было проведено рядом с трупами сегодня, может, запах впитался в кожу и преследует даже в колыбели сна. Люди любят говорить, что во снах они находят себя, свое будущее или открывают заново прошлое. Во сне можно найти Внутренний Покой. Все знают, видят его совершенно по разному. Не хочется покидать сон. Но так ведь думают только те, кто готов сдаться. Готов ли сдаться сновидящий сейчас? Странный вопрос. Разве можно сдаться, если даже не начинал бороться? Весь этот год, этот бурный месяц — за что была эта маленькая борьба? Просто за то, чтобы быть… Ни тебе великих побед, ни хватания звёзд с неба. Нахватался, хватит. Грустное существование, что привело ко сну в подземье на голом камне. В компании человека, которому табличку на шею не повесить, не обозвать статусом никаким. Соперник, коллега, товарищ по несчастью — друг, одним словом. Слово-то широкое, в него поместится еще с дюжину смыслов. Когда же друзья так погружались в нутро, ласково касаясь тела, словно оно было храмом сакральным, ярче Церкви, стоявшей на холме Изумрудного квартала? Никогда такого не было… Ни с близнецами-забулдыгами, ни с сыном древней купеческой династии. А ведь все друзьями его звались, кто-то даже понастырнее был. Сонно в нём бурлит знание чужого тела — крепкого, грубого. Но всё же юношеского. Костяшки, обтянутые бинтами, сбиты в кровь. Они массируют твою челюсть. В прямом смысле этого слова. Тело, грязное и кровавое, запарилось после тяжелой работы. Имени тела этого припомнить никак нельзя. Не представилось. Лицо, видать от крови и хмеля пьяное, забылось спустя столько лет. Людей бить действительно тяжело, устать можно. Расслабиться положено, смыть с себя запах пыли подвальной. С плеч широких лозами сползают подтяжки. Они становятся крепкой опорой на этот вечер. Вечер, полный крови, грязи, пота… Стонов, сладких стонов. Только чьих? Вопрос. Чем больше пространства заполняют голоса томные, тем лучше образуется пространство маленькое и безопасное. Никакой ужас во мраке сюда не проскочет. Ничто не пройдёт мимо, не увидев, как же им было хорошо. Как кровавые руки гладят плечи, как плечи широкие сгибаются, чтобы собраться в крепость. Как из темноты сознания раскрываются губы, целуют в воспаленный лоб. Губы-то шершавые, щетина кожу морщинистую колит. Шепчут на языке, далёким от витиевато-романских семейств. А что шепчут — непонятно. Может, ласкают. Может, проклятия насылают. А статься может так, что всего-навсего зовут, просят голову вверх поднять ещё раз. Посмотри, и тогда всё поймёшь. Скажешь, что ужас наводит вид, открывшийся перед тобой, едва голову поднял? Наводит. Но не от того, что чудовищны были светлые очи, не от того, что рожа худая и острая напоминала о днях голодных. Ох, страшно было. Страшно, что отпустит. Страшно, что едва он рот откроет, чтобы застонать кукушкой самую чистую истину из всех истин, ещё один, последний раз, — кровавые руки его отпустят. Дадут упасть туда, где ему самое место. В вони мертвецкой, в компании людей, по несчастью ставших ему родными… Последние сны были связаны с Городом — но впредь оборвались. Теперь сны похуже пришли на порог разума, даже не постучавшись. Сны-перевёртыши. Во сне всё становится на несколько уровней глубже, тяжелее. А сон не у всех бывает крепким. Вот у некоторых он слабый, чуть что — и глаза начнут раскрываться с мелкой болью, шелушась. От застывших камушков, похожие на затвердевшие капельки слёз, могли избавить только малость дрожащие от холода пальцы. Холод реальности, в которой он оказался, ворвался в его тёплый, влажный сон. Странный сон. Счастье, если со временем он забудется. Слишком много он говорил о том, о чём даже думать не хватало смелости. От того больно было неимоверно. Ведь всегда считал, что он человек вполне себе смелый. Достаточно смелый, чтобы поступиться моралью людей и законами небес. Снова здесь, в Катакомбах. Кажется, во сне он пробыл всего ничего. Дай Бог пару минут, и нечего даже удивляться. Как заснуть предлагаете на камнях? Хотя, может, у него всё тело и ныло. Значит, кровь в жилах успела застыть и проспал он прилично. Достаточно, чтобы услышать рядом с собой храп приглушенный. Обернись, перед тобой теперь будет сидеть Артемий, уткнувшись подбородком в грудь. Он раскинул руки во все стороны, слышно его было плохо. Он не возложил свою голову на Данковского, не раскинул расслабленно руки. Он не отдыхал. Даже в самом уязвимом состоянии из возможных строил из себя героя. И ради кого? Если он действительно проспал несколько часов, то нужно было выбираться наружу. Бурах надеялся, что они выйдут утром, но Даниил не мог позволить себе такой роскоши. Или тот думал, что ортез чудесным образом оттает и придёт в идеальный вид за одну ночь? Уже который день они ходят с пустыми карманами. С самого вечера, когда в чердачную квартиру вломились офицеры с пушками наперевес. Даниил мог вернуться туда и попытаться отыскать заначку. А мог, не надеясь на «честных» соседей из Круга Графита, пройтись по одной лавочке призраком, пока не рассвело. Как он говорил, ему были кое-что должны. А точнее, хозяин этой самой лавчонки. Ещё он мог отдать перстень, и за него он получил бы куда больше, чем горсть инструментов. Но жаба душит. Даже две. У первой, метафоричной, имени не было в помине, вторую звали Артемием. Герою придётся полежать здесь недолго. Жалко только, что он не может предложить ему ничего, что могло скрасить его сон. Ни мягкой подушки, ни тёплых объятий. Подушки у него попросту не было, а объятия его оставляют холодок на коже. Всё, что он может предложить — это скорое возвращение ещё до того, как он посмеет проснуться. Пусть спит, пусть… Чего тут бояться, в этих безлюдных Катакомбах? Пора вставать. В какой по счёту раз Даниил брал со стен свисающие лампы и пробирался по одному и тому же маршруту до Круга Графита? Кажется, он знает этот путь до самой маленькой песчинки, знает, в каком месте растёт больше всего болотного мха и где лучше ходить пошире, чтобы не раздавить стухшей тушке лапу. Он знает этот лабиринт лучше, чем тот, где похоронена родная мать. Как так, если значение он имел в его жизни минимальное? Может, и не такое уж минимальное. Он ведь знал, как дойти до решеток подземной тюрьмы, помнил несколько потайных ходов, которые выводили в совершенно противоположные части Столицы. Обычный человек тут бы давно затерялся и, споткнувшись, захлебнулся. А он понимал, куда путь держит. На что ему это знание? Откуда ему взяться в голове, если даже эпизоды юности он вспоминает с натяжкой, а прибытие домой после Города-на-Горхоне всё равно в дымке? Пора ему уже задуматься и найти подсказки к ответу. Слишком долго оттягивал, слишком часто его отрывали от мыслей глубоких. Похоже, последний год его жизнью жил совершенно другой человек. Другая личность, другая полярность набухшего мозга. Его самые чёткие, самые свежие воспоминания — это осень, проведенная в Круге Графита. Он тогда проснулся, и вот он уже старый добрый Даниил Данковский. Без револьвера. Без статуса. Без средств к существованию. Хотя бы тогда у него была кровать. Он уже начинал скучать по гречке, которую он так возненавидел и каждое серое утро не плевался ей в потолок. Скоро станет губы облизывать от мысли о гречке. — Думай… Думай… Голод должен мешать думать. Но бурление пустого желудка все сильнее посылала его в чертоги разума, заваленные пустотой, как переполненными бесполезным барахлом мебелью. Первое, что он помнит, ступив на столичные земли — это голод. Жуткий, сверлящий голод посреди живота. Он ведь пил, но не ел перед тем, как отбыть. Не чувствовал, что ему это нужно. После чувство голода только закрепилось, когда стёртые в кровь ноги пару шагов совершить не успели, а они уже всеми силами упираются в твёрдый камень, пока под руки тащили. Говоря о всех оставшихся силах, то мало их было. Упорство быстро превратилось в поклонение. Может, будь у него мушкет, он бы еще постарался отстреляться от мужчин в погонах. Погоны… Разве Армия была в Городе уже тогда? Скрутило Даниила вдруг от того, что голод прошиб. Он всё никак к чувству этому привыкнуть толком не может, сколько себя не убеждай, что поднаторел и теперь желудок его может питаться потоками воздуха целых три дня. Какой там! Он вздыхает и ставит лампу на землю, затем упёрся ладонью в стенку, чтобы придти в себя. Второй схватился за живот, всей рукой себя обхватил. Глупостью было не стырить что-нибудь из старого дома прошлого — но только он подумать о еде оттуда, сразу же тлен на языке образуется толстым слоем. Один Артемий умный здесь был, хоть малину прихватил, задобрив ненавистный организм. Даниил право не знает, что хуже. Его больные фантазии и ассоциации, или упорное нежелание есть там, где он с лёгкостью мог когда-то отбросить концы. Не хотел давать слабину, даже если повода не привиделось. Чтоб удар не нанесли в самое уязвимое место. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Даниил мышью не был. А чем пострашнее, извилистее, умнее. Вот и готов был хоть самого себя сожрать со страху. Лишь бы не отведать той трапезы, которая могла стать его последней. Сучья гречка. — Ешьте, Данковский. Вас с голодухи крутит. Инспекции нет никакой выгодны с того, что вы вывалите на стол все свои внутренности лишь из вредности. Данковский молчал. Его отчитывали, как щенка. Как виновника какой-то страшной трагедии, о которой он ни слухом, ни духом. Не мог ответить тогда. Не может ответить и сейчас, ибо собеседника как такового нет. Он стоял, всё так же упираясь вытянутой рукой в холодный камень, подмечая поплывшим взглядом, что ладонь у него двоится, и от неё шёл тёмный, размашистый след, будто только что свежую кровь пустили и размазали по стенке… — Вы опасный человек. Чудом избежали смерти. От казни Вас, к сожалению, мало что спасёт. Он как слепой. Не видит ни хрена, и всё равно, дурак, слушает. Заупокойные насмешки, голову давящие до первого хруста черепушки. Он же правильную дорогу держит, так ведь? Тот самый поворот, который приведёт его куда нужно… Или другой? У которого камни отсвечивали златом? Не-ет… Или кровавой рекой? Идиот ты, Бакалавр Данковский. Иди, да и разберись уже наконец! Когда было, чтоб ты не шёл и не разбирался? Никогда! — Вам известна цель допроса? — Казнь, конечно. Моя казнь. Что же ещё. — Казнь — следствие, к которому закономерно приходят после допроса уголовных преступников. — Я не преступник. — Хуже. Вы изменник. В руке все так же искрилась лампа, отгоняя прочь крадущиеся тени. Их только сейчас не хватало. Своей, тяжелой, достаточно! Темнота сгущалась вокруг, и даже отблески вод, чей узор танцевал сверху, не помогали Данковскому дойти до тайного хода Круга Графита в спокойствии. Ощущение неприятное: за ним кто-то следит. Кто-то крадётся. Это всего лишь паранойя могла быть, ничем с реальностью несвязанная. Не первый раз преследовало его в Катакомбах мысль да чувство, что у этих старых стен, держащих на себе большой город, не меньше глаз чем у древней Степи. Взор Степи не давит, не прижимает. Наблюдательные подземные коридоры ведут слежку. Чтобы чуть что оступился — поймать. И сожрать!

— Где этот чёртов выход?!

