Шестерёнки

— Ты глянь, как трясётся. Как большой ребёнок. — Немудрено. Ортез ногу его в кашу превратил, а тут ещё истощение добавилось. Его лихорадит. Холодно. Больно. Ужасно… — Так ухаживать надо за технологией! А этот, видать, плюнул да забыл. И как он его только достал, уму непостижимо… — Как, как… Сам видишь, отчего нам их сюда приволокли. Много мы взрослых лбов лечим в детской больнице, а? — Ты не умничай, студент! За руками следи! Ты гляди как бы гайками своими чего не надо закрутил, сухожилия человеку порвёшь, так никакие ортезы больше не помогут! — Не студент я, дедушка! Отчислили меня… И хватит меня так называть! Артемий впервые в своей жизни слышит эти голоса. Они не кажутся чем-то важным. Вместо этого, важным кажется то, что он попал в больницу. Это что-то новое… Он никогда не был в приличных больницах, уж тем более детских. Голос, тот, что помоложе, твердит о его лихорадке. Что его трясёт, он истощен, а с ногой невесть что творится. Сам по себе сказать даже не может, он толком ничего и не чувствует. Парень, похоже, дело своё знал. Хоть и не студент. Хоть и отчислили. Слышал Артемий недавно о таком молодце. Тот, впрочем, не бедолагам на больничных койках помогал, а наоборот, строил махины, что людей убивали. Не без помощи старших, как и сейчас. Второй голос звучал наименее знакомо, а значит не так важно. Какой-то затхлый старикашка, которому впору не людей осматривать, а самому в гроб ложиться. Ему, впрочем, тоже бы не помешало… — У него снова замедляется пульс. А мне наоборот надо, чтобы… — Дай-ка сюда. Учили его, как же… Тьфу, студент… Всё самому… Смешной дедушка. Артемий бы посмеялся. Только после того, как у него перестанет жечь в носу. А жгло у него ужасно! Аж подбросило на месте, и мир вдруг красками его озарил! Конечно, по простому белыми. Мир, что, обладал только красотами простых, тощих коек? Светило так, что аж ослепнуть легче. Хотелось руку приподнять, закрыть глаза, чтоб так не светило. И нос почесать, чтоб так не жгло. Да не мог. Руку тянет — та, скотина, не поднимается. Ну что ещё! Теперь у него, что, рука за ногой отнялась? На неё теперь железяку цеплять? Лучше отрежьте! Меньше мороки. Бурах заворчал, как проснувшийся от крепкой спячки медведь. Зашевелил губами, помял их. Уже после того, как вновь осмелился раскрыть глаза, понял, от чего рука у него не поднимается. Привязана ремнями намертво. Прямо к койке. Вторая, как и первая, не имела возможности пошевелиться. Чудесно. Что же до нижней части тела — не понять. Накрыт покрывалом. За исключением приподнятой на штативе больной ноги, с которой возился зеленомордый сопляк, весь в белом. На медика не похож, работает грубо. Он, собственно, и не с частью тела работал, а его придатком. Крутил, вертел, крепил. Механизм аж пищал от счастья в его присутствии. Рядом с собой, прямо над своим бренным телом, он услышал, как закручивается крышка. Поднял глаза и увидел деда в больничном одеянии, что ставил на тумбочку, а точнее на серебряный поднос, маленький бутыль. Нашатырь. Его разбудили нашатырем, и так он напряг весь тело. Артемий стиснул кулаки, ещё раз убеждаясь, что никак ему ремни не порвать. Всё, что ему оставалось делать — так это наблюдать за тем, как за снежными облаками выглядывало солнце и здоровалось с Артемием своими лучами. Пускало их через огромные, открытые окна больницы. Он слегка прикрыл глаза, принимая ласки. Солнце коснулось его щёк. Но совсем не грело. — Опять вырубаешься? Да что ж это такое!.. — Не вырубаюсь, — проворчал Артемий, слыша, как снова тянутся к баночке. — Не нужно мне эту дрянь под нос сувать. — Не нужно, так и чёрт с тобой, — дед поставил нашатырь обратно на поднос бутылёк. Да так, чтоб с грохотом! Артемий аж глаз прижал от резкого шума. Если б мог, даже ухо бы прижал, как зверь. — Хороший вы доктор, дедушка. — С детьми, может, и хороший. А с козлами в форме, с хрен пойми какой горы свалившихся на мою голову, не очень. — Не жалуете козлов в форме? — Все вы одного поля ягоды. Сколько не выхаживай, всё равно все мозги в бою себе повышибаете всем на горе, — говорил старик со знанием дела. Выхаживал он подобных Артемию бедолаг, и, получается, на этом деле обжёгся. Тогда встаёт другой вопрос: не знал ты, дед, как дела на фронте ведутся? Что даже доктора попадают под удар и рискуют получить травмы? Он бы задал эти вопросы. Сил не находилось и простого желания. — Я в боях не участвовал. Фельдшером был. — О, тогда скажите, коллега, как вы ножку таким образом вывернули, стоя в лечебной палате денно и нощно, что аж капсула в кости лопнула? Поскользнулись на бренных останках своих сотоварищей? Ох, знал бы дед, откуда на самом деле у него этот страшный недуг. До того, как офицерская гора мяса пару раз наступила ему на ногу, она вполне себе ничем не отличалась от второй другой, самой обычной. Да, он похрамывал время от времени, она болела, если по ней проходился удар. Но сама не ныла просто потому что больше не вывозит всей нагрузки, не пытался механизм, который убить легче лёгкого, собрать кусочки раздробленных костей обратно в единое целое. Да какая разница, что он скажет этому сморчку? На место его ставить надо, чтоб в лицо кривыми губами неповадно плеваться было. Артемий вытянул шею подальше, голову приподнял от приятной, мягкой подушки, насквозь пропитавшейся его потом. А затем, протянул, словно злое обещание: — C горки покатился. На пузырьке, — намёк, кажется, был понят. Дедушка замолк, только желваки опавшие пожал, сам по себе трясся, как осиновый лист. Ещё что-то там ворчал, что Артемий словно дитё малое содрогается. — И башку себе об камушек отбил! Если ты фельдшер, тогда уж я — сам Император! Дед потопал прочь, гаденько смеясь, почти харкая себе под нос, и его белые благородные одеяния врача на секунду стали напоминать Артемию рубашку сумасшедшего. Он фыркнул, вздыхая глубоко. Проснуться не успел, уже проблемы. И вот, вроде бы теперь можно расслабиться и от кошмара, и от этого придурошного, но нет! Боль адская пронзила всё тело, и он зашипел, показывая все зубы. Голову резко повернул в сторону другого, менее борзого врача. Тот прятался весь за его поднятой на ремнях ступней. Но тут же выглянул, услышав, что пациент им крайне недоволен. — Пардон. — Ничего. Научишься, — Артемий хотел парня подбодрить. Но только заметил, что он насупился. Едва тянул на взрослого человека, а уже злился на всех подряд за то, что восприняли его иначе. — Сложно, когда должен работать и с техникой, и с телом одновременно. — А что тут сложного? Это, кажется, уже будни каждого столичного доктора. — Я не доктор. Я инженер. — Та-ак… — Артемию уже страшно сталось. Инженера позвали ножку ему править. Там вообще от ножки хоть что-нибудь осталось? Или, как выражались в его сонном бреду, одна кровавая каша да и только? — С ногой всё в порядке. Мой, э-э… наставник, — оба поняли, о каком наставнике речь идёт. Тьфу. — он помог мне сохранить вам конечность. А мое дело — привести ортез обратно в рабочее состояние. Вот и позвали инженера. Меня, то есть. — Да-а, потрепало его… — судя по взгляду юноши, слово «потрепало» здесь неуместно. — А кто тебя позвал, если не секрет? Инженер в стенах больницы — редкое зрелище. — Не такое уж и редкое, если посудить. Теперь людям инженеры нужны так же сильно, как и медики. Ваш случай — не исключеньице. У кого имплант ржавчиной покроется, кто деталь повредит, а кому и вовсе нужно вместо старой лапти поставить новую. Кому тухлое мясо заменить на новенькое железо. Доктора, может, в механизмах и не очень смыслят. Но как вы и сказали, теперь это и их работа тоже, ухаживать за протезами. — Это что же, прямо в больницах и устраивают всё… это? — Артемий бы махнул на свою ногу, в которой огонь искрился от тонкой инженерной работы. Жаль, привязан. Да он что, на вид такой буйный, раз привязали побыстрее, пока не проснулся? — Угу. Обычно такое проворачивают в