Разрушительнее любого другого голоса может быть только твой собственный. Разразился как гром, помчав дальше по коридорам, чтоб уж точно все услышали! Да кому было бы только слушать его отчаянные вопли? Ему самому и Бураху несчастному, что проснётся с головой гудящей. Даниил покрутился вокруг своей оси, осмотрелся хорошенько, вглядываясь в каждый поворот. На его глазах рождались две правды: первая в том, что он всё это время, витая в мороке, стоял на месте. Вторая о том, что он потерялся в лабиринте Катакомб. А он, олух, ранее карты составлял по памяти тёмными ночами! Те так и остались у Морозова пылиться, в его саквояже. Разве со временем не должно всё налаживаться? Память имеет свойство возвращаться, факт. Только его случай, похоже, отличается изрядной непостоянностью. Сначала он встречает утро нового дня в теле маленького мальчика, впервые услышавшего выстрел револьвера. Потом напрочь забывает то, что помнил всего-то пару недель назад. Руки сами собой тянутся к голове, чтобы стиснуть её силой заводского пресса. Но голова его — не металл. А руки — не инструменты заводской машины. Может, извилины из мозга торчат, прямо из уха, а он и не видит, никто даже и не скажет. Тогда кому-то свить их обратно нужно, сшить ладно, и мысли его как по полочке разойдутся, целее станут. Не будут метаться как… Как по лабиринту. Даниил Данковский ненавидел лабиринты. Но хорошо, что он в Катакомбах. В них всегда можно было найти выход, даже если кажется, что поиски безуспешны. Всё это время, пока он терзался голосами — кажется, недалёкого прошлого — он шёл близ стены, не убирая руки. Старая, подсохшая кровь стрелой показывала дорогу. Насколько она была старой? Кровь известна тем, что её капли оставались даже на древних захоронениях давно почивших мертвецов. Среда, видите ли, благополучная. Нету солнца, что выжигало бы следы, а в земле сыро и холодно. То бишь, влажно. Кровь, всё же, на пальцах его не оставалась и не смазывалась при каждом касании. Значит, и правда старая. Глупость, скажете, что ищет Данковский путь по старой кровище, которая привести могла его куда угодно, но только не к потайной стене, ведущей в Круг Графита. Он тоже бы так сказал. Если бы не увидел на тупике, как он сначала подумал раздосадованный, отпечатки ладоней. Их было приличное количество. Приличное для того, чтобы решить, что кто-то очень спешил. Бежал, помазанный кровью. Они искали выход. Раз, два, три, четыре… Почти с десяток неудачных попыток. Даниил поднял лампу и рассматривал каждый. Каждый отпечаток отмечал собой маленькое сражение со стеной. Два из них, что по бокам, были самые отчётливые. Даниил поставил лампу на землю. Положил ладони на отпечатки — вписались как влитые. И прижался боком к стене, давя всем весом своего тела. Не открывается. Ещё раз. Веса тела его исхудавшего, похоже, теперь мало. Снова не поддалась. Ещё раз! — Какого чёрта… Он уже поскальзывается на сыром полу, неустанно желая открыть проход. Даниил сильнее напряг всё тело, и крылья ноздрей раздул, как животное дикое. Вместе с этим только сильнее стали отвратительные запахи канализации посещать его, щекотать рецепторы. Всё как обычно: отходы, гной, сырость. И снова — запах мертвой плоти. До того он отступил и Даниилу подумалось, что он во сне ему мерещился или в кожу впитался. Но здесь — ох, ужасно! Потянуло в горле неприятно, запершило и желудок скрутило. Знакомое ощущение, к сожалению. А оно никогда его не обманывало на протяжении всех тяжелых двенадцати дней в смертельном аду. Он что, получается, к моргу какому притопал? Нет. Чудится ему всё это. Потому что голова устала и желудок пустует. Даниил чувствует, как стена двигается. Приоткрывается. Тогда он выдохнул с облегчением. Сейчас он выйдет наружу и замест запаха мертвечины почувствует, как лёгкие изнутри вновь обтягивает копоть. Хорошая перемена. Он берет вновь в руки лампу, и, развернувшись быстро на каблуках, протиснулся в тёмный, тонкий проход. Будь он пошире, вряд ли прошёл так легко. Хоть здесь болезненная худоба ему пригодилась. Первое, что Даниил должен был увидеть — это свет улицы сверху, где виднелся бы мост и чёрные трубы заводов. Второе, он бы прокашлялся от копоти и пыли. Но здесь нужно было уже не кашлять. А выкидывать наружу всё, что имелось внутри. Данковский из далекого прошлого так бы и сделал. Уткнулся бы в стенку, чувствуя солёный привкус желудочного сока на губе. Но новый Данковский, которого освежевали год назад, мог лишь сделать шаг назад, увидев в очертаниях гаснущей лампы гору трупов. Все — солдаты. Слышно было, как крысы шепчутся. Как рвут плоть тех, кому не повезло стать основанием кучи. Одна такая крыска пробежала под ногами, и Даниил ее вверх резко поднял, отбегая назад, практически врезаясь спиной в стену. Ещё немного, и он бы действительно в неё врезался. Закрыв за собой единственный выход из кошмарных четырёх стен. Холодок целовал его в закромах шеи, на стыке с головой. Словно звали обратно, пусть поскорее драпает. Даниил так бы и сделал, и рот бы прикрыл от вони и шейным платком, и рукой. Уже пальцами второй руки зацепился. Только он, наоборот, челюсть припустил от вида немного, как увидел очередного мертвеца. Чем он отличался от остальных? Форма та же, ботинки те же. Только руки все в крови, именно что все — словно кожу с них живьем содрали. За мизинец его уже начал кусать голодный грызун. Даниил таки ладонь ко рту приложил. Рожи не видно, приземлилась неудобно на кучу, вывернув неестественным образом шею. Рука у Данковского слегка дрогнула. Та, что лампу держала. Танец теней пришёл в исполнение на практически лысой башке. Только пушок так похожий на лопух один виднелся, прилип к скальпу головы. От него воняло кровью. Свежей кровью. Грызун, всё так же грызущий и облизывающий мизинец, радостно запищал. Убегал-убегал… И всё — догнали. Прихлопнули, как муху. Из пуза на Данковского грустно смотрели вспоротые внутренности. Они вывалились на раскинутые коленки прямо из большого, ловкого удара остриём, которому мало найдётся равных. Ножи, кинжалы, и прочие — курам на смех. Ничто не способно вскрыть человека, словно тот был не из плоти, а тонких лоскутов. Инструментов таких всего три было на его памяти: скальпель, ланцет. Перст менху. Треск битого стекла заглушился скользящим трением сапог по мокрой поверхности. Лампа разбилась и погасла. Единственный жилец убежал, боясь опоздать. Боясь совершить ошибку и опоздать. Пропустив ветер в душную, маленькую комнату, он так и не увидел, как что-то маленькое и очень тонко подлетело к умирающему огоньку лампы. В своих последних секундах огонь осветил три вещицы: окровавленные сапоги, испуганную крысу, убежавшую прочь и тонкий, витиеватый волос цвета этого самого огня. Убийца рядом. И если он — они — поймают его, добудут его, или её, Блоку, они примут награду. Примут свои жизни обратно. Что ещё мог им пообещать Полководец? Свободу? Чушь! Только на жизнь и стоит надеяться. Лишь бы цель их вылазки не обхитрила их, не напала и не ударила в самое уязвлённое место. Лишь бы не нашла человека в алой форме, спутав его с трупом, и не потащила в тёмный уголок, чтоб спрятать. Всё хуже, чем можно было предположить. Жертвы исчислялись десятками! Он должен найти путь обратно. Дезориентация, вызванная приступом голода, не могла так просто попутать ему карты! У кого, как не у него, должен быть свой туз в рукаве. У кого ещё так нервы напряжены до того, что струнами расстроенной скрипки играли в черепушке? Сердце барабаном билось об рёбра, и давление слух заглушило. Всё, что вело его — это глаза и нос. Он стал ищейкой на короткий срок, когда ещё можно что-то сделать. Наблюдал за тем, как цвета, переливающиеся на потолке, переходили из алого в зелёный. Чуял, как смрад смерти покинул его на долгие секунды, и после снова вернулся. Не мертвых. Не крови. Смерти. Чёткий удар под дых выбил из Данковского весь воздух. Мастерски приложенные к щеке костяшки отправили его прямо вниз в поток нечистот. Он даже одуматься не успел, как он услышал, что нападающий спрыгнул к нему вниз в поток, явно не брезгуя. Даниил едва голову поднял и отплевался, пытаясь с лица смахнуть налипшую, словно маска, грязь. Его схватили за воротник и потянули на себя, чтобы добить. Крепкая хватка, уверенная стойка — поза кулачного бойца, не знающего равных. Даниил всё это время с глазами зажмуренными висел в чужой хватке. И удивлялся, почему же его ещё не добили? Такая хорошая возможность. Будь это убийца, то Данковсокого уже несли за шкирку бы в зловонные четыре стены. А этот, кто бы это ни был, всё не нападает. Но чувствует, как пропитанное спиртным дыхание касается его лица. Злое, напряженное. Озадаченное. Даниил приоткрыл глаза слегка дрожаще, сначала один глаз, потом второй. Открывал он их по степени нарастания абсурда. Первое, что ему попалось, так это обтянутые бинтами руки. После этого, полосатые штаны с подтяжками. Бинты из кармана на боку показываются, вылезла наружу мягкая лента. Белая, загвазданная до безобразия куртофайка. Впервые на его памяти застёгнутая почти на все пуговицы. Голая шея, вся в грязи. И зелёные, злые глаза. Уже не с такими большими зрачками, как прежде. Правду говорил Бурах. Твиринового дурмана в степных краях поубавилось прилично. Выпрыгнул засранец как чёрт из табакерки. — Андрей?.. Андрей Стаматин? — Данковский?! — Андрей звучал куда более шокировано, чем сам Даниил. Кому тут ещё удивляться надо было сильнее, никак не понять. У обоих вопросы дюжиной в головах зародились, и оба не могли решить, что спросить в первую очередь. Андрей отпустил Даниила. Тот порадовался про себя на секунду, что не плюхнулся задом обратно вниз. Было бы совсем неловко. Его всего лишь очень хорошо пошатало после такого крепкого удара… — Как ты сюда… приехал? Поезда стоят… — незнающий мог подумать, что Даниил пьян и его крючит от синьки. А он до сих пор звезды перед глазами видел! Скотина, даже сдачи дать не успел. Потом уперся себе в колени, охая: — У вас у всех из Города дурная привычка одеваться не по погоде? — Чего-чего? А сам-то разоделся в пса Имперского! С какого перепугу? И вообще, ты-то чего здесь забыл? Уж кого встретить тут не думал, так это тебя! — Ты смешон! Ох, к чёрту. Нет у меня на тебя времени. Очередной приступ бреда, — Даниил как можно лучше постарался развернуться и пойти прочь, чтобы не выглядеть глупо. Перед призраком его больного ума. Был ли это призрак? Или Стаматин был так же реален, как Бурах? Он не хотел знать. Не вылезая из канала, пошлёпал прочь. — За всю жизнь свою никогда бы не поверил, чтобы Даниил Данковский, Бакалавр медицины, бежал, скуля о бедах с головой, да ещё поджав хвост! Даниилу кажется, или он смех услышал? Эта скотина ещё и смеётся над ним… Может. и взаправду живой? Может разум, с ним не играет злую шутку хотя бы на этот раз? Эти Катакомбы сводят его с ума. Чё-ё-ёрт… Удар кажется вполне себе реальным. Даниил руку к щеке приложил, и зашипел по змеиному, понимая, что ещё пара минут, и она страшно опухнет. Будет ходить, словно собака, которую осы обкусали. Собака, которая скулит и хвост поджимает. Чёртов Андрей Стаматин задел его за живое. Уродец. Всегда умел. Вот, что значит собутыльник. — Не скулил бы… Если бы ты не вдарил мне со всей дури! — Даниил обернулся на ходу, не останавливаясь. Как дурачок ладонь к щеке прижал. Встреча с ещё одним давним знакомым из мрачного прошлого это, конечно, интересно. Но его больше беспокоит, насколько быстро он дотопает до хода в Изумрудный квартал, если его шатает, как угашенного?! Вот наказание! — Ты уж прости, за другого тебя принял. Крик истошный услышал, вот и побежал спасать. «Где выход, где выход!», — Андрей выдохнул, не придавая своим словам значения. Аж тошно стало, хотелось пустоту вывернуть себе под ноги. — А это всего лишь ты, старый приятель. Поболит — пройдёт! Сам же знаешь, доктор. Или… теперь товарищ сержант? — Долго рассказывать, — Даниил, отвернувшись, услышал, как Андрей месил плотную водицу у себя под ногами. Спешил пойти с ним вровень. — Я тебя еще раз спрашиваю: Как ты здесь оказался? — Таить тут нечего. Я ищу одного олуха, которого нет уже почти целый месяц. Уклад как с цепи сорвался. Видел бы ты, что там в Городе сейчас творится… — Даниил выдохнул, вспоминая чудный сон, где у него не было ни рук, ни ног. Лишь прыткий язык и острые клыки. — Я пришёл его вызволить из тёплых объятий нашей милой Столицы по просьбе малявки. А вот как я тут очутился, то зная повадки нашего общего знакомого, так мне лишь следовало пройтись холодными ночами по кровавым следам из мертвяков в форме. Гляжу, от него ты и мчался со всех ног? — Чтоб из всех людей тебя да Уклад отправил дело большой важности исполнять… Просто не верится. Верится, конечно. Андрею он же никак не скажет, что в личине рептилии видел, как одонг его на землю опрокинул у жертвенного камня. Сон, всё равно что видение, стоило бы забыть подобру. Сделать вид, что не помнил, как маленькая Тая отослала его прочь, не думая, каким образом он сюда заявится. Двенадцать дней пути от Горхона до Столицы. Сон же был совсем недавний. Андрей с таким же успехом мог сесть на хромую блоху и приехать без всякий препятствий в виде времени и вставших на границе Столицы поездов. И всё же… Так ли Андрей покорен Укладу, и не посчитает ли он более правильным решением убить Артемия, а затем привезти его бренные останки домой? Мол, ох и ах, не получилось, угробил себя ваш дорогой менху, прижала его большая цивилизационная сила. Андрей ведь, всё-таки, с кулаками напал тут же, принял Данковского за кого-то «другого». Ему можно дать фору, в мраке Катакомб видно лишь чёрные силуэты без надлежащего освещения в руке. Всё равно, ясно было одно. Он не приехал упрашивать. — А ты этого «олуха» при случае разве не зарежешь? У вас с ним счёты. В Столице как раз нет никого, кто готов будет тебя осудить. — Зарезал бы. Если брата моего эти звери не зарежут первым. Я сюда пришёл не из мести, и не из пустого благородства, Данковский. — Поверю тебе. На слово. Сильной братской любви Даниил не знал, не понимал. Но хорошо видел, пока дружил со Стаматиными. Они не изменились спустя столько лет в Городе-на-Горхоне, были готовы лечь друг за друга под поезд. В первую очередь, лечь был готов Андрей. Чем он и занялся в очередной раз, приехав в Столицу, где за его голову назначена награда. Андрей рискует всем, что у него осталось — братом и собственной жизнью. Андрей опасен. Чертовски, мать его, опасен. Если сейчас Данковский приведёт его к Бураху, не избежать мордобоя. Что Даниил, что Артемий не в силе будут противостоять Андрею. Не только ему, к слову. По Катакомбам до сих пор шастает убийца. Это ловушка. Змеиный клубок! — Данковский. — Ну что ещё? — Ты знаешь, где Бурах? Спрашиваю из любопытства. — Знаю. Я… сам его ищу. Они встали на месте. Голос Данковского стал стеклянным, острым, отражающим. Он встретился с Андреем лицом к лицу только после того, как он ещё раз нагнулся. Отдышаться нужно было. Андрей, право слово, даже не удивился. Он улыбался, посмеиваясь. Щурил глаза, пока Даниил в лице не изменился ни на сантиметр: — А-а… Ну теперь всё мне понятно. Поэтому ты носишься здесь, как угорелый. Гаруспик успел насолить тебе даже дома. Помню, вы были то товарищи, которые помощи друг друга искали. То как псы друга друга по домам гоняли, слух на весь Город был. Раньше я твои мотивы понимал, как ни крути, — Андрей кольнул, не унимался. А Даниил всё молчал, прижав руки к бокам ровно, как оловянный солдатик. Терпения у него было всё меньше, а этот оголтелый всё не унимался. Не умел рта закрывать, когда того ситуация требовала! Вечно приходилось до такого, что его приходилось захлопывать как ворота приходного двора. — Сейчас же, не особо. Продался ты, что ли, Бакалавр? Раз на армию теперь работаешь. Кто бы мог подумать! Сломала твою волю Столица. — А что тут понимать? Всем надо на что-то жить. — Бакалавр, которого я помню и знаю, предпочёл бы умереть, чем прихлестывать за слугами Властей. Или я ошибаюсь? — Нет. Ты прав. Андрей был абсолютно прав. Старый Бакалавр, ещё молодой и свежо пахнущий, от которого отражались лучи солнца, словно он слит из золота! Этот Бакалавр никогда бы позвоночник не прогнул под угрозами Блока, мол, повесим тебя на площади, только дай рукам до твоего дела добраться. Этот Бакалавр шёл до цели до конца, не имея за собой никого, кто о нём заботился, как о человеке. Сейчас Бакалавр не то, чтобы стар, и не то, чтобы был готов пожертвовать всеми своими идеалами во славу Всемогущих и Всезнающих Властей. Сейчас, если приглядеться… Бакалавр выглядел не лучше мокрого, тощего и жалкого котёнка, выкинутого куда подальше в холодную зимнюю ночь. Глупо было называть человека, что попёр Закон, котёнком. Его и Бакалавром то уже теперь не назовешь. Не-Бакалавр сморгнул пелену обиды. Первое телодвижение за минуту, в которой оба стояли как в зыбучем песке. Честно, лучше это был бы песок, чем мерзость, достающая практически до колен. — Ну, забудем! Не мне тебя судить, — правильно. Не ему, что прячется у чёрта на куличках. Да при том, успев попасть в немилость даже у этого самого чёрта. Андрей с большим размахом занес руку к небу — и как махнул! Чтоб точно все обиды и невзгоды сдуло его могучим жестом. Андрей был человеком богатым на жестикуляции. — Пошли искать Бураха вместе. Он где-то здесь, я чую это! По шлейфу смерти кровавому чую. Всяко вдвоем проще будет. С твоими револьвером и моими кулаками мы легко управимся к заре. Снегопад как раз уймётся, из-за него не видно ни хрена! Ужасно, но шлейф смерти Данковский тоже чуял. И не мог просто так сдать Артемия Андрею. Если б тот приехал за ним и оттащил Артемия за ноги-руки обратно на Горхон, Даниил не только возражать бы не стал, он бы ещё и помог с широкой улыбкой на лице! Вот взял бы и согласился, встреться бы они при других обстоятельствах, менее отчаянных. Теперь он не может выдать Артемия. Он сомневается, что в принципе когда нибудь посмеет его сдать. Андрей в одном был прав. Старого Данковского больше нет. В другом он ошибался ужасно. Даже с риском для себя. Андрей попал на след убийств и подумал, что Бурах всему виной — так кроваво и жестоко убивает только он, верно по всем признакам и слухам. Все в Городе видели следы его трудов, раз или два. Может, больше. — Что за след привёл тебя сюда, Андрей? — Ты интересуешься этим только сейчас, Данковский? Не опоздал ли ты с вопросом? Или не расслышал, что именно по дорожке из обезображенных трупов я сюда попал? — Какой конкретной дорожке? Это важно, — за всю ночь Даниил с высоты птичьего полета не увидел ни одного убийства. Стаматин был свеж на помине, не сидел чёрт знает сколько в ожидании, пока Бурах сам сподобится спуститься вниз. — Услышал, как мужик кричал. Его утащили в тёмный переулок посреди улицы в Золотом Квадрате. Если спросишь, а что я делал там, так я поначалу понятия не имел, что мне делать. Трупы были разбросаны по кварталам беспорядочно. Где искать, у кого спрашивать, тоже неясно. Никому же из порядочных людей нет дела до какого-то там Бураха из херово-кукуево, — Андрей смеялся. Даниил щеку изнутри прикусил. Словно его лично кольнули. — А офицерскую Гвардию под себя Армия подгнула, работу не работают. Мешкать — у меня привычки нет такой. Сразу за дело взялся. Для начала я решил, что было бы неплохо ещё раз взглянуть на свои творения, за которые мне приговорили отрубить голову. Плюнуть Властям в лицо! Андрей провел большим пальцем себе по шее резко. Поди угадай, что за творение. Стаматины перед отбытием таких наделали прилично. Это могли быть и «Врата Вниз», и «Дом Дом», и «Лестница наоборот». Люков в Золотом Квадрате и того не счесть. Большая часть из них размером на больше ребенка. И всё же, в один из них пролезло несколько человек. — Как ты обходил всё это время посты на мостах? — Посты не помеха, если знаешь, где прятаться. Я строил эти улицы, Данковский. За многие дома тут в ответе мы с Петром. Даже если тут столько поменялось за такой короткий срок, я знаю эти места, как облупленные. Или ты забыл? — Тут забудешь… Рассказывай дальше. — Выходит, что дела кровавые у моих шедевров делаются. Не хуже тех, что были на Горхоне. Сначала я подумал, что солдафоны схватили кого, — более ранимая натура начала бы возмущаться, мол, да как может быть такое, что никто не вышел на вопли и не попытался отбить человека. Но ни Даниил, ни Андрей не были удивлены. Времена жестокие. Час от часу не легче, когда каждого горожанина, вышедшего на улицу не в тот час, угрожают застрелить на месте без суда и следствия. — А оказывается, что это солдафона тащили. Только дорожку кровавую и видел. И вот я здесь, схватил удачу за ее вертящийся пропеллером хвост! — Жалко мужика. — Жалко у пчёлки в попке. Всё, хватит! Вот ты и выпытал из меня всё, что можно, Данковский. Пошли, ну! — Андрей кивком головы указал вперед топать, полез на сухую поверхность из этой гнили — Бурах и так натворил дел, пора его домой вернуть. Беснуется. — Подожди. Даниил застыл на месте, пока одним коленом уперся об помост, на который можно было залезть. В Катакомбах прекрасно слышно каждое живое существо. Их двоих было прекрасно слышно, даже когда стояли неподвижно всё это время и пытались держать диалог на полутонах. Даниил сколько мог задерживал Андрея, чтобы не привести его к Артемию — на счастье, криков и прочих отзвуков борьбы он не слышал. Значит, до него ещё не добрались. Либо он очень убедительно играл мертвеца, либо до сих пор спал как убитый. Разница не велика. Он остановил Андрея, а сам не понимал, что нужно делать. Чем его осадить. Судя по его насупленной роже, засветившейся чистейшим негодованием, терпение иссякало. Капля за каплей. — Да ради всего святого, тебя что, благодушие обуяло? Ты ищешь Бураха или нет? Только болтаешь без умолку! — Ищу. — Не сильно рвёшься, я погляжу. Ты что, задерживаешь меня тут, а? Бакалавр? — Не Бакалавр я уже. Сам не видишь? — А кто тогда? Гаруспик? В плечах маловат будешь. Самозванка, натянувшая на себя чужую кожу? Вполне. Так же в голове копаешься, как эта малахольная. Благо, сгинула… Всё же, на Бакалавра ты походишь больше всех. Что в тебе осталось, так это твой воистину ослиный нрав! Даниил посмел подняться, напрячь дрожащие от озноба мышцы. Кажется, они начали разогреваться и тянуться, как струны. От чего? От того, что он не может просто послать Стаматина к чёрту. У кого из них двоих здесь зрел синяк? Кто из них двоих был более