закрытых палатах, токма вы не похожи на вельможу. — Я видел протезы не только у вельмож, — удивительно, но Артемий запомнил, что протезы у вельмож и вовсе пребывали в меньшем количестве. — Большинство прогресса чурается, как оспы. А другие — дык если видели, значит и протезы шито-крыто на своих хозяевах стояли! Мясо наружу, устройства будто на пьяную голову сооружены были! А ставят их в таких местах поганых, где столбняк частый и любимый гость. Артемий, не отдавая себе отчёта, засмеялся. Смешной паренёк. Дед сказал, что он вояка. Значит, военный инженер. На вес золота юнец, а сидит с ним и ножку ему правит. С чего бы ему тут сидеть и с ним маяться? Ему сейчас нужно машины строить, получать приказы от командования. А он что-то подкручивает, сопит. Данковский с ним справлялся куда более нежно, с ортезом этим… Данковский. Где Данковский? Он находится в общей больничной палате, и как голову не выкручивай, не найти Данковского ни на одной из коек. Койки-то, право слово, детские были! Один он лежит на взрослой. Он в детской больнице. Есть догадки, кто его сюда отправил. Другой вопрос: зачем? Может, больше принимать у себя дома не захотел, а Даниила вновь к себе домой забрал, как побитого шпаной щенка. Тогда почему с ним вообще маются какие-то инженеры, доктора? Оставил бы — и снова в темницу. Привыкать ему, что ли? Юноша в ладони хлопнул, и нога Артемия начала вниз опускаться. Штативы распустились, словно лозы, и исчезли под полом. Теперь он видит, что конечность действительно привели в полный порядок. Ортез аж блестел! Каждый винтик был на своем месте, каждый зажим и пружина выполняли свою роль, не выходя из строя цельного механизма. Парень встал со стульчика, отодвинув его ногой. Стал развязывать ремни на Артемии, за что он молча его благодарил. Кивком головы сказал «спасибо», потирая затекшее запястье. — Слышь, парень, — позвал его Артемий, едва тот начал собирать свои инструменты. Тот поднял голову без вопросов. — Со мной был ещё один человек, тоже не шибко целый. Знаешь, куда его отправили? — Он в своей частной палате, в шестой. Алексей Фёдорович первым делом приказал оформить Даниила Данковского именно туда. — М-м… — он бы хотел удивиться, что Даниилу дали целые личные покои. Но не удивлялся. Алексей Федорович с самого первого дня, сколько он его знает, на Данковском не экономил. А знает Артемий его очень мало. Пока никак этот человек не подрывал мысль о том, что Данковский ему дорог. Дорог настолько, насколько Артемий сам мог вложить смысла в это слово. Это ясно, как день. Но с чего бы такому человеку, как Алексей Федорович, помогать такой дворняге, как Артемий Бурах? — А имя пациента тебе откуда известно, парень? — Он сам назвался, когда пришёл в себя, — получается, в этих стенах Данковский ощущал себя достаточно безопасно, чтобы раскрыть своё имя. Не то, чтобы его было сложно узнать просто так, по красивому лицу… — Он узнал меня. А я поначалу его не особо… — эти слова Артемия слегка напугали. — Он из меня пулю вытащил недавно, — признался с чувством стыда парень, явно вспоминая, как он визжал от боли на всю Академию, словно свинья резанная. — Именно Даниил Данковский и попросил меня помочь вам с ортезом. Отказать я не смог. — А что ты у него тогда делал? Ты же не доктор, а техническая помощь Данковскому без надобности. — Я бы так не сказал. Артемий сглотнул вязкую слюну, что тяжелым шаром по глотке прокатилась. Он медленно потянулся, присел, а затем встал с постели. С него так и не сняли грязной армейской одежды. Негоже было его в больничное переодевать. Но Артемий не жалуется. Он видит, как парень берётся за свой сундучок с инструментами и поднимает над землей. Тяжело, похоже, он слегка накренился, пока пытался принять равновесие. — Шестая палата, говоришь? — Да. Кстати, забыл сообщить… Вас навещал Алексей Федорович, пока вы были без сознания, а я работал над вашим протезом. — Угу… — вздохнул Артемий, не зная, хорошо это или плохо. Ну, раз он жив, значит, хорошо. — Он сказал, что оставил для вас кое-что. Просил меня передать вам это. А так же, свои слова: «Баня при больнице открыта с рассвета до заката.». Артемий дёрнул носом слегка, отмечая замечание у себя в голове. Резонно, очень даже… Паренёк вновь поставил сундучок, но в этот раз на столик. Он приоткрыл сумку, свисающую с плеча. И достал из неё прекрасную половинчатую маску в форме луны, вышитую рубином. Вместе с толстым бархатным мешочком, похоже, полным монет, маска была передана Бураху в руки. Инженер попрощался с ним, забирая свои скромные пожитки. Артемий же смотрел на маску и мешочек в своих руках, пока не захлопнулась дверь общей палаты.

«Палата №6»

Артемий, держа вещицы в руках, стоял под дверью. Он право, не на шутку заволновался после слов паренька, аж пот прошиб. Вытер со лба. Хотя, это от бега он так вспотел резкого. Дорога до шестой палаты прошла быстро и незаметно, он даже сначала не понял, как оказался перед резной, белой дверью, за которой должен был находиться Даниил. То он его не узнал, то его призвали не по пустому звуку, чтобы видел, как синяки снимают людям марганцовкой. Он был действительно рукастым. Ортез был как новенький, если не лучше прежнего. Раньше он, конечно, долго к конструкции привыкал. А сейчас даже не чувствует, что за него цепляется тяжелая железяка. Дошёл быстро, попутно расспрашивая врачей на своем пути. Спрашивал, где шестая палата. Говорили, да наговаривали, что его, человека в форме, туда не впустят. А он не человек в форме. Он, в первую очередь, друг. Пусть попробуют не впустить. Того юнца же впустили, хоть и с делом. Он тоже в форме. В алой, не зелёной. Свой. Слабый скрип дверцы пробуждает тишину палаты от дневного сна. Здесь спокойно, куда теплее, чем в общей палате, которую прогреть физически невозможно. Тут тоже находится взрослых размеров кровать. По пути к шестой палате Артемий совершенно не видел целевых пациентов данной больницы — детей. Либо все принимают дневной сон, либо… Роскошно тут, спору нет. Пахнет чаем, а не таблетками. На вешалке больничные одежды, на полу тёплый ковёр. Даже камин потрескивает в стороне. Всё белое, абсолютно белое. Глазам даже больно смотреть на всю эту чистоту и стерильность. Артемий зашёл в комнату, закрыв за собой дверь, держа за своей спиной переданные вещицы. — Даниил? — Я здесь, Артемий. Звук, на удивление издался из кровати. Слабый голос, но всё ещё живой. Из всей белой каши Артемию пришлось напрячь глаза и рассмотреть, что кучка мягких подушек на больничной кровати под одеялом была вовсе не подушкой, а человеком. Как же так, он не заметил чернявую голову Данковского среди всего белого хаоса? Он сделал шаг вперед, дабы получше рассмотреть. Но услышал вдруг учение: — Сними сапоги, Артемий! Надень тапочки. Это же больница! Старый Артемий бы заворчал, а более того — пошёл бы в полную конфронтацию, мол, не тебе меня учить как гигиену в палате соблюдать. Но сейчас он только молча во всём теле согнулся, ища местечко, куда он мог бы опереться. Жертвой его поисков стал небольшой шкафчик, исполненный в прекрасных курсивах. Очень странная палата. Больше похожа на покои, чем на место, где должны держать больного. Разве в больницах не царствует простота и стерильность? Здесь подобными практиками и близко не пахло. Он надел тапочки, что лежали у входа. Прошёл вперед, всё больше убеждаясь, что голос Данковского ему не померещился. Данковский лежал под толстым одеялом, раскинув по подушке черные пряди. Смотрел на Артемия. В его глазах что-то поменялось. Надломилось. Странно, сколько Даниила не ломали, а его взгляд все равно был полон стремления и уверенности. Но Канализации достали его. Немного. Но всё же, достали. Артемий знал, каково это. Когда единомышленник поворачивается к тебе спиной и бьёт прямо в солнечное сплетение в самый неподходящий момент. Только этими событиями и были полны его дни во время Вспышки. Подстава на подставе. Может, не намеренная, как случилось с Данковским. Но случившаяся без всякого учёта Артемия, пока он сам не понадобится. Артемий изучал его, трогал глазами. Даниил сопротивления не выказывал. Более того, на мгновение превратился в изваяние, которое можно было осматривать как угодно. Со всеми увечьями. Выглядел Даниил куда лучше, чем… ох, сколько же они тут пролежали? Канализация была ведь вчера, правильно? Не могли они пробыть в отключке пару дней? Тогда бы и в живых их никто не оставил, слишком велик соблазн. Он стоял над его кроватью, вслушивался в треск дерева, пожираемого огнём. Проследил, что на столике у головы Даниила лежала пара вещиц. Револьвер, перстень, злосчастное приглашение на Большой Бал. И чёрные перчатки. Ему не кажется, глаза его не подводят? Даниил Данковский был без своих знаменитых перчаток? Посмотришь обратно на Даниила, и не увидишь рук. Под одеялом их прятал. Больному нельзя носить на себе какие либо аксессуары, оружие и элементы одежды, кроме как больничной пижамы или халата. Вот Даниил был почти что гол, как девица. Артемий заметил воротничок из кружев, куда более широкий, чем он привык на Данииле видеть. Он, в прочем, мало каким ещё привык Даниила видеть, кроме как заумным и гротескным. Например, уж точно не побитым до того, что половина его лица посинеет, рискуя слиться с упавшей на лицо чёлкой. Где-то даже опухнет. Он не выглядел безобразно, страшно. Он не выглядел неправильно. Он выглядел как человек, которому нужна помощь. Грустный человек. — Как ты? — Терпимо. — Не лги мне. Даниил, судя по выражению лица, ненавидел, когда Артемий в очередной раз пытался уличить его во лжи. Он поджал губы, пытался нахмуриться, да только хуже себе сделал. Лицо заболело, словно новый удар оформили. Ну-ну. Терпимо ему, видите. Артемий подошёл ближе к постели, но даже не подумал для начала, что он не может вечно стоять на ногах перед ним, как вестник страшных вестей. Ему бы найти какой-нибудь стульчик. Даниил, похоже, его муки приметил. И отодвинулся в сторонку. Не похлопал по матрасу, не позвал. Только молча глядел на него, надеясь, что Артемий простит ему эти глупости. Сначала требовал, чтобы надел тапки, мол, больница же! Теперь просил, чтобы на чистую постель присели грязными штанами. Они не воняли, не были в последствиях пребывания в канализации. Постирали, одели обратно, удивительно. Закралась мысль посмотреть, не украли ли у него чего, пока он был в отключке… Нет. Не украли. Он чувствует перст при себе всем своим естеством. Но кружева на него пожалели. Не страшно. И всё равно, не такой одежде положено касаться мягкого больничного одеяла. Удобно. Очень удобно. Немудрено, что Даниил в складках одеяла и подушек весь утонул практически с головой. — Что это ты там за спиной прячешь? — Не скажу. Пока сам правду не скажешь, — как дитё малое пререкался. А как иначе, если и второй ничем не лучше? — Что тебе эта правда? — вздохнул Даниил. — Сам, что ли, не видишь? Что за глупые игры, Бурах? Даниил звучал, правда, убито. Пострадало не сколько его лицо, сколько чувство собственного достоинства, товарищества и целостности. Артемий плечи припустил и придвинулся ближе, на месте легонько подпрыгнув. Матрас поддался, и Даниил подпрыгнул вместе с ним на своих воздушных подушках. — Я вижу ребёнка, который привык выпендриваться. — Это детская больница, в конце концов, — пожал плечами Даниил. Из-под кружевного воротничка показывались худощавые ключицы. И лишь намёк на чёрные волоски на груди. — Как хочешь, малец. Раньше они бы на том и порешали. Всё бы закончилось на мелком споре, разошлись бы по своим делам. Артемий мог уйти дожидаться, когда Даниила выпустят. Даниил мог не дожидаться Артемия вовсе. Заснуть и не проснуться от ощущения, что дыра в груди проснулась зудящая. Теперь они тупили взгляды. Даниил смотрел в пламя камина согревающее. Артемий — в холод зимы за окном. В тёмных глазах таяли язычки пламени, танцевали, успокаивали вздыбленные нервишки. В светлых, жёстких и суровых, кружился мягкий, нежнейший снегопад. — Я старше тебя, — пробурчал Данковский. Ох, думается, если б можно было видеть, что у того под одеялом делается, так он бы увидел, как светило медицины, скандальный учёный сложил руки на груди, обиженный и надутый! — Вот те на те, а я-то думал, что тыканье возрастом тебе не в радость! — Артемий отвернулся от окна, поворачиваясь резко к Даниилу с претензией. — Сам едва за порог ступил, давай меня, как карапуза отчитывать! Да у тебя изо рта летят одни только дети! Дети-дети-дети! — А тебя, поди, от одного слова трясёт, а! Нашёлся какой нежный! Спор абсолютно идиотский. Не стоит таких многогранных личностей, как они. Как быть так может, что они, со своим опытом, своими моральными установками, своими прожитыми жизнями — и спорят, словно голозадые мамины соплежуи! Тем не менее, это совершенно не помешало Данковскому лежать мирно, а потом резко пнуть Артемия по заду. Чтоб слетел с кровати! Артемий охнул громко, но на своей позиции удержался. Его удивление не поддаётся словам! — Ещё и пинается! — Если не умолкнешь, Бурах, то ещё раз пнуть не пожалею! Невозможно! — Ну вот опять! Вот и дружбе конец! — Что…?! — такое резкое заявление заставило Данковского поднять прилипшую к подушке голову. Со взлохмаченной причёской он выглядел по удивительному домашним. Побитое лицо его совсем не срамило. Нет в представлении Артемия вещи, что лицо Данковского могло попортить. Это приятное зрелище. Артемий постарается долгую секунду замешательства, пока Данковский собирал мысли в кучу, запомнить. — Ополоумел?! — А что, нет? Я не прав? — Бурах, собственно, уже и не спорил. Он уже забавлялся. Потеплело его сердце к Данковскому, пока тот воздух губами ловил. Чего ж замешкал? Мог просто ответить маленькое «нет». Но он думал, как ответить поконкретнее. Чтоб тень на слови слова случаем не отбросить. — Не то, что неправ! Ты жестоко ошибаешься! Ты даже не представляешь… Было забавно до той секунды, пока Данковский не заткнулся в момент. Это насторожило. Не только заткнул он сам себя, но заткнул и обиду свою. На что бы ему было обижаться? Данковский никогда не походил на человека, которого бы обижали глупые споры ни о чём. Он знал, что он прав, и ему этого хватало. Но он подорвался на месте, так легко поддался манипуляции. Зря Бурах с ним так… Последнее время Даниил только и делал, что сопротивлялся людям, посмевшим поставить его самомнение и статус под удар. Кому-то вполне удалось. Даниил отвернулся от него вновь, Артемий же не постеснялся своим присутствие замарать чистейшие ткани. Он поставил ранее такие важные вещицы на прикроватный столик. В наглую полу-прилёг на кровать. Погладил Даниила по плечу, на котором свет от костра прекрасно огибал узоры мало заметных родинок. Как же он заметил эти мало-заметные родинки? Скажем, не самая толстая пижама в этой больнице… — Что я не представляю? — Многого, — характерный ответ, Артемий аж прыснул со смеху. Но быстро угомонился, медленно, но верно, переворачивая Даниила на спину. Чтобы видеть его лицо. — О, ну тогда проясни. Научи меня понимать, великий Бакалавр. Даниил сморщился лишь от одного упоминания его статуса. Артемий аж опешил слегка. Он огляделся, будто кто другой что-то неправильное выпалил. Но продолжил укладывать Данковского. Сначала одной рукой, потом целыми двумя. Работы много. Тут подушка выскользнула из-под головы, надо бы поправить. Одеяло рисковало спасть с открытой груди, на которую смотреть было довольно зазорно… И зачем он это делал? Заметь бы кто из знакомых его за таким делом, насмешки бы прилетали ему в спину ещё неделю. Укладывает Бакалавра в кроватку, приглаживает одежду ему на плечах, голос пыжит, чтоб на ласковый был похож. Зверя пугливого словно боялся спугнуть. Насмешки его волновать уже не будут, порешил Бурах. Поздно для того, вот и все дела. — Ты не представляешь, как твои