упертым созданием? Придерживаясь одной идеи, одного мировоззрения легче всего было встать друг другу поперек горла. Один другого все равно передавит. — Я никто из перечисленных. — Никто? Ну-ну… Сел Бакалавр на свой последний поезд, только там его и видели. Приехал в Столицу и весь вышел. Ах, какая уродская ухмылка. Какие злые глаза. Какой большой, тяжелый лоб, плачущий по рисунку кровавой мишени. Кто Данковский такой, чтобы отказать в такой милости, украсить эту безнадежно опустевшую после падения Многогранника голову? Не одному же ему цвести фиалкой. Товарищи по уму и разуму должны делить общие невзгоды, беды суровой, материальной реальности! О, Бакалавр никогда бы так не сделал! Никогда бы не поднял руку на своего идейного брата! Никогда! Как же хорошо, что теперь он не Бакалавр. Каким таким образом он докатился до жизни такой: бить морду старому другу посреди грязи и вони? Подумать только, ещё несколько недель назад он пытался строить из себя образцового человека. Теперь он чувствует, что даже образцовым себя назвать не в состоянии. Всё же, какой человек с достоинством будет бить под дых того, с кем раньше пил из одной кружки? С кем пережил гонения и эпидемию смертельной болезни. Ради чего достойный человек спрыгнет обратно в сточные воды к упавшей туше лишь для того, чтобы попортить белесую куртофайку человека, что зла ему не желал? Который показал ему всё как на воде, чистую правду. За словом в карман не полез, это так. Наверно, ради чести и достоинства. Кто только посрамить его не старался за эти дни. Кто только не смотрел на него так, словно нет на свете большей услады, кроме как увидеть его уходящий прочь силуэт. Или ради человека, не способного сейчас его успокоить одним крепким касанием за плечо? Абсурд. Меньше всех друзей знал Данковского Артемий Бурах, никак не Морозов, сбежавший в метель, не Андрей, отрадно дающий сдачи, что аж уши закладывает от размашистого удара под челюсть. С Андреем никакая драка на улице с оборванцами Блока не сравнится. Те были лишь доходягами, подорванными с места мобилизацией. Едва служили достаточного долго. Многие из них просто-напросто не выживали после рискованных военных операций, за которые Блок отвечал головой перед Властями. Один человек выжил, и был с претензией. Один человек, способный уложить Стаматина на лопатки, сейчас и в ус не дул о какой-то кровавой драке посреди каналов Катакомб. Свет Столичной интеллигенции месится в отходах индустриальной промышленности. Их лица чёрные от грязи. Глаза красные от крови. Рты злые от желчи. — Что, задело тебя?! Кем ты себя возомнил?! — Андрей кричал, не переставая бить. Он знал, где у человека слабые, уязвимые места. Даниил не был ладно сложен для боев, потому скрутить его было легче всего, даже не следовало обхватывать! Нужно были лишь хорошенько дать кулаком в рёбра. Даниил свалился с него, до того сверху восседая, превращая отвратительное, но слаженное лицо Стаматина в кровавый беспорядок. Из носа у того шла кровь. Тот на ноги медленно встал, пока Даниил но дрожащих ногах вставал, раскрыв болезненно рот. — Говори, где Бурах. — С чего бы? — дух из него вышел, и говорил он в пол голоса, хватаясь за ребра. Больная кость, криво сросшаяся после потасовки с армейцами на Горхоне, пустила иглы по всему телу. — А почему нет?! — Ты сразу с кулаками кинулся. Разочарование-то какое, что тебе попался я, правда? — Даниил уперся руками в мостик, связывающий между собой подступи. Он сплюнул кровь, подтирая губы рукавом. — А говорил, хочешь увезти, Уклад плачет. Ты-то привезешь… — Так ты его покрываешь! Вы что, за месяц спеться успели?! — сложно было понять, чего больше присутствовало в вопле Стаматина. То ли злоба, то ли удивление. То ли зависть, очень хорошо скрываемая. — Вот те раз! Ты же к себе никого не подпускал, особняком держался, сколько помню! Я, Пётр, твой товарищ по несчастью — ото всех держался стороной годами, словно тебе… свинью под порог подложили! Андрей надвигался, возвышался, кулаки грязные сжимал. Сбавлять на пол пути, похоже, не собирался. Удары Стаматина выбивали у оппонентов зубы. Даниил видел это в столичных кабаках на подпольных турнирах. Увидел ещё раз в Городе-на-Горхоне, осматривая бедолаг солдат, которых он избил ради брата своего несчастного, взбаламученного. Даниил никогда не думал, что он когда либо окажется для Андрея ещё одной грушей для битья на его пути. — Как ты привезти Бураха домой собирался? Синим от гематом? Связанным по рукам и ногам? Уклад бы, — прокашлялся Данковский. Да так, что пара кровавых капель остались на камнях. — …не обрадовался. — Потерпят, смерды! Пусть радуются, что после всех зверств я вообще привезу его живым! — Всё ради Петра? — он выглядел таким жалким, мелким в глазах Стаматина. Его форма, казалось бы, армейцы, ничего не стоила. Голова меж плеч слегла кровавая. Руки слабо за мостик цеплялись. Так он думал, пока готовился ответить, да так, чтоб погорячее. Чтоб Данковский обжегся. Не заметил за силуэтом поверженного всем и вся Данковского плечо двинулось слегка, и пальцы сползли вниз. К карману глубокому, где тихонько терлось об ткань ржавое железо. — И только ради него. А ты чего подставляешься? Видать, Бурах тебе должен столько же, сколько и мне после Многогранника. Если не больше. Разница лишь в том, что я принципам не изменяю, сколько бы меня не ломали. Мы с братом выстоим, пусть хоть весь мир будет против нас. Пусть хоть это будешь ты, Данковский. — Я — ваш мир? О, как мило. Подействовало, как красная тряпка на быка. Данковский знал, что у Стаматиных нет никакого мира кроме друг друга. Никому, кроме их двоих, нет там места. Если залезть попытаются, погонят жестоко без права на извинение и помилование. Знал, что на него накинутся с кулаками тут же, как кровь от мозга отольет. Знал, и не мог поверить, что вот так всё печально обернётся. Не знал Данковский лишь одного — как громко бьёт по ушам револьверный выстрел в условиях длинных, каменных коридоров. Мгновение застыло картинкой. Это не он стрелял. Ему жалко на Стаматина последнюю пулю. В его крепко сжатом кулаке, вылезающем из кармана, показывалась ржавая отмычка. Андрей собирался ещё раз вдарить ему по рёбрам. Но отпрыгнул назад. Как и Данковский, ударившись спиной об мостик. Всеми руками, благо не выронив отмычки в водосток, таращился на камушки, почти крохи, что попадали вниз. Рядом звонко приземлилась гильза, прыгая вокруг своей оси. Француженка. От восьми до двадцати миллиметров в длину. Она прилетела из коридора, отдающего золотистым свечением. Так же стремительно за пулей из коридора прилетела ещё одна. И ещё! Все метились в Андрея, вставшего на пути. Данковского будто не замечали, он слился с атмосферой полностью, отчаянно стараясь не двигаться. От пуль он развернуться мог постараться. Но те быстрее. Особенно, когда перед глазами всё ещё предательски двоится. Андрей уворачивался, и намеревался выйти навстречу тому, кто помешал выяснению отношений. Пусть присоединяется. От пуль крутиться он молодец. А то как бы выжил иначе, когда его скрутили солдаты в его же Кабаке? Стрелок двинулся ближе, по шагам отчетливым слышно. Поступь была легкая, практически воздушная. Вместо ударов тяжелых сапог слышно было цоканье маленьких каблучков туфель. Заместо грубой штанины, на удивление, показался подол грязного, подранного платья, запачканного преимущественно кровью. Настолько изуродованное платье ещё поискать надо было. Кажется, Андрей из него все последние мозги вышиб при последних двух-трех ударах. Глаза, на которые Данковский всю жизнь так надеялся, обманывают его! Если же нет, то тогда откуда под городом взяться женщине? Именно женщине. Этому кровавому платью, этим туфлям, достаточно высоким, дабы в них вода не просочилась. Этому серому платку на голову повязанному, словно она — прихожанка. Этому чёрному плащу, смутно знакомому, в появление которого больная голова упорно не верила, превращая его в чёрную кляксу. Только, если это не очередная жертва. Но это же смешно! Всё не складывается, это цирк! Не смешной, кстати. В цирках людей убивают крайне редко, а здесь девушка стреляла всеми силами старалась себя не опозорить. Да всё мимо! Косая дамочка. Видел Данковский и более способных мастериц, в более устрашающих обстоятельствах. У неё была французская пуля, один из признаков убийцы — убийц — в Столице. Не может эта косая быть ответственной за те страшные пулевые ранения, что руки людям отшибали прямо на ходу. Стрелок, попавший в юного инженера, свое дело знал. Эта стреляла только потому, что подобраться близко к озверевшему от крови Стаматину было страшно. Если бы не принципы Стаматина, то лежал бы уже стрелок мордой вниз, руками и ногами вверх, мертвее мёртвого. Так он встал, кулак даже близко не коснулся её лица. Вместо того, чтобы бить наповал, он накинулся, вывернулся, и та закричала яростно, не ожидая, что её так легко скрутят. Бежать пыталась, но за запястье больно схватили, за спину выгнули руку. Так и схватили. От боли из рук выпал пистолет. Пистолетик даже, вот что. Дамское оружие для самообороны. Самообороной тут и близко не пахло. — Какой смертоносный стручок! Ну, постреляла? Твоё счастье, я не бью женщин. А ты чего встал как член на свадьбе? Какая мордашка! Даже напоминает кого-то, гляди, очёчки какие… Андрей стоял сзади, крепко девушку схватив. Даниил медленно шел поперек мостика крабиком. Ближе к стене, там, где сухо. Туда, где он сможет быстрее рвануть прочь. В сторону зелёного коридора, пока в тупик не упрётся. Там его должен был ждать Бурах. Стоило сказать спасибо Андрею за его глупую привычку болтать во время боя. Сам того не понимая, Стаматин выигрывал для Данковского время, чтоб тот ноги унёс. В дружбу вновь поиграть захотел, борец за всё правое. Хрен там. Данковский, собрав все силы, запрыгнул на мост, держась со всех сел, чтобы дрожащие руки его не подвели. Рванул тогда со всей мочи, скользя сапогами по сырому камню. За спиной услышал возмущенные крики Стаматина — или же уязвленные? Без разницы. Пусть кричит что хочет. Так бы было Данковскому всё равно, если бы не услышал, как явно тяжелое тело падает в воду под неутихающие крики. Как за Данковским побежали. И чёрт его дернул на ходу развернуться, старательно поглаживая ладонью стену: в маленькой ладошке девицы в сером блестело окровавленное лезвие чудной формы. Маленькая капля соскользнула, упала в водосток, исчезая. Снова бежать. Не от призраков, друзей бурной юности иль взглядов стен. От ободранной девчонки. Явно крутясь в жуткой агонии от удара лезвием, Андрей не смог с точностью описать насколько эта мордашка показалась ему знакомой. Данковский, в прочем, уже его и не услышит. Он завернет в ту часть Катакомб, в которой ещё ни разу не был. Это был не путь к тюрьме, не ход к Кругу Графита или Изумрудному кварталу. Он понятия имел, куда бежал. Лишь бы не привести эту чокнутую куда не следовало. Чем дальше он бежал, тем теснее стены становились вокруг. Стискивали, всё меньше давая ходу. Слабый свет от фонарей покидал его, полная темнота сгущалась, обволакивала тело Данковского с большой охотой. Даниил не чурался взяться за что-то склизкое, что-то тяжелое, чтобы оторваться. Жалко