слова иногда ранят сильнее любого перста, — Даниил вздохнул, даже не обращая внимания на его руки. Он чувствовал их, как свои. Смотрел же он ему в глаза, открывался вновь. — Представляю, не поверишь. Было бы иначе, мы бы с тобой не разговаривали. — Да что ты? — Да-да, — выдохнул печально Артемий, но с задоринкой. — Кто только не пытался убить меня за слова. — Я никогда не хотел тебя убить, Артемий. Ровно наоборот, я… Я рад, что ты в целости и сохранности. Что мы видим друг друга. — И я благодарен, — Артемий улыбнулся. Кажется, он поднаторел в этом нехитром деле! Данковского от его улыбки не перекосило, не передёрнуло. Он тоже улыбнулся. Почти расплылся на простынях, подставив голову мягкой подушке. Так они и лежали. Даниил, не отдавая себе в том отчета, отдал Бураху почти половину своего законного места на больничной койке. Бурах же совсем не спешил подниматься. Очень мягко, приятно здесь. — Хотя… — Бурах потянулся, чтобы почесать затылок. — По шишке на затылке от удара бутылкой и не скажешь, что у тебя никогда не было в планах прикончить меня. — Вот припомнил! — Даниил нахмурился, ещё раз тыкая Артемия. В этот раз коленом, чтоб уж не покатился на пол. — И зачем только? — Ну так… Подумал, что стоит поглядеть, с чего всё началось. — А что бы ты сделал на моем месте, увидев, как в твой дом забирается предполагаемый грабитель и осматривает твои жалкие пожитки? — Убил бы. Без колебаний. Даниил был лучше него. Ударил, но вытащил из дома, не беря на свою душу лишнюю смерть. Хоть он и не чувствовал на то время к Артемию никакой привязанности. Он расходился на слова и доводы, чтобы избежать кровопролития, ибо сам молодцом в этом плане был лишь наполовину. Умения и тактика, может, и спасают. Но дохлое, больное тело лишь мешало ввязываться в драки. Тем не менее, по лицу Данковского и не скажешь. Если б только Артемий мог, он бы сам размулевал Андрея, как масляную картинку, чтоб глаз от уха нельзя было отличить. Больно видеть таким Данковского. Не заслужил он такого, чтоб его точёные скулы и орлиный нос пухли от тяжелых ударов какого-то кабачного забулдыги без перспектив. Он потянулся. Сам не ведал, что им двигало. Но коснулся едва щеки тёмной от синяков, очертил опухший контур. Даниил вздрогнул от призрачного касания. То ли от боли. То ли от того, что он не хотел отталкивать Артемия прочь. Ему было приятно. Он видел, что Артемий ему благодарен… От касания его боль разошлась по всему телу. Но он терпел. Артемий, может, и не знал, что Даниил пытался сделать для него в Катакомбах. Не понимал, откуда у него взялся перст — при себе Даниил его не нашёл, лишь помнил обрывками, как он падал с ним вниз — значит, Артемий его забрал. — Даниил, что с тобой случилось? — А-а… Встреча старых знакомых. Долго рассказывать, — протянул Даниил, даже не зная, с чего начать. Он почти махнул рукой, но Артемий убрал ладонь от его лица, и привстал, снова принимая сидячее положение. Сгорбил спину, поднял одну ногу на постель и согнул её. Сам сложил чуткие руки перед собой. — Я терпеливый. Рассказывай. Что тут говорить, о чём болтать, если всё и так понятно… След старой дружбы пытались свести местные врачи, не знающие ничего больше детских подранных коленок и выпадающих молочных зубов. Конечно, если бы не они, Артемий и близко на него не взглянул, настолько он был бы безобразен. Синяя, потёкшая морда — ещё куда ни шло. Из её уст по крайней мере можно выслушать смехотворно-нелепую историю, как Данковский пошёл за материалами для ортеза, чтобы после бежать из комнаты с гниющими трупами, наткнуться на Стаматина и его кулаки, и уже бежать от сумасшедшей женщины, от которой за версту смердело смертью. С больной головой и больным сердцем. Ещё тогда он выдохся быстрее обычного. Андрей ударил его в самое болезненное место после ущемленного эго. Сейчас оно не болело… Лишь по одной причине. Артемий был заворожен рассказом, и сразу даже не заметил, как Данковский припускает воротник больничной пижамы широкий, даже не показав рук. Лишь кончики пальцев с ногтями, и те были вычищены до ослепительной чистоты. Не для того, чтобы покрасоваться роскошными волосами на груди или ввести Артемия в слабую краску (что удалось отлично), а для того, чтобы показать последствия его безрассудства. Что нигде теперь не безопасно. Что даже очень близкий, хороший приятель может лишить тебя самого простого — последней частички твоей человечности. Грудь Данковского была сшита белыми нитками прямо посередине. Это совсем небольшой разрез, даже близко не доходил до адамового яблока. Но безрадостное лицо Данковского, который должен был радоваться, что хоть в живых остался, говорило о жалости. К себе. К Артемию. Он теперь смотрел на ногу в ортезе, полностью исправленном, почищенным практически до блеска. Тогда-то он и выпалил то, от чего у Артемия уши навострились, словно у кота: — Прости меня. — За что это? — Ты всё шутишь, — усмехнулся Даниил, опустив руки на постель. Обратно, глубоко под одеяло. Воротника он не поправил. Артемий глаз от шрама не оторвал. — За то, что сказал тебе в Катакомбах. Когда… назвал тебя «убогим». — Ах, это… Ну что ты. Пустое. Слово — это просто слово, вещь незначительная. В нём зачастую мало правды. Если она и есть, то скрывается за толстыми слоями лжи, — Артемий, на удивление обоих, учил его жить и толкал свое виденье мира. Впервые за все время Даниил не ерничал и не сопротивлялся. Он слушал, вникал. — Поучиться бы мне твоему флегматизму по отношению к таким «незначительным вещам». Возможно, встреча со Стаматиным и дракой бы не закончилась… И не пришлось бы мне снова набиваться Морозову в должники. — Морозов резко стал приписывать тебе долги? — Нет… Думаю, нет… — от таких злых догадок у Артемия сердце кольнуло. Даниил, заметив его минутное беспокойство, прокашлялся, дёргаясь на кровати. — Ты же видел? Тот юноша, он помогал… — Видел, видел, Данковский. Он мне ортез подкрутил, что я аж практически прилетел к тебе. — Так спешил? Артемий в улыбке своей характерной зубы показал. Даниил же на улыбку эту глядел, прижавшись виском к подушке, словно мечтающая молодая девица. Они улыбнулись друг другу. Как тепло. Костёр уже давно плачет по уголькам и дровам, он голоден и не может в полной мере согреть палату. Подождёт. — Я волновался. Я подумал, что… — Не нужно было. Всё уже закончилось, — Даниил прокашлялся, прикрывая рот подушкой. В этот раз Артемий остался без ответа. — Раз уж так… Может, пойдём-ка? Мне тут птичка напела, что при больнице есть баня. Давно пора с себя этот запах смыть, — с отвращением Артемий чувствовал, что ещё немного, и он не сможет от него избавиться, не стирая мылом кожу в кровь. — а там и обсудим всё остальное. Вопросов у меня порядок скопилось, — и глядел красноречиво на свежий шов, от чего у Данковского только слегка порозовела кожа на ключицах. — Мне тоже уже успели намекнуть на наш с тобой нелицеприятный аромат. В этом горе ты не одинок, — Даниил фыркнул, явно не желая вспоминать, как в него по пробуждению пытались тыкнуть этим неприятным фактом. — Ты иди. А я тебя нагоню. — А что так? Пошли бы вместе. Тем более, крутиться по больнице твоего радушного товарища — его лицо скорчилось, а Артемий и не пытался того скрыть. — как неприкаянный — не очень радует. — Не будь таким букой, Артемий. Алексей не желает тебе ничего плохого. Он вернулся, нашёл нас по старому ходу, который я ему показывал ещё очень давно, когда тебя спасал из темницы вместе с ним, кстати, — это был укол? В совесть Артемия? Уж куда ни шло! — Он вызволил нас из Катакомб и привез с собой, подняв на уши всю больницу. Хотя не должен был. Не обязан был. — Да ты что? И как ты об этом узнал? — Благодаря Алексею, конечно. Он навестил меня незадолго до тебя. Я спросил, как мы сюда попали. Эх, даже языком шевелить мне было в тягость, — по привычке он прижал язык к внутренней стороне щеки. На всякий случай убедиться, что он точно владеет им полностью. — И он мне поведал. Я едва понимал, что происходит вокруг… Но его слышал отчётливо. Право, тогда в беседке я подумал, что его настороженное отношение приведёт нашу историю к чему-то дурному… Но ему свойственно бояться всего, что касается армии. Ох, как Артемий сдерживал себя в этих скобках. Алексей, видите ли, вытащил их, несчастных. Не Артемий тащил Даниила на своем горбу, сам тот час практически вырубаясь на ходу. Не Артемий привёл их в чудное место, вместившее под падающей церковной крышей солдатню, ни в коем разе не похожих на солдат Блока. Он как сейчас помнит, что один вояка кричал, что он ветеран. Только дурное что-то он ощущал в этом ветеране. Он выглядел так, как будто давным-давно ещё должен был умереть, его время прошло. Но что-то его держало на земле. Чудо, сопротивляющееся Закону. Была бы тут покойная Лилич, которая, следуя своему же Закону, сгинула… Она б сказала пару заумных слов на этот счёт. Сразу бы поняла, что к чему. Ну, раз Данковскому сказали, что герой дня Алексей Морозов, наследственный купец, а не какой-то там жалкий Бурах… Эта детская наивность. Кто тут старше, кто людей лучше знает, это ещё разобраться надо! Нет, он не в обиде. Просто ненавидит подмены понятий. Сам сказал, что правда в словах есть, если только под слоями лжи. Вот оно. Так оно и вышло, ещё до минуты, когда он сам успел раскрыть глаза. — Ты уверен, что не хочешь пойти со мной? Сам можешь ходить? — И с чего ты решил, что не могу? — Даниил посмеялся над глупым вопросом. Чтобы на него не отвечать. Опять. — Действительно, чего это я. Орудовал ты ногами вполне активно, аж в пояснице ноет, — Артемий, чтобы шутку заострить, почесал якобы ноющую поясницу. Встал с кровати, даже не позаботившись пригладить одеяло после своей грубой туши. — Может, и ходишь после всех злоключений хорошо. — Не может, а хожу, Артемий. Я приду, — успокоил, называется. Язык его, может, и говорил приятное. Но глаза на корню отказывались проявлять хоть долю правды. — В каком-то роде мне даже повезло… Обошёлся я лишь самым малым, что у меня было. Небольшая цена за возможность снова открыть глаза. Горько было на языке после слов Данковского. Казалось, он не сказал ничего такого, что могло заставить Артемия приподнять бровь и оставить его с вещицами, переданными Морозовым. Через его руки дворняги. И что ему мешало самому принести маску с мешочком монет? Сам же припёрся, сам наплёл сказочки Данковскому, словно сопливому молокососу! Чего бы правду не поведать? Зачем строить из себя героя? На что только этот дружок надеялся… Артемий кивнул Данковскому на прощание, после чего обулся обратно в армейскую обувку, и вышел из палаты №6, закрывая за собой дверь. Последнее, что дорожкой преследовало от этой палаты до самого конца коридора — так это запах затхлого пота и въевшихся в волосы нечистот. Вместе с утихающем тиканьем маленьких часов… Или, могло статься, крохотных шестерёнок, заглушённых костяной решёткой и толстой стеной из плоти… Не так ведь сердце живое должно звучать. Оно ведь живое, хоть и ледяное, как каждый любил тыкать. Теперь, приложив пальцы ко шву, не почувствовать, как ровным ритм сам по себе, по своей природе бьётся в ладонь. Он заторможенный. Неидеальный. Идеальность присуща только чему-то настоящему. Тому, что не убого и лишь имитирует реальность. Реальность одного человека воспряла не так давно. Реальность другого посыпалась прахом, осколками из воздушных ожиданий, разрезающих нежную плоть. Она продолжает осыпаться. И вот осколки коснулись его нутра. Конечно, удар нанесли не руины Многогранника, не оживающие захороненные воспоминания. Его собственное тело, собранное обратно впопыхах. Плохо сросшееся ребро дало о себе знать — и нанесло удар кулаками друга в самые глубины сердца. Артемий спрашивал, может ли он ходить. Может. Его ноги, от таза до самых стоп в полном порядке. И вместе с этим — никак не встать. Хоть бы сейчас побежать за другом, настоящим, в баню. Породниться ещё раз. Насколько сильно они способны на подобную дерзость? Что аж впечатаются в лица друг друга, и пропадут? Даниил удивляется, но у него просыпается… Желание. Его стоит припрятать на всякий случай, на это самое время, пока Артемий занимается остальными, явно более важными делами. Он же останется здесь. Лежать. Сжимать пальцы рук под одеялом вспотевшие. Каждое предательство отмечено шрамом на его теле… Каждое будет искусно спрятано. Нужно только дотянуться до тумбочки прикроватной, где ныне лежали оставленные вещицы, до которых дела не было ему. Желания — и того меньше. Но посмотреть на тумбочку хоть раз за этот день ему необходимо. И надеть обратно чёрные перчатки, чтоб на руки свои смотреть он мог в спокойствии. Чтобы Артемий Бурах, если за ним вернётся, смог их коснуться. Сможет. Вернётся, и коснётся их так же ласково, как на воздушном шаре. Когда в камине потухнет последний пламени язычок. Даниил надеется, что это случится крайне скоро. Ибо он так устал кашлять кровью в чистые, белые простыни…

Caput atro carbone notatum*

Баня при больнице была большим, хорошим зданием, с оздоровительным свойствами, способными сделать из твоего тело подобие Аполлонского. Так ему сказал медбрат, попавшийся ему под руку в коридоре. Запыхавшийся, но отзывчивый. Шапка с башки вот-вот свалится. Красный, как рак! Видать, оттуда же счастливый выметался. Разве персоналу позволено было использовать помещения для больных в своих нуждах? Это же, опять думается, детская больница. Всё меньше у Артемия уверенности, что для маленьких членов общества было создано это место. Слишком много деталей указывало на обратное — детьми тут и не пахло. — Вы по гусям ориентируйтесь, милсдарь. И, давайте скажу на ушко, — подтянулся на пальчиках ног, чтоб до ушей Артемия дотянуться. — На юношей опечаленных, рыдающих. Тогда и пустят вас, вот вам моё слово. За звонкую монету. Один раз в своей жизни Артемий посетил что-то на подобии бани — в одном из армейских корпусов далеко за границами Столицы, вроде как, в Бронниках, в целях медицинской профилактики. На родном Горхоне о таком месте никто из Каиных и подумать не мог, им же все новые постройки одобрять. В их злые зимы, не такие переменчивые, как в Столице, бани были жизненно необходимы. Были люди, которые даже в доме родном согреться не могли, ибо денег с Заводов хватало лишь на самые малые радости. Каины же и ухом не вели. У них всегда ярко горел камин в каждом из трёх домов. Даже во время чумы Артемий видел, как свет отражает в окнах. Хорошо жить не запретишь. То же можно сказать и о больнице, по которой он перемещался без всяких потуг. Стеклянные потолки, тянущиеся до самого пола, диваны для уютного ожидания и бесед. За ними он видел золотые очертания зданий. Жаль, что не так чётко — окошки-то запотели совсем, да инеем с другой стороны покрылись тонкой коркой. Пока бежал до палаты Данковского, не решил и оглядеться по сторонам, дабы узреть все красоты. Только людей на пути ловил, чтобы увидеть, что сталось с другом. Волновался сильно от того, что вообразил себе картину, где и Данковскому пришлось бы пережить участь железного вмешательства. Но на вид он был абсолютно таким же, хоть и помятым событиями. Но возвращаясь к больнице — та и близко не напоминало то, что люди имеют в виду про пристанищем чистоты. Здесь уютные диваны у окон, вазы с цветами, роскошные люстры. Он так же по пути спрашивал у проходящих докторов — только те здесь и были — где же баня при таком славном предприятии. Ему быстро показали, куда топать. Путь Артемий выискал спонтанно. Словно путь до бань проходил через загадки в виде коридоров, дверей и хитросплетений из изображений на стенах. Если видишь на своем пути мраморный бюст страдающего юнца — тебе по пути. Если же наткнулся на изображения святого свечения прямо на одном из божественных сюжетов, повешенных на стенку, будь добр и поворачивай