любимые перчатки, а что поделать! Чем он только не бросался: камнями, деревяшками, бутылками, попавшимися под руку. Женщин Данковский не бил, более того, он их уважал покорно! Но и те не бросались на него с ножами ни разу в жизни! Девчонка же, на удивление, прыткой оказалась. Косая, да ловкая, и гнулась как струна каждый раз, когда в неё что-нибудь летело. Одна маленькая деталь давала Данковскому фору — девичье одеяние. Платье, как пример, всегда было первым врагом прекрасного пола. Оно сковывало движения, а туфли, хоть и около напоминающие сапоги, мешали ей пропорционально двигаться. Умелое тело ничего не стоит, если его сковывает одежда. Даже волосы, якобы протестуя, вылезали из-под платка, закрывали ей лицо. Она спотыкалась, поскальзывалась, врезалась в стены. Она сама по себе была своим самым большим препятствием. Данковский же, не обращая внимания на её трудности, продолжал бежать, игнорируя тянущее чувство в пустом желудке и режущие укусы в побитой груди. И снова в голове лишь одно слово: Дожил. Голодный, грязный, побитый Данковский бежит от обезумевшей женщины по тесным катакомбам, надеясь лишь на то, что тень тесного коридора, превращающегося в малюсенький туннель, скроет его. Дошло дело до того, что он начал всё сильнее прижиматься к полу. Чем дальше шоркали его сапоги, тем ниже потолок прижимал его голову к плечам. Здесь слабо текла вода, практически высохшая. Даниил видел впереди себя маленькую, хилую решётку, которая держалась лишь на божьем слове. Хорошее место, чтобы ненадолго затаиться. Если издавать поменьше шума сапогами, возможно, девчонка запутается. Потеряет след. Прижаться бы к стене, слиться с ней, стать одним целым. Да какой там, если уже впору на четвереньках ползать! Он, возможно, сам себя заводит в тупик. Но какой у него был выбор? Его косит, мутит, шатает и стреляет во всех возможных местах. Удивительно, как он ещё не помер на ходу. Сил осталось только на то, чтобы дышать глубоко, да держать крепко отмычку в руке на случай, если к нему кто подберется. Воротник, который так ему поджимал на момент первой примерки, дал о себе знать. За всем слоем грязи должно скрываться болезненно красное лицо. Даже думать не хочется, как он выглядит со стороны… И не придётся. Недолго он прятался. Накинулись на него не с пулями, но с кулаками. Кровожадными пальцами, впивающимся в грязь. Побилась бы об стенки, а патроны — это дело всегда дорогое, к чему их тратить попусту? То-то бросились на него с лезвием, которым незадолго до этого пырнули Стаматина. Интересно, как он там, живой? Смешно и жалко выйдет, если ещё одна живая легенда умрёт в нечистотах, без гроша, без друзей, без признания. Много таких полегло. Но чтобы их ряды пополнил Андрей Стаматин… Нет, он должен выжить. Этот переживёт всех. Чтоб у всех в горле ком встал от его пахнущей жизнью туши. Даниила схватили за лодыжку и потянули, едва он глаза уставшие открыть успел. Был бы это взрослый мужик, тогда Данковскому бы ногу оторвало вместе с тазовыми костями. Девушка лишь на немного сильнее, чем ожидалось. Словом, довольно слаба для того, чтобы потащить взрослую мужскую тушу на себя. Но та не сдавалась. Данковский очнулся, отползать начал к решетке, откуда свет лился слабый, едва зелёный. Девушка не сдавалась. Теперь они вместе ползли по мокрой земле, не чураясь грязи. У Данковского от всех потуг начали расстегиваться пуговицы на ремешках. Цеплялись за все острое. Ещё недолго, и он где-нибудь порвёт дорогую форму. Преследователь в платье тоже не отличилась. Платок с головы сползал, показывая миру лохматую голову. Будь тут больше света, если б только Данковский мог разглядеть, он бы даже посудил, что девчушка кудрявая как барабашка. Если бы это была не женщина, давно бы уже вдарил сапогом по челюсти. Он был бы рад услышал треск очков, о, как бы было приятно. Но не судьба! Та своим преимуществом пользовалась. Хваталась за плащ, ползла прям поверх него, как паучиха, что сейчас голову то ему откусит. Как легко нападать на человека, знающего устои моралей и общественных правил. Кому, как не Данковскому их знать. Он как мог выворачивался. Спиной приперли к решётке, ударив затылком. Решётка затряслась, бедная. Ещё немного и развалится совсем. Данковский выворачивался как мог. В поддавки с ним играть не захотели. Лезвие, в очередной раз себя показавшее, блеснуло в темноте от упавшего на него тонкой полосы света. Тонкая работа… Оружие, питающееся кровью. Перст менху. Перст Артемия. Он прижался к его горлу. Девчонке придётся постараться, чтобы перерезать ему глотку через несколько слоев одежды. Всё, что он видел, так это то, как она паршиво за ним гналась. Но убийства, совершенные этим воистину чудесным оружием… Это её рук дело? Не верится. Чёрт, он и тогда не верил, когда все возможные события стали ему докладывать. Как там покойный Лопух вопил: Она! Одета в чёрное, надо сжечь! Бешеные, дикие глаза! Тогда Даниил сглотнул, раскрыв рот в отчаянной попытке поймать воздух, а затем сфокусировал взгляд на убийце. Убийце, что ужасно мешкала себе же во вред. Решетка, так подло отделяющая его свободы, позволяла рассмотреть все мельчайшие детали. Да такие, от которых сердце в пятки рухнет. Она — женщина. Это и так было понятно. У неё рыжие, кудрявые волосы. Под слоем пыли и крови кажутся коричневыми, но чистые локоны почти огнём горели на свету. Она носит очки. Грязные настолько, что не протрёшь и за три усердные попытки. Капельки крови застыли, совсем новые. У неё веснушки по всему лицу, как у болезненной бледная, словно мрамор, кожа. С шеи её распускался воротник из хорошей дубленой кожи чёрного цвета. Материал знакомый. Родной. Весь плащ, чёрный, был ему до боли знаком. Рука, что лезвие к его горлу прижимала, подставила змеиные чешуйки свету. Те искрились так же искусно, как и в первый день, когда плащ был выдан портным после недели кропотливой работы мастера. Змеиный плащ — знак почёта. Его визитная карточка. Вторая кожа. Как завороженный тянет ладонь, чтобы коснуться этих чешуек ещё раз. Вспомнить, какие они на ощупь. Вот они, гладят их кончиками, едва касаясь. Он не смотрел на них. Но чувствовал, какие они гладкие. Смотрел Даниил на обескураженные, и не такие уж и дикие глаза. Он их знает. Видел незадолго до того, как в его квартиру вломились офицеры. Видел, как она расспрашивает его о Городе-на-Горхоне, что поставил крест на его карьере и жизненном потенциале. Видел, с какой нервозностью девушка произносила имя своё, словно то ей было не родное, пришитое — Евангелина. Евангелина прижимала перст к его глотке. Через кровавые пятна и синяки узнавала в форме армейской человека, ради которого была готова рискнуть собственной головой. Ради которого раскрыла задрожавшие, покусанные губы: — Это вы?.. Даниил Данковский, это вы! Ох, простите меня! Наконец-то я вас нашла! Я!.. Я столько должна у вас узнать!.. Она искрилась от счастья. Её кумир снова перед ней. Хватка ослабла. Жаль, что так получилось. Жаль, что у него таки хватило сил держаться за отмычку в руке. Он… не будет просить у неё прощения. Отмычка ржавым шилом вошла вошла в податливую плоть девичьей ручонки. Евангелина закричала навзрыд, отпустив из пораженной руки перст. Выронила прямо на Данковского, который должен был уже и с жизнью попрощаться. Оружие быстро поменяло своего владельца. Даниил на том не закончил. Тяжело будет выбраться из этой дыры, если на тебе сверху лежит туша, хоть и не настолько тяжелая. Значит, скинуть с себя её было проще простого. Бедняга полетела прочь тут же, как Данковский напряг ноги и руки, отпихивая её. Не мешай ей отмычка в ладони, практически насквозь воткнутая, она бы приземлилась на руки, а не на лицо. Тихий треск. Она крутилась на спине, хватаясь за руку, крича со всей боли. Больше она не сможет орудовать этой рукой. Залитые кровью очки формой двух лун валялись побитые около рыдающей девушки. Нельзя медлить. Ещё скоро, и он весь закончится, как человек, как личность. Скольких старых и не очень знакомых он повидал этой проклятой ночью? Двое из них напали на него с кулаками, пулями и ножами. Двое валяются, пораженные. Один единственный, чье появление пришлось таким внезапным на кладбище, скрылся в налетевшей метели. Один, с кем он время свое проводит неотрывно, ждёт в одном из хитросплетений этих мерзопакостных коридоров. Даниил прижался ногами к решетке. И вдарил со всей силы. Один… Два!.. Три! Ужасная какофония из воплей и скрипящего железа заставили темную кучу внизу взять и отрастить ноги. Теперь и чёрные кляксы в сознании Данковского оживают. Это безумный, зловонный лабиринт, что заставлял его испытывать себя и свои силы. Да что только не испытывает его в этой Столице… Право, издевательство. Хотят его так извести, чтоб самого себя не напоминал прежнего. А хорошо выходит, правда? Решётка поддалась, сорвалась, но лишь наполовину. Данковскому и этого хватит. Он, хитрый жук, практически жидкостью выполз ногами вперёд. Со стороны выглядело, словно из печи. Да какой стороны? Что, был там кто-то ещё, внизу поджидающий? Этого ещё не хватало! Но будет ли ему какое-то дело, если он потеряет сознание на ходу, пока вниз летит? Нет. Не будет. Это хорошо. Наконец-то он выспится. Если это окажется вечным сном, будет жалко. Закрывая глаза, сжимая из последних сил перст, который так и норовил выползти из скользких пальцев, он надеялся, что приземлится хотя бы не на голову. О мягкой посадке и речи быть не могло. Ведь руки потрошителя традиционно не считаются самыми приятными для падения? Это тебе не одеяло, вытянутое спасателями. Не мягкие объятия родителя. Не перины из гусиного пера… Чудом Артемий не отбил себе ногу, свалившись на зад. Ловить тушку Данковского из сточной решетки ближайшей, едва проснувшись, не было его первым планом это утро. Да и наблюдать, что вернулся он совершенно не тем путем, которым ушел, тоже. Он даже храпит через слова, полусонный. Пробуждение и так обещало быть недобрым, хоть бы глаза протереть. А тут на тебе — подарок сверху. Он сжал зубы, да так, что аж скрипели. Нахмурился, чувствуя больной ногой, что Данковский даже не планировал пошевелиться. Уж постарался бы! Он не пушинка! А-ай… — Даниил, что за свинья там визжит?! Что с тобой… случилось? Много ума не надо, чтобы понять состояние Даниила у него на руках. В отключке ваш доктор. Артемий с ужасом охнул, развернув его лицом к себе. На докторе Данковском нет живого места! Лицо Артемия скуксилось. Не от того, что больно от лишнего веса не ноге. Нет… От того, что жалко ему стало Даниила, всё-таки без него убежавшего за инструментами. Ох, дурак. Пойди они вместе, так Артемий не дал бы никому так размалевать это красивое, гордое лицо. Ему совсем не шла грязь, кровь и шишки. Артемий, насколько хватило ловкости, выполз из-под бессознательного тела. Он снова может ходить. Не так резво. Но может двигать ногой без лишней боли. Ненадолго, это понятно. Непонятно, что случилось с Даниилом. Артемий подхватил его под руки и на себя облокотил. Уже конечность дрянная ноет. Но он стерпит. Судя по плачу сверху, где опасно поскрипывала выбитая решётка, здесь больше не безопасно. И всё равно, Артемий должен быть ему по гроб благодарен. Даниил не