назад. В конце-концов, он сошел на нижние этажи. Наткнулся на большие резные двери в одном из коридоров, на которых изображены были вроде бы гуси, а вроде бы видоизмененные людишки, не слишком радовали Артемия. Чутье, просыпающееся постепенно, подсказывало ему, что в этом месте не сыскать ничего хорошего. Только увидит то, чего бы видеть совершенно не хотел. У Артемия списочек довольно длинный и толстый, состоящий из вещей, которые были ему неприятны. Мальчишка во фраке, стоявший якобы охраной у дверей, не вызывал никаких чувств, кроме подозрения. В плечах он был широк и ростом не обижен. Только мордочка была румяная, нос крючком и губки бантиком. Неуютно… — Добрый день, мил человек, — поприветствовал его румяный охранник сомнительного помещения. — Куда ведёт эта дверь? — А как вы думаете? — и улыбался. Глазами пожирал. Слабая вонь, похоже, его совершенно не смущала. Более того, Артемию показалось, что тот волшебным образом оказался лишь ближе. Шага назад Артемий не сделал. Хотя очень хотелось. — В аудиторию. — Вы совершенно правы, — благосклонно поклонился парень, от чего Бурах хотел ногой по злому ему в коленки въехать. О, откуда в нём столько злости набралось, да ещё и к совершенно незнакомому пацану, которого он видит в первый и последний раз? Он надеется, что в последний. — Мужей большого ума здесь слушают так же внимательно, как и в аудиториях Академии. Вы не ошиблись, придя сюда, коль вам желаемо быть понятым и услышанным. — Не надо, чтоб слушали. Просто нужно смыть с себя эту вонь. — И это устроим, как же иначе, — хлопнул в холёные ладошки, слегка поклонившись. — Прошу… Здесь Артемий слегка струхнул. Монет-то у него не было. Целый мешок был, тот лежит у Данковского. Он вздохнул, качая головой, чтоб парень двери перед ним не смел открывать. Тот встал как по стремянке, внимая его словам. — Что-то вас тревожит? — вот хитрый, жук. Как сквозь воду глядит. Надо быстрее от этого типа смываться. Такие народ день ото дня постоянно видят, научились сортировать по полочкам натуры. — Мне нечем тебе за вход заплатить, парень. — Вы платите не мне, мил человек. А Алексею Федоровичу. Который ждёт не дождётся встречи с вами. — Ждёт кого? Меня? — фыркнул Артемий, словно лошадь. — Ты меня с кем-то спутал, парень. Уж кого-кого, а меня ждать ваш достопочтенный точно не намерен. — Именно вас. Сказано мне было узнать вас по алой форме и тяжелому взгляду. По сему, плата вам не полагается. — Какое счастье… — Прошу вас, милсдарь, перед тем, как пройти, я попрошу вас запомнить три простых правила: Любое оружие, хоть самые маленькие кастеты, оставить в комнате для безопасности остальных посетителей. Мордобои не приветствуется в той же мере. И, как вы уже меня поняли… Ведите себя предельно культурно. — Угу, — Бурах стиснул кулаки, понимая, что он больше не в своем праве. Не большем, чем раньше, если подумать. Теперь ему даже правила поведения диктуют. Тем более, закрадывается сомнение, что этот пижончик просит каждого гостя сохранять спокойствие и не буйствовать по поводу и без. Рожа твоя, Артемий, говорит сама за себя. Терпи. Минуту назад у него ещё была возможность развернуться и больше сюда не возвращаться. Побежать обратно к Данковскому и дожидаться прямо в палате, пока тот на ноги встанет и уже тогда вместе бы отправились к месту назначения. Но теперь, когда выяснилось, что ждали именно его для приватного разговора у плавательного бассейна, кадычок-то запрыгал. Артемий по натуре не пугливый, но под толстыми одеждами военного хирурга он уже вспотел, не успев даже переступить порог. Хорошо было волком смотреть на Морозова в темнице или косить глаза на Данковского каждый раз, когда тот пытался его всячески оправдать. Но теперь он на чужой территории. Более того, на чужой территории… голый с головы до пят. В комнате, полной красивых стульчиков с бархатными подушками, а так же шкафчиков с цветочными узорами, Артемий по наставлению мальчика со входа оставил свои скромные пожитки. Сказал, мол, так и выходите. В том, в чём мать родила. Артемий не стыдился своего тела или компании других мужчин, преставились случаи в его жизни, когда ему приходилось абсолютно без всех слоев одежды. То были места, о которых даже вообразить человеку неискушенному сложно. Мало кто из всех хваленых молодцов, которых он видел краем глаза в комнате, шныряющих от одного шкафчика к другому, мог подумать, что в крови можно купаться так успешно с головой, как и в тёплой банной водице. Артемию бы хоть перст свой оставить при себе хотелось. Ещё одно расставание довольно болезненно, он аж сжимал орудие в ладони до побелевших костяшек. Не мог заставить себя опустить верный инструмент на дно ящичка. И всё же, оставить его придётся. По всем правилам никак нельзя проникнуть в бани с оружием в руках, насколько мелким оно не было. Здесь оголяется каждый, и имеет равные риски. Если страшно, всегда можно уйти. Только Артемию ход обратный заказан, пока не поговорит с хозяином. Знал ли Данковский, что Морозов его дражжайший времени не терял, и не только детскую больницу отчебучил? Когда ему сказали, что при больнице есть баня, он подумал о маленькой деревянной хибарке, может здании в два мелких этажа, где негде развернуться. Но здесь… Ох, здесь роскошью обмазывались, а шиком заедали богатство. Если богатством можно назвать потные и красные зады от ударов лавровыми вениками — то да, конечно, это было самое настоящее богатство. Сколько здесь народу… Исключительно мужчин… Странно, конечно, что на такие скромные детали в первую очередь он обратил своё скромное внимание. Не на статуи, что поливали из кувшинчиков угли одним дёрганьем за веревочку. Не на узоры лилий на стенах из белого мрамора. Здесь царит совсем другая атмосфера, не та, что была в Бронниках. Там парни зализывали болевые раны и ссадины, помогали друг другу с перевязками, несмотря на смущающую ноготу. Все мы люди, так говорили ребята. Здесь юноши и взрослые мужи если и зализывали друг другу что-то, то только не раны совсем были… Прямо на глазах у свистящих с удовольствием зрителей, никого не стесняясь. Прямо на дощечке, пока веник был ещё достаточно пропитан влагой, чтобы оросить волосатую спину. Артемий двинулся в сторону, прочь как можно скорее. Лица знакомого за толстыми клубками пара он не нашёл, сколько бы не ходил вокруг и не ловил на себе заинтересованные взгляды, от жара опьянённых. Он не хотел привлекать к себе лишнего внимания, но ведь помнил он Морозова лишь по двум характеристикам. По надменному взгляду и закрученным усам. Беда одна — тут весь люд исключительно одинаковый собрался. По моде голодный, вот усы уже у Артемия перед глазами двоились! Он высматривал Морозова на дощечках, где мужчины лежали, тая под резкими, режущими ударами трав. Всматривался в тех, кто был окружен вниманием юношей, до ужаса похожих на того, кого Артемий увидел у входа. Те были рады компании, практически возбуждены… Спросить бы, где Морозов. Чего он как дурак ходит, исподнем вертит? Сейчас доходится, и поймают его как рыбу в сеть! — Где Алексей Морозов, не знаешь? — спросил Артемий у человека, скрестившего ноги у стены. — Пардон? — мужчина с пышными усами удивился такой наглости. Но в ответе ему не отказал. — Морозов… Алексей который… — Хозяин, ты хочешь сказать? — Артемий охнул от того, что здесь Морозов прослыл хозяином. Видать, держит эту богодельню при себе, как и всю остальную больницу. Чему тут удивляться… Богатый во всех смыслах человек. — А для чего ищешь? — Дело есть. — У всех здесь к хозяину дело есть. Самый влиятельный купец и великодушный инвестор. Только не все к нему попадают. И никто так не обзавелся его инвестициями, как бы не заговаривали ему зубы, — звучал человек довольно печально. Видать, сам испытал на себе неудачу по общению с Морозовым. Был никем иным, как обычным жадным до его денег человеком. — А уж как год минул с последней его большой инвестиции… Теперь довольствуется мелочами. Думается мне, что все деньги последних месяцев он отдал именно на эти прелестные бани. — Меня он позвал сам! — выдал Артемий, от чего собеседник радушный прыснул, давя хохот в глубине души. — Половину народа здесь он тоже позвал… И меня в том числе, — слегка скромно почесал себя по лицу человек. Был бы повод скромничать, думал Бурах. Уж связей с Морозовым он точно не мог стесняться. Такая честь — отдохнуть и пообщаться о делах насущных. — Только сам он ни к кому не выходит, посылает человечка каждый раз, коль кого на приём позовут. Да только мало кто туда вошёл за сегодняшнее утро. А уж вышли — и того меньше. Но все — с конвертиками и фамильным сургучом Морозовых в руках. Красотами бани Артемий полюбоваться в спокойствии никак не мог. Вечно что-то отвлекало его, заставляло лицо морщиться. Тому причиной был далеко не обжигающий пар чёрных камней. Кто-то уже за плечо, мимо проходясь, потискал. Чей-то большой палец ноги лодыжку ему пощекотал, пока он дух переводил. Глаза, которых много, без стыда и совести пытались разглядеть самое сокровенное. И, ему же позор, не самое маленькое. Просто так меж ног не скроешь. А тут даже морду никому не набить, если позарятся! Заведение-то, позвольте заметить, исключительное! Мордобои, к которым Артемий привык, здесь явно не приветствовались! — Не покладая рук трудится, а? — проворчал Артемий, чувствуя на самых кончиках пальцев, как Морозов, что сюда его и затянул, выскользает у него из рук. Мужчина его напряжение заметил. И отлип от стены только затем, чтобы… по плечу погладить. — Боюсь, что так, — печально покивал, не забывая пальцем большим круги у Артемия на коже вырисовывать. — Сейчас хозяин остывает где-нибудь в бассейнах, вымывает из ушей пустую болтовню о печатях и договорах. Ещё нескоро он вновь пустит кого к себе на ковёр. Разве что к середине дня, когда ни у кого уже не хватит сил на то, чтобы даже язык от нёба оторвать. — В бассейнах… — Именно. Раз уж вы так спешите… Почему бы нам не укоротить моменты ожидания? К тому времени бассейны могут вновь открыться, — полез вверх ладонью, прямо к шее. Аж воздух в лёгких пропал. По Артемию и не скажешь, что он был готов прижать мужчину к стенке не в самых приятных намерениях. Он перехватил ползущую, словно гадюку, ладонь. Да сжал до хруста. За довольными выдохами и оживленными разговорами хрен разберешь, от чего так стонут в окружении тёплого пара. — Укороти себе чё другое. Артемий лишь выдохнуть мог, да пот липкий со лба смахнуть, чтоб уж не так противно было. К ближайшей дверце, закрытой накрепко, чтоб пар не вышел, нужно путь держать. Морозова он здесь не найдёт, так он думает. Найдёт он его в бассейнах, ранее поднятых при разговоре до жути липком. Не слышит плача и завываний о том, что всё он делает на пользу другу своему прекрасному… — Молодой человек! — Чё? Джентельмен в явных годах опешил, услышав не самый приятный ответ. Он сидел на скамье, раскинув ноги, и глаза выпучил так, словно впервые слышит короткие две буквы в свой адрес. Возможно, и в первый. Артемий извиняться был не намерен. Бровью повёл, мол, чего хотел и что меня окликнул? Сложил руки на груди и губы поджал. Если попросит веником его по спинке пошлепать, он грубо и жестоко откажется, пусть знает. — Откуда у вас такая чудесная технология? — мужик не сдавался. Хотел получить свою долю внимания. — Одолжил. — Вот так просто? — с явным удивлением вопрошали, на что Артемий мог только кивнуть. Но подозрительная, скользкая улыбка усатого совсем не сглаживала углы. Артемию кажется, что он попал на поле боя. Только здесь, как он уже понял, орудуют совсем не смертоносным оружием. Вычитал он как-то поговорку в одной из книжек, которые редко читал на досуге во время учёбы: «Перо сильнее меча». А он видел, как недавно на его глазах кому-то пером щекотали причинные места. Мимо глаз его проскользнуло, а на мозгу отпечаталось неприятно. — Молодая кровь… Такое не одалживают. Не думаете, что вы теперь по гроб должны тому радушному человеку? — Я сам решу, кому и что я должен. И насколько. — Когда за вами придут, спрашивать не станут. Его пытались запугать. Артемий покосился на собеседника, которому был не особо рад. Чего тогда он с ним болтал, а не думал убежать в другую часть бань? Да потому, что этот «джентельмен», не стесняющийся своих мальчиков, что облепили его со всех сторон, так и не скрывающий своих красот, был первым и, пока что, единственным, кто с Артемием заговорил более осознанно. Правильно подметил на входе пижончик, что у него взгляд тяжелый. На него едва посмотрят с интересом, так тут же в стенку упрутся или другу куда попало. Этот — другое дело. Кого бы Артемий из себя не строил, хоть самую неприступную скалу, своего интереса и назойливости не сбавлял ни в какую. — Вы не отсюда, правильно? — Как это «не отсюда»? — Не местный. Не человек Столицы. Родом из далёких краев, погляжу. Личико-то у вас, позвольте, как у котёнка. Вам совсем не знакомо, как здесь обстоят дела. Бедный юноша… Как бы вас кто не обманул… Игра в глупого продлилась недолго. Теперь всякий смысл потерял этот глупый разговор. Мужчина явно посчитал, что Артемию невдомёк, как Столица работает. Артемий никакого желания не имел для того, чтобы начать доказывать обратно. Он-то знает. Самого кинули быстро в топку из одной машины в другую. Чего греха таить, он озлоблен, и не доволен тем, что всё работает именно так, а не иначе. Но как бы не были они голы друг перед другом, обнажать свою злобу перед сахарным вельможей он не станет. Сколько бы из него не тащили зубами и когтями. Не хватало ещё, чтобы его начали жалеть. Он дёрнул губой и развернулся прочь, радуясь, что не подскользнулся, и что скоро избавится от нелицеприятной компании раз и навсегда. Пока перед ним не встали два бантика, что недавно прижимались к джентельмену без фрака. Напирали на него, от чего Артемию пришлось сделать пару шагов назад. По нескольким причинам он не желал, чтобы они тянули свои руки и касались его. Глупо, но ему очень был важен факт знакомства. За спиной своей он услышал жалостливый, но ядовитый вопрос: — Вас ждут? — Ждут, — Артемий головы поворачивать не хотел. Лишь потому, что у господина голосок стал становиться загнанным. Коль то всё влияние жара вокруг, то хорошо. Да предчувствие не обещало ему ничего хорошего. Он лишь слегка обернулся, шею повернул и глаза прищурил, дабы не видеть во всю этот воистину гордый силуэт зажиточного гражданина. — Ах, не повезло. И кто же такой везунчик, повстречавший вас? Скажете? Я знаю многих людей здесь, и, быть может, мы могли договориться… Может, я и не подарю таких чудесных железяк, но, уверяю вас, вашим глазам и крепким формам подошли бы изумруды наивысшей степени огранки… Только не щурить глазки вам ещё, была бы радость… — Чего-чего? — теперь Артемий уже не понимал ничего от слова совсем. Сначала пытался докопаться до его происхождения, с любопытством подбородок потирая. Потом жалел, что он, молодая башка из брюквы, не разумеет, как обстоят дела столичные. Лапал его глазами, что аж не пот по телу шёл, а жир противный растекался, заползая по самые закрома. — Кто твоя тётка*, юноша? Мне потолковать нужно… — Какая ещё, ебать её в рот, тётка?! — выпалил Артемий, размахивая руками. Расплевался со зла, от чего у мальчиков перед ним мордочки скорчились, и отпрыгнули те в сторону, как напуганные косули. Мужчина, впрочем, тоже подпрыгнул на месте, охнув. Такие охи говорили лишь о двух исходах событий: либо о последствии шоковой терапии, либо при инфаркте. Так в училище говорили, показывая жертв и того, и другого. Артемий глянул уж на мужчину во все очи. И возбуждения у него, судя по всему, слегка поубавилось. — Нет и не было у меня тётки отродясь! Померла уже сто раз! Потолковать не выйдет, коль сам на тот свет не спешишь! Тётка у Артемия, может, и была, вроде моргающая и разговаривающая. Только пугать уже мужика без надобностями глиняной родственницей, что на мертвеца ходячего походила куда больше, чем на живого человека. Напуган тот уже порядочно, прижав ладонь к бесформенной, тощей груди. Всё-таки недалеко до инфаркта. А-ай, Артемий… Людей бить запретили, а всё равно мастер своего дела, как никак убиваешь. Быстро его осенило, что стоять на месте больше не стоило. Шок на лице мужчины моментально обращался в гнев, что аж усы скручивались, а пар начинал идти из ушей сильнее, чем от самого раскаленного уголька во всей бане. Не дожидаясь оскорблений, что уже летели Артемию в спину, нещадно разбиваясь об неё, он двинулся прочь меж тел, назло вставших у него на пути. Чем дальше он переходил из одного банного помещения в другое, тем больше мокрых тел скапливалось вокруг. Ему почти кажется, что он упёрся в организованное скопление всё таких же одинаковых усатых лиц. Может, у него от жара уже фляга свистит? Все на одно лицо, что Морозов. Правда ведь, что… Куча голых тел вдруг раздвоилась, ещё больше его ужасая. Смех, шлепки босых ног по полу, — всё сгустилось в один противный комок у него в горле. Стыдно даже как-то. Бани его доводят, вы поглядите. Прошёл в своей жизни чуть ли не самые худшие побоища, а его блевать тянет в липком и жарком месте совершенно слепых людей. Артемий Бурах знал, что пытался получить от него мужчина, так яро не желавший его отпускать. Пока ему смерти туманно не пожелали… Вот они, Столичные процессы? Так оно всё работает? Раз так, то хорошо, что Артемий их не понимает. Хорошо, что в глазах этих высоко образцовых людей, он — лишь простак обыкновенный, которого при случае можно поделить. Быть голым перед кем-то — это совсем другое. Это мольба, разрыв собственного тела на куски, желания угодить им другому, кто его видит. Желанием разделить маленький ритуал. Здесь телом делятся как на рынке. Как изумрудами. Прекрасными, с наилучшей огранкой. — Нездоровится? Большая, сильная ладонь коснулась его плеча в тот момент, когда он стоял у плачущего мраморного мальчика. Сам был не лучше того мальчика, упирался себе в коленки и дышал раз на раз. Рука сразу дала ощущение того, что человек перед ним умный, вполне себе выдающийся. Он озаботился состоянием самого обычного незнакомца, забившегося в угол. А может быть так, что и не незнакомца вовсе? Артемий едва мог расслышать его голос в толпе, но чётко видел, как от запястья начала идти толстая дорожка из тёмных, густых волосинок. Наконец-то! Артемий поднялся, принял более уверенную стойку, чтоб выдохнуть с лихвой, да глаза наконец раскрыть с более приятными ожиданиями: — Ойнон… — Простите? Лицо такое Артемий скрутил, что аж самому стыдно впору было. Морду вытянул, как конь, и глаза выпучил, словно сова. Сейчас заржет, или заугукает от непонимания, что ему говорить человеку. Которого он, по своей же глупости, спутал с одной из самых значимых фигур. Голова у мужчины была неприметная, практически седые волосы, явно до того бывшие чёрными, как смола. Бледное, словно покрытое пеплом лицо, которое даже испарения баней не спасали. Он крупный, но тощий, словно очень долго голодал. Кожа припала к рёбрам, кости бедра лишь слегка показывали себя. По всему его телу можно было найти мелкие следы битв — поцелуи пуль, которые со старой кожи не содрать. Страшно было бы смотреть на мужчину, если бы не внушающее чувство уверенности, что исходило от человека волнами. Почему-то, несмотря на жалкий вид, в глазах его блестел холодный расчёт, а руки обладали железной хваткой, крепче любого протеза. Ещё один старик в потной, липкой комнате. И все же, волевой человек ощущался в этих дряхлых на первым взгляд костях. — Юноша? — Извиняюсь, — прокашлялся Артемий в кулак, в очередной раз вытирая с лица пот. — Вы мне напомнили кое-кого. — Что вы? И кого, если не секрет? — Друга. — Вы дружите с людьми, на порядок старше вас? — мужчина посмеялся хрипло, откашливая мокроту. Странный вопрос. Артемий на него, тем не менее, заулыбался. Шутка сама собой напрашивалась. Но та не имеет смысла, если рядом не стоит Данковский, что щёки бы дул и пытался выдумать ещё одну заумную отговорку, лишь бы за свой солидный возраст не отвечать. Старик увидел, как улыбка растянулась у него от уха до уха медленными ползками. Сам только бровь поднял, желая наконец-то услышать ответ. Характерно бровью дёрнул, на заметку. — И что в этом дурного? — ответа от Артемия собеседник не дождался. Любой другой бы уже начал пар из себя испускать на его колкое замечание. Этот же, наоборот, только дёрнул кончиком губ. Совсем не улыбался. — Дружбы не может быть между настолько разными людьми. Даже между отцом и сыном. Вы совершенно иначе смотрите на мир. — Вполне… — промычал Бурах, находя в этих словах резон. Сам-то он мог назвать себя другом своего отца? Определенно, они не враждовали, и дом их не походил на пристанище вечных ссор. Лишь по той причине, что дом их частенько играл роль условную, и холодно в нём было, как в самой настоящей больнице. Вспомни только, Артемий, что суть разговора была совсем не в покойном Исидоре. А о человеке, что обещал придти в бани не так давно. — Всё равно, бывают исключения. — Возможно… Но полное понимание, скажу я вам, — говорил он так, словно хотел избавить Артемия от лишней боли. Вот бедовая методика. Избавлять, когда даже симптомов и близко не видать. — может возникнуть лишь между наставником и его учеником. Этот друг — ваш наставник? — Нет. — Побратим? — Тем более, нет. — Тогда кто? Что ваша «дружба» такое? Хороший вопрос… Вот дорвался! И что же сказать такого нужно, чтобы всю суть доложить? Только ради кого он вдруг заморочился? Почему посчитал, что из всех посетителей он будет тем, кому Артемий попытается объясниться в чувствах к своему новоиспеченному дружку. Ранее Артемий бы просто отпихнул старика и ушёл куда подальше, заявляя, что это не его дело и он устал отвечать на глупые вопросы с помощью глупых ответов. Но… он задумался. И не нашёл даже самого ужасного ответа, который стоил бы всех идиотов на свете. Потому что нет такого ответа в помине. Многих идиотов присутствие не обязательно. Артемия хватит. Друзья ведь не ласкают друг друга взглядами, отодвигаются подальше, едва прижмутся друг к другу ближе, чем обычно дозволено. Словами по ушам не гладят, чертовы пальцы рук не скрещивают, едва один из них рискует сломаться. Не ноет так сердце от искалеченного или обездоленного вида. Не алеют щёки лишь по намёку на чужую, всё же теплую, кожу… Артемий спасал шкуру Стаха, пытался вытащить Грифа из одержимости извращенной инквизиторской философией. Даже Лару, милую Лару, бежал вытаскивать из лап опасности, что из Управы тенями тянулись, себя под удар подставляя. Всех спасал и так, и сяк. Всех вытащил, как бы те потом на него не ворчали, что всё он испортил и ничего не понял. Никто не просил его спасения, а он всё равно пришёл. По глазам было видно, что Стаху важнее окончить дело всей жизни, и будь, что будет. Видно было, как Гриф смотрел на него, словно на полоумного, возомнившего себя вольным существом. Смотрел Ларе в душу, и видел, как от старой подруги, которую он так долго знал, не осталось и следа. Лишь пустая оболочка. Три друга. И все были готовы сгинуть, как один. С Даниилом всё по другому. Он тоже ничего не просит. Ничего, что выходило за рамки работы или туманной морали. Зато Артемий просит, как бы то не было странно. Просит рискнуть собой и вернуться на Горхон, что оставил на нём поганый след, и где ему не рады. Просит не лгать, даже не думая, что тогда наружу полезет старая жизнь, о которой головушка учёного позаботилась и закрыла её в тёмный ящик на сто замков. Просит не сдавать дорогой подарок старого приятеля, чтобы не промотать всего одну ночь в квартирке Изумрудного квартала… Даниил не лгал, и трясся лишь от одной мысли, что увидит вновь перед глазами опального Полководца, хоть и