принёс инструментов, которые облегчили бы его минутную ношу. Но принёс то, что избавит его от позора на многие десятилетия. Артемий челюсть уронил, да быстро поднял с земли вместе с перстом. Его орудием менху. Он держал его, и чувствовал, как ладно лежит тот в руке. Дивился, выдохнул, глядя на друга, что совершил, казалось, невозможное. Во всей Столице…! И нашёл… Нашёл родненького. Даже Артемий не старался, боялся больше за другую свою нерешенную проблему. Если Даниил принёс с собой перст, значит, с вором он разобрался. Кто бы это ни был. Хоть молодой мясник, режущий солдат вместе с опальным Полководцем, хоть бабайка, да сам Император! Пора двигать отсюда. По лестнице тайного хода Изумрудного квартала они не пойдут. Они найдут другой путь, он уверен. Чувства Линий в Столице заглушены и примитивны, он их почти не видит. Ориентируется, как и обычный человек, на самые примитивные внешние факторы. Но он найдет выход. Спрячет перст поглубже в кармашек на пузе. Затем, подхватив Данковского, прижмёт к себе покрепче, словно куклу соломенную. Двинется по коридору вперёд, уходя прочь от истошного плача, напоминающего девчачий. Он должен вытащить их отсюда. Отплатить за покой. За перст. За заботу. Когда Даниил придёт в себя, тогда он его и спросит обо всём. Об увечьях, о персте. О голосе, зовущем его. Всё потом. Катакомбы Артемий знал куда хуже Данковского. Он понятия не имел, где можно найти подходящий для них выход, даже со своей прекрасной памятью на окружение. Артемий, в принципе, не дурак и не терялся в незнакомых ему местах. Но знал их плохо, связи между их путями не видел. Только Город был у него как на ладони. Он знал каждый закоулок, каждый тупичок, каждый маленький детский секрет. Катакомбы похожи на улицы Города — спутанные, тем не менее, от того крепко связанные. Он уже порядком мог находить несколько кругов, тут, рвать его мать, всё одно на другое похоже! По тем же внутренностям Города ходить и то понятнее было. Там тепло и мягко. Здесь холодно и жестко. Даниил-то всё не просыпается… Крепко его приложило, даже если поймать Артемий его успел в последнюю минуту. Смотреть на его лицо не хотелось. Только настроение, и так не шибко веселое, попортит. Они должны были отоспаться и пойти вместе за этими чертовыми инструментами. Не-ет! Надо же всё сделать самому, пойти хер пойми куда. Не волнуйся, Бурах! Всё будет, Бурах! Не думай обо мне многого, Бурах! Ух-х, злость берёт на поганца. Злость-то, конечно, рода своего другая. Раньше он злился потому, что Данковский не шёл ему навстречу в его просьбах или выворачивал их таким образом, что те шли ему на пользу. Либо и вовсе делал всё поперек, мешая его планам. — «Эрдэм»… Тэнэг, тиимэл даа! * Разве сейчас что-то поменялось? Да нет. Даниил всё так же действует, как считает правильным. Потом самый первый оказывается в дураках. Артемий всё так же терпит и пытается найти из патовой ситуации выход. Выворачивается, как уж. Сейчас так точно, из раза в раз подкидывая на плечо Данковского, так и норовящего сползти с его горба прямо в лужу. Ситуации оставались одними и теми же. Но вот чувства… Чувства совсем другие. Если раньше Артемий мог порадоваться за успех Данковского, который их обоих привел бы к победе, или поворчать на него за вскользь выкинутое обидное словечко, то сейчас его обременяют чувства тяжелые. Едва ли не тяжелее этой побитой туши. Артемий волнуется за него. Он боится, поверить невозможно. Боится! Если Даниил сделает ещё одну глупость, которая будет стоить ему всего, сможет ли Артемий себя простить? Он никогда не был человеком больших и громких чувств. Не этому его отец учил. Не это вдалбливали в голову на фронте. Меньше слов, больше дела. Вот он и не пытается докричаться, достучаться. Артемий просто подхватывает ещё один раз Даниила, упавшему ему в руки. И идёт с этим призом за старания туда, куда ноги поведут. Ноги так же вели не только людей, но и крыс. Артемий стал наблюдательным за практически полностью проведенный месяц в Столице. В родных краях очень много знакомых интерьеров с экстерьерами отвлекали внимание. Мелочи, от которых зависели большие дела, на которые отвлекаешься чаще, чем хотелось бы. Столица же настолько большая и необъятная для его ума, что впору смотреть на неё большим глазом, ибо если мелочи создавали картину Города-на-Горхоне, то в Столице они превращались в хаос. Тем не менее, он во внутренностях Столицы. В месте, куда никто не сунется без надобности и нету хоровода людей, зданий и огней. Здесь только мусор, вода и крысы. А крысы идут туда, где есть выход в люди. Там свет. Там еда. Там свежий, зимний воздух. О как судьба повернулась. Раньше он убегал от крыс, да так, что аж ботинки сверкали. Теперь он следует за каждым крысенышем, что попадётся ему на глаза. Поначалу казалось, что он идёт в одном точном направлении. Они даже дарили ему надежду в каком-то роде. Просто потому, что видеть новые повороты стал, и ощущать внезапно, как вода капала ему на нос сверху. Поворачивает туда, куда следует. Но затем стал замечать, что уж слишком часто одна и та же кучка мха в углу попадалась ему на глаза. Ладно, мха тут полно. Но вот он потерял одну черную, мелкую крысу и пошёл за жирной, серой. Та привела его на перепутье, а сама протиснулась меж трещин в стене. Куда бы он не пошел, за какой бы крысой не последовал — возвращаться всё равно сюда. Половину, если не всю Столицу он мог обойти под землей, пока искал признаки очередного выхода. Артемий начинал уставать, ноги снова ныли. Даниил, свесив на его плечо башку, не просыпался. — Хайратай инагни — хайюд. Шудхэр…* Проклял ли Бурах это самое перепутье, на котором он оказывается уже в который раз? Или скрюченного пополам мужика, до боли напоминающего противную кабачную рожу? Рожа всеми силами держалась за окровавленный бок, и шла, как оживший мертвец прямо по воде, забыв про намокшую обувку. Бурах тоже перестал обращать внимание на то, где и как он ходит. С того самого момента, как заплутал по дурости. Данковский, ранее лежавший у него на спине, теперь двумя руками был прижат к Бураху спереди. Сам гарцевал, как пингвин. Нет уже сил его на горбу таскать. Проснется, пожалуется, что Бурах, пока тащил его как мешок картошки, изгваздал в конец ему все штаны. Ох, если проснется… Было бы славно. Говоря о роже, вставшей перед ним достаточно далеко, чтобы встреча не превратилась в мордобой. Он не удивлен, что здесь кто-то из Города явился. Кто-то же должен был, рано или поздно. Он, конечно, ставил больше на шебутливую Лару, что в истерии летела бы к нему на помощь. на худой конец — Спичку, который пролезет куда угодно. Нечего было бы удивляться, если бы тот пролез в тёплый, тёмный уголок под кроватями. Да хоть мясник, посланный Укладом, которого в чём только не подозревали. К сожалению, перед ним стоял человек, чьё появление представлялось лишь в самом печальном развитии событий. Хмельные глаза смотрели на Артемия с претензией с первого дня его возвращения. После — с ненавистью, едва правда наружу вылезла, подобно сокам земли. Это был лишь вопрос времени, когда крепкие кулаки сподобятся опробовать на себе горькую кровь менху. Жаль, что сам был покоцан, как дворовой кот. Бок был на совесть перевязан почти тремя слоями, и всё равно кровь насквозь просочилась. На кой столько бинтов понадобилось этому придурку? — воображал Артемий иногда. Теперь он знает больше. У подобного рода людей кровь снаружи, прямо на теле, смотрится куда естественнее, чем внутри, в жилах. Костяшки тоже мог перевязать ещё раз для приличия — те все в крови подсохшей, а ладонь вся намокла, прилипла к брюху намертво. Вспоминая то, на что похожа физиономия Даниила, напрашивается занимательное умозаключение — характер побоев-то знаком. Ой, как знаком. Артемий видел, что становилось с недоброжелателями в Разбитом Сердце. Помнит как наяву — дохляки, в мясо расколоченные, один полуживой ворочается на деревянном полу, и дружки его требуют леченьица, да пошустрее. А хозяина заведения и след тогда простыл. Только шельма Стаматин бил прямо в морду и под дых, так противник сразу на лопатки ляжет. Потом дело за малым — устроить шоу на потеху, чтоб кровь брызгала фонтаном и лужами оседала на полу. Вот лихая принесла недобрая, ещё с этим разбираться. Нет у него времени. — Явились не запылились, голубки. Сами ко мне в руки летите, — каким бы интеллигентом Стаматин не был, как бы своим братом-талантом не кичился, он всё же бандит. Самый обыкновенный, и замашки у него такие же. — Отойди. — Право, Бурах. Ты себя видел? А меня? Мы сейчас не в состоянии драться. А я искал тебя. Причём, долго. Очень долго. — Тебе-то что? — Мне всего лишь нужно вернуть тебя домой. По тебе, менху, уже такой вой дикий на Горхоне стоит, что впору всему молоку у коров скиснуть. А я гляжу, ты никуда не спешишь. Удивительно. — Ещё не время. — А когда будет?! — Андрей засмеялся гадко, кашляя. Благо, не кровью. Тогда точно уже одной ногой в могилу шагать мог смело. — Когда там всех в воронку засосёт к чертовой матери?! Уклад уж быка своего жертвенного приволок, только вот хрен чё вышло! Люди всё так же мерзнут и голодают, а небо Город пожирает кусочек за кусочком! Знал ли Андрей, что глазами этого быка Артемий видел катастрофу. Сначала уж решил, что чудной сон, всегда так решал. Пока этот сон не образовывался в реальности в своей самой уродливой, истинной форме. Не в той, поэтической, почти философской, что в грезах пребывала. Это одно — видеть такие страсти во сне, и гадать, правда ли оно так на самом деле, или же голова у него дурная. Другое — получать доказательство, выжившего из катастрофы, что прибежал с вестями о страшной трагедии. Голод, жертвоприношения, катастрофа. Всё это было. Человек, по шепоту Степи способный всё изменить, всё исправить, буквально был у него на руках! Никто, кроме Лары не знал, что Артемий приехал за Данковским. Никто не должен был знать. Никто бы не понял, что за деликатное это было дело… Артемий может бросить эти прелюдия. Даниил свеж, на тот свет не спешит. Можно перестать щуриться на Стаматина, принять весть. Пойти с ним путем, которым он прибыл в Столицу в условиях остановки поездов. Предать доверие Даниила, что построилось через тернии. Заставить его помочь, как бы не брыкался. После отпустить, выкинуть из Города. Он сбежит, его ж никто не держит. Всё вернётся на круги своя, будто и не было беды. Вот — всё легко. Такой шанс представился. Решить большую проблему одним простым, маленьким предательством. Всё ради Города. Пальцы сильнее сжали расслабленное тело. Практически впились. Будь Даниил в сознании, то уже ворчал бы, как столетняя бабка. Бурах, будь он котенком, прошипел бы с большим подозрением: — Ты как сюда попал? — Опять двадцать-пять… Сейчас тебе всё как на духу выложу! — Ты лучше выложи. Пока сам не закончился. Андрей глаза закатил да рожу скорчил. От боли ли в брюхе стреляющей, или от того, что Бурах голову ему грузил. Всего понемногу. Стаматин сделал шаг вперед. Артемий тут же назад. Не в таком роде, будто боялся. Наоборот, предостерегал. Андрей давай на него таращиться, словно первый раз в жизни видит. Возможно оно так и есть. Первый раз видит, чтобы Гаруспик так к себе кого прижимал и боялся подпустить вражину ближе, чем на расстоянии ста шагов. Единственный человек, удостоенной такой чести, была маленькая Мишка. До сего дня. Тяжело дышал Стаматин, а все равно, усмехнулся. Да так, что, похоже, действительно сейчас отдаст концы. Кровью пока не харкается. Взгляд его метался от Данковского к Бураху и обратно, словно они были древними мраморными статуями, которые существовали лишь для того, чтобы их глазами протирали. Едва Артемию надоела подобная наглость, Стаматин прокашлялся громко, заставляя бесстрашного, казалось бы, Гаруспика вздрогнуть: — Я скажу. Только если ты отправишься со мной в путь следующей же ночью. — Ну говори, Стаматин. Почему ночью? — Потому что поезд стоит далеко от границ Столицы. В Столицу поезда не пускают, да вот только что им мешает тихонько в стороне постоять, пока дела тут утихнут? Ночью почему… Думаешь, на блокаде при свете дня возьмут да выпустят двух осуждённых? — Андрей фыркнул. Артемий понял, почему он сказал «двух», а не «трех». Даже не допускал, что Данковский являлся ключом к спасению. — Я видел розыскной плакат с тобой. Но, видно, это информация давно устарела. И тебя Армия, похоже, выкупила. Тем более ночью придётся идти. Увидят дезертира — огонь откроют, не подумав. — Никто меня не выкупал. Что за поезд? — желание отвести внимание Стаматина от темы с Армией не осталось незамеченным. Вести диалог с таким типом означало ходить по лесу с волчьими ямами. Не знаешь, в какой момент наскочешь на ловушку. Даже сообразить не успеешь, а тебя уже сцапали с потрохами. — Моего приятеля. Один раз он уже помог мне, и в этот не чурается. Полезно иметь контакт, способный к передвижению на многие километры. — Этот «приятель» кто… Гриф? — Артемий не по наслышке знал, что бандитским гениям сходиться полезно для бизнеса. Но знать, или думать, что Гриф помог подкинуть Стаматина… Ну, что тут думать. Горячая голова. Друг другом, а всё равно подставить умел, даже если не со зла. Один раз они сговорились подорвать рельсы, только Гриф не дал. Гриф рельсы очень, очень любил. — Твои дружки не имеют к этому никакого отношения. Много бы мне помогла складская крыса?! Сам голодранец, всё, что делает сейчас, так это дома брошенные посылает обносить, пока в центрифугу оставшееся добро не затянуло, — грустные известия. Сколько Гриф не бил себя в грудь, что уж теперь он ступил на дорожку прямую, всё равно был и останется лиходеем. Иначе те, кто дёргают его за ниточки, не решили. Туго думаешь, Бурах. Тут нужен машинист. И у меня он есть. — Почему я тебе не верю? — Меня не волнует, во что ты веришь. Меня волнует мой брат. Без тебя на поезде я поеду только вперёд ногами. Долго ждать он не будет… Я всё сказал. Ты поедешь со мной. — До следующей ночи ещё далеко. — Я терпеливый. Подожду. Кто мог подумать, что они начнут расходиться, как в море корабли? Андрей сначала подобрался к нему, и уже кулаки начали чесаться! Но тот лишь протопал мимо, пыхтя от боли брюшной. Тот остановился, стоя с Артемием плечом к плечу. Даже не смотрел на него. Артемий, всё же, взгляд на него косил подозрительный. — Иди, Бурах. Драки ждёшь? — Где выход? Минута молчания. Оба понимали, о каком выходе шла речь. Нету причины Андрею юлить и врать. Артемий, может, и уставший, и на ногу одну хромает да дурака столичного на себе мертвым грузом тащит. Но Андрея продырявили будь здоров. Понятно, кто из них победит, а кто будет тухнуть в канализационных стоках. — Ты не знаешь? — Нет. Не знаю. Что-то щёлкнуло. Три варианта: кости Артемия, одна из многих решеток в Катакомбах, или мозг Стаматина. Похоже, третье, раз он слегка двинул шеей, дабы глянуть на Артемия. С большим неверием, и с таким большим удивлением. — И почему я тебе не верю? — Потому что я всё ещё здесь, и говорю с тобой. Знал бы, откуда выбираться, меня бы и след простыл. И плакал бы твой Пётр, — помыкаться над знаменитой братской любовью Стаматиных было грехом, отдающим душком. Особой симпатии Бурах к ним не питал никогда. Но тыкать пальцем в их связь было опасно для самого пальца — отрежут, моргнуть не успеешь. Теперь у Андрея связаны руки. Как и у Артемия, над чем побледневший от злобы Андрей не постеснялся поглумиться. Надменная морда, как и всегда, напрягала своим пристальным вниманием: — Издеваешься так, словно твоих близких скоро не разорвёт на части небесная сила. Что же… Иди по кровавому следу вдоль стен, а там, где свежий дохляк купается, будет люк, не ошибешься. Кстати, — он посмотрел на изувеченного Даниила, свисающего с рук Артемия. Ужаснулся Артемий тому, что увидел на лице Стаматина. При виде Данковского у того всегда загорались глаза и тянулась паскудная, но задорная ухмылка. Теперь в них плескалась ненависть. Бурах привык, что эта ненависть была направлена на него. Она была заслуженной, справедливой. Но чтоб так на Данковского глазеть. На человека, что был готов голову сложить ради твоего бездушного творения. — Ты уж прости, что теперь тебе приходится с ним таскаться. Рот у него злой, а у меня… кулаки чесались. — Ты… — До встречи, Гаруспик. У меня здесь нарисовалось ещё одно неоконченное дельце, а ты иди… Я найду тебя. Андрей Стаматин оставил их. До поры, пока снова не явится к Артемию с претензией. Он ушёл туда, откуда Артемий пришёл. Его не стали спрашивать, куда он держит путь, и что это было за неоконченное дело. Всё, что Артемий мог сопоставить, так это то, как Андрей двинулся ковылять в сторону эха безудержных рыданий. Да пошёл так активно, насколько мог. Ни воды, ни мусор не мешали ему двигаться вперёд. Скрылась голова-дубина. Артемию тоже было пора уходить, пока кто другой по его душу не пришёл. Что ещё за чудеса ему подкинет это место — он даже знать не хотел. По кровавому следу иди и найдёшь близ дохляка люк, так он сказал. Артемий вздохнул, да поглубже. Глянул на Даниила, ещё раз морщась. Не только от того, что синяки зрели, как твирь в сезон. Скорее даже потому, что знал теперь, отчего у Стаматина все костяшки были в крови. С кем ещё он бы мог тут подраться, право… С кем, как не с Даниилом Данковским. Он смахнул слипшееся волосы с больной головы. На мгновение задержался, приласкал покрытый грязью лоб пальцем большим. Слегка размазал всю поганую известь, в попытке пригладить морщины. — Почти, ойнон, — прошептал, заколдовывая на то, что скоро Даниил очнётся. Пойдя по наставлению Стаматина, Артемий подумал, что мог назвать Даниила чем угодно. Особенно, когда тот не слышит. Мог назвать его «нухэрни». Они ведь теперь, похоже, друзья. Так долго Артемий не примерял на Данковского кожу «ойнона». Учёного, по глупости решившего, что он может добиться своей правды. Мудреца, не понимающего, за кого люди его принимают и что они от него хотят. В его плачевном состоянии старая кличка звучала по злому иронично. Артемий не хотел его обидеть. Лишь подчеркнуть, что один из первых, кто поднял на него руку был не идеологический враг, не перевертыш. А союзник по уму и разуму. Ум и разум часто идут друг другу врознь. Это и случилось. Засохшая кровь вела Артемия до момента, пока золотой свет раннего утра не попал в темные Катакомбы. Свет поманил его, и свернул Артемий в его сторону, как мотылек, не обратив внимания на приоткрытую стенку в темноте впереди. Крысы бежали туда вприпрыжку, как на пир… Артемий побоялся, что люк не окажется ничем лучше хода в Изумрудном квартале. Что придётся сесть и ждать, когда Даниил очнётся. Он ведь потому и отказался идти старым путем. Просто не потащит на себе человека, пока сам едва держится на своих двух. Но он приятно удивился. Люк, большой и круглый, в стену был впечатан. Конечно, не больше его собственного роста, даже нагнуться слегка следует, чтоб с ним сравняться. Откачен в сторону на громадных шестерёнках, лишь на немного позволяя лучам рассвета пролиться во тьму. Этот вход не выглядел больно тайным или замаскированным. Артемий прищурился от резкой боли в глазах. Свет приветствует его радушно. Ворча, лишь подхватил Даниила покрепче. Вместе они не пролезут. Слишком маленький проход для них двоих. Или же нет? Протиснутся вдвоем, если постараться? Нельзя никак Данковского выкидывать на улицу, словно труп. Но и нельзя оставлять его здесь, тянуть за руки. Как не доверял Артемий этому месту, так и сейчас — тем более. Ничего. Управятся. Он должен управиться. Если пройти боком, взять Даниила так, чтобы спина его люка этого не касалась… Нужно, чтоб ноги не зацепились. Выкрутился Бурах так, что теперь Даниил сложил свою голову ему на правое плечо, и всем телом обогнул. Руки на себе сложил, словно покойник, а ноги его свисали с руки. Артемий выдохнул. Перешагнул, ступил на здоровую ногу. Хорошее начало. Он прижал руку к плечу Даниила, сильнее только к себе прижал, чтоб протиснуться имели возможность. Они почти на выходе. Осталось только больную ногу подтянуть. Была б его воля, он бы её отцепил, там бы и оставил гнить. Надоела уже, только мешает. О чём и речь — опростоволосился герой тут же, как вышел в свет. Споткнулся. Полетел вниз, скалясь. А Даниил вместе с ним, совершенно не понимая, как его штормит в испуганных руках. Так от чего испуганных? Рабочие руки ран не боялись, об каменную перекладку стереть кожу на ладонях не тряслись. Но держа вороную голову под затылок, очень даже. Удивительным образом ему удалось не сделать друга своего дураком. Сам только неудачно приземлился. Если бы не ортез — плакала бы его коленка, разбившись вдребезги. Стальной наколенник принял на себя удар. И всё же, боль растеклась, словно ядовитая, шипастая лоза. Артемий охнул, зарычав, голову к небу вскинул. Глаза закрыл с не меньшей болью, аж круги разноцветные разошлись, танцевали на темном фоне стиснутых век. Он упал. Данковского из рук выпустил, настолько нежно, насколько мог. Сам свалился на спину рядом, положив ладонь на стонущий от голода желудок. Вытянув ноги, требующие отдыха. Он дышал, глубоко вдыхал свежий зимний воздух, чувствуя, как пар выходит из пасти. Холодно… Но до костей не пробивает. Снег всё ещё падал на лицо. В этот раз — предельно ласково. Словно извиняясь за бурю, устроенную глубокой ночью. Снежинки таяли на щеках с большой неохотой. Те сами холодные были. Он открыл глаза, чтобы понять, где они находились. Труп в стоке попался ему тут же, приветствуя видом выплывшей на воде головы. Он совсем выпустил этого дохляка из виду. Как упустил то, что люк себя таким назвать мог лишь с большим усилием. Изнутри он, может, и люк. Со всеми механизмами, рычагами, и прочей лабудой. Но снаружи, где здания резные, писанные произведения искусства с вывесками ещё спящих магазинчиков, то был не люк. Это было… Что это было? Фреска святого с безразличными глазами, с двумя пальцами, к небу поднятыми? Нет, фрески могут быть только… в церкви. Артемий увидел рядом с фреской старый, деревянный рычаг, который сейчас бы в Столице не поставили ни при какой возможности. Вниз опущенный, кто-то им пользовался. Он, кряхтя, на локтях приподнялся и посмотрел себе за спину. Хотел убедиться, что не бредит. Хотел увидеть, что они улице. Вот, даже снежинка ему на нос упала! Так какого хрена здесь фреска и… почему здесь так отчетливо пахнет воском? Артемий как мог взгляд свой сфокусировал. Золотистый свет был не только от солнца утреннего, пробивающегося через дыру в потолке вместе со снегом, как внезапно оказалось. Это были ещё и свечи. Много свечей, горящих прямо на захоронениях. Они в церкви. Лучше, чем оказаться на улице, это, конечно, так. Да вот с чёрта два он поверит, чтобы Стаматин знал об этом месте просто так! Не похож он на исконно верующего, и никогда им не был. Церкви должны отгонять его, как чёрта, чтобы он за милю не подходил. Но ведь не соврал, скотина… Вон дохляк пухнет, вот люк, оказавшийся самой настоящей, потерявшей краску фреской. Здесь всё потеряло краску. Дерево, обломанное на потолке, каменные захоронения. На пыльном полу чудно сложилась мозаика из следов армейской подошвы и первых толстых капель крови, оставленных вчера. Если не сегодня. — Сука… Сил нет никаких. Но им нужно отсюда выбираться! Как можно скорее. Нет доверия месту, где с мертвыми рядом пролита кровь. Нельзя так продолжать, лежать и ждать непонятно чего, непонятно кого. Здесь опасно. — Даниил… Даниил, очнись. Ойнон! Шёпот его, похоже, разбудил местных демонов. Кто-то идёт. Прёт со всей силы. Бежит, мать его. Думает, что в эту разрушенную церковь кто-то прибежал по собственной воле и был готов обворовать её жалкие пожитки. На деле же бравый защитник заброшенного храма найдёт лишь два бессознательных тела. Почти, на половину. Артемий не должен был бросить Даниила один на один непонятно с кем. Он прижал голову к пыльному полу, надышался грязи, расслабил лицо. Настолько, насколько мог. Потому как вид украшенных исподтишка туфель с острым носком заставил его раздуть в удивлении ноздри. Роскошные туфли, впервые замеченные неделями назад на рынке Мира, под куполом «Таланта». С лазуритом и острым носком. Тогда он сказал Даниилу, что им стоит приобрести такие же, коль подвернётся случай. Не знает он уже, смогут ли они вообще думать о новой обуви… Не до того дело дошло, чтобы о ней думать. — Леди Евангелина возвратилась? Большой силой воли хватило Артемию, чтобы не подогнуть пальцы. Это чей ещё голос, от которого пепел оседает на языке? Он звучит старо, словно места ему в этом мире уже нет. Леди… Кто так ещё выражается в их время. Он чувствует, что человек даже не зашёл в комнату вслед за украшенными туфлями. Но эхо было таким пронзительным, громким. В душу залезало. Аж украшенные туфли нервозно поёрзали, повернувшись, подошвы не поднимая. Повернулись отточено, как сапожищи солдатские по мокрой земле. Они отошли прочь от бренных тел у фрески, вышли, но остались в полном виденье прохода. Так Артемий видел ноги одного собеседника, не посмев поднять головы. Но лишь слышал другого. Этот старый, матёрый голос. Может, голос от того и звучал устрашающе, гортанно, хрипло, потому что стоял за проходом и ждал. Ждал чего? — Нет, Отче. Евангелина не вернулась. — Девочка, похоже, вошла во вкус. Правильно, правильно… Но долг не ждёт. Артемий притупил взгляд. Паскудное место, если здесь замешана девчонка. Хуже, если она убивает. Никогда ему не были понятны женщины, что были готовы пойти на убийство. Для убийств существуют мужчины. Обычно, когда женщина бралась за нож, огнестрел или накладывала проклятия руками — то было мерой вынужденной, отчаянной. В попытке выжить. Или что-то кому-то доказать. Что она — другая. Что она засияет в подвиге иль мести и её заметят, запомнят. Думают, зачтётся. На небесах, в чужих глазах… — Она уже должна была впервые посетить нашу Церковь, стать полноценным солдатом… А после, вечером спроводить меня на Бал… — суровому голосу тяжело давались слова. Одышка. — Негоже, если запах нечистот и смерти впитается ей под кожу ещё до того, как будет произнесён первый тост. С ней могло что-то приключиться? Ей причинили вред? — Никак нет, Отче. Всё было сделано по чести, как вами сказано: зачистить улицы тихо и аккуратно. — Хорошо, хорошо… Найди её. И если придётся, добей выживших. Либо это покойники в саркофагах так стонут, либо в том грузовике были не сплошь трупы и один сумасшедший, как вы мне докладывали, — от этих слов холодок прошёлся у Артемия по спине. — Девочка давно должна была с ним разобраться без всяких трудностей. — Так точно. — Она ведь такая умница. Всегда сделает так, как я скажу. Какое облегчение… Я подготовил для неё чудесное платье. И не менее чудесную маску. Будет печально, если она… не дождётся Большого Праздника. Надеюсь, приглашение она получила? — Так точно. Позвольте заметить, что лисицы в этом году нынче популярнее прочих масок… Особенно для юных дам. — Популярность меня совершенно не интересует. — Тогда, позвольте спросить, что же ещё? — Порядок. Старый Порядок. За ним вы пришли ко мне. За ним Евангелина последовала, когда бывшие идеалы оставили её. С ним вы придёте к людям. А люди… придут в эту Церковь. Восстановят её. Помолятся вместе с вами за героев, что сложат головы ради их человечности. Вы поняли меня? — Так точно, Отче. — За подобный вопрос в следующий раз вы заплатите фалангой пальца. Вам нужно найти Евангелину — это вас спасает, — Артемий, не веря своим ушам, услышал напряженный выдох. — Увидимся позже. Будем надеяться, что в вашей больнице в скорейшем порядке станут принимать не только «детей». Не им этот мир строить… Не им кровь проливать. После этого Артемий услышал удаляющиеся шаги. Чёткие, отмеренные. В них нет места замешательству. Красивые туфли вернулись к нему спустя непродолжительное время, пока где-то там, в другой части этой… церкви, дверь не захлопнулась с громким эхом. Артемий захлопнул глаза, лишь надеясь, что никак себя не выдал. Кому, как не ему знать, как изображать из себя полуживой труп. Неопытный глаз даже не заметит разницы. Он надеялся, что эти проклятые лазурные башмачки не знали таких невзгод, чтобы различать труп от живого человека. Пусть хоть у него даже своя больница. Он не видел того, что видел Артемий. Почем ему знать, спрашивается… Он, может, и не знает. Но Линии — это другое дело. Линии… Они спутались тугим клубком. Скор час, как лопнут, словно шарик. Ситуация кажется уж больно знакомой, повторившейся из прошлых дней. Он и Даниил лежат без сознания в разрушенном предприятии, что должно сплотить народ под одной идеей. А над ними вновь стоит человек, решающий, кого спасать, а кого бросать. В первый раз случилось так, что Даниила забрали под тёплый кров… а Артемия упекли в темницу. Что мешает повториться сценарию во второй раз? Словно услышав его вопрос, вытащенный из головы клещами, бархатный голос ответил ему горько и кратко: — Только ради тебя, Даниил. Всё было как в тумане. Их подхватили люди в рясах. Тащили по приказу простому: Чтоб волос не упал с его головы. Речь, конечно, была совсем и не об Артемии. Хорошо бы было, если бы его и вовсе напрочь головы лишили. Но он жив остался, и видел уставшими, помутневшими глазами из-под упавших ресниц: здесь находились люди в зеленом. Сидели под крушащейся крышей, под снегом, в глазах Артемия похожего на падающие звезды. Их преисполненные любопытством лица смотрели за тем, как тела двух мужиков в красном тащили не в Катакомбы, как приказано, а наружу. — Слышь, снова Блока драконить будут? Так ведь ж переговоры… — Цыц. Лучше гавоты разучивай. Если переговоры и сорвутся, то только из-за твоих паршивых попыток танцевать. Смотреть невозможно! — Я ветеран, а не жиголо! — Плохой балерине пачка мешает. Артемий перестал обращать внимание на окружающий его мир после того, как его кинули на деревяшки. Он перестал слышать то, что говорят мужики в рясах дотошному придурку, когда мотор загудел под ним, подбрасывая его тело из раза в раз. Взглядом зацепился за побитого Данковского, которого посадили в кузов куда более ласково. Мимо прошмыгнула лазурная башка, вышитая в цветочек лилии. Артемий предпочел сделать вид, что она ему мерещилась. Что вся эта чудная церковь, полная людей в форме, где перед Отче отчитываются, как перед военачальником — просто привиделась. Будь Данковский сейчас расположен к разговору, он бы с ним поспорил. Нашёл бы разумное объяснение для такого фарса. Только ради Данковского старая машина отправилась по заснеженной дороге в рассвет. Только ради Данковского Артемий Бурах не отправился обратно в Город. Не стал драться с солдатами, ряженными в монахов. Он знает эту хватку. Бросали его уже так как-то на такой же кузов. Если Данковского выворачивало от запаха трупов, то Артемий был среди него, как родной. Словно там ему и место. Так было давно… Так решили. Когда подумали, что он помер, опальная морда. Они едут, дорога не жалеет пассажиров безбилетников. Таким пассажирам не нужен билет, право. А ведь ему очень нужен билет. На поезд, проезжающий в нескольких километрах от Карстовых Брод. Каждый вечер он слышал, как пароход отбивает начало нового пути. Надоедал он ему страшно, мешал насытиться сном, которого и так мало было. Теперь его крик был сигнальным флагом, развивающимся вдалеке. Только не глазам он доверял, а ушам своим. Всегда у него хорошо выходило слушать пульс, находить его даже в самых труднодоступных, мёртвых местах. Как у пациентов, так и у железных дорог. Товарищи, не пережившие визит Инквизитора, составили ему компанию. Он тоже не должен был его пережить. Более того, раньше всех, ещё до прибытия вестницы Властей, должен был словить пулю в лоб. Пойти против слова Полководца — тяжкое преступление. В здравом уме он бы приказал вытащить его из палатки, поставить на колени на глазах у всех и застрелить, как шавку. Только голову его туго перевязывали бинты, осколки в ладони грубой лежали окровавленные. Хирург, спасший жизнь Полководцу, должен получить достойную награду, уважение и почёт. За то Полководца и любили. За то, что он такой человечный. Такой справедливый. Хирург награду попросил. Не медаль, и не звание. Его выслушали. И наградили — последним днём в жизни. Всё как в сказке — жаркое знойное солнце ранней осени, чистое небо, шепчущая трава. Хирург-то всё — тю-тю! Отчебучил номер, так пора на эшафот! По утру никто не нашёл его. Ни в лазарете, ни в высокой траве, ни в лагере. Хирург, собственно, не дурак. Сделал всё так, как надо. Кто ж знал, что к ночи, когда машина с трупами будет уже далеко-далеко, в лагере не останется ни одной, даже самой маленькой ампулы доброго морфия… Такого доброго, что прожигает ноздри и дышать тяжело становится. Это, конечно, странно. Разве морфий когда либо имел аромат чистейшего спирта? Морфий, в каком бы он не был виде, запаха не имел. Потому то он и выбрал его, рискнул здоровьем, не только печенью. Всё это время его везли в кузове как мертвеца, пока солнце не встало в зените. Тогда чего здесь до тряски несёт спиртом? Словно он в больнице, лежит и ждёт, когда его начнут оперировать. И жжётся! Жжётся! Нога горит, отрезают заживо! Выть хочется, но он не может губ синих раскрыть… Хочется вдохнуть воздуха поглубже, но трупная вонь никак не покроет стенки его застывших лёгких! Ни рукой, ни ногой не двинуть! Он окоченел! Он труп! Самый настоящий… Ему здесь самое место. Под солнцем в степи, среди тех, кому немножко не повезло. А ему не повезло больше всех. Убогому. Никому не угодил. Никого не присластил. Не задобрил, не утешил, не приласкал. Не победил.

Никто не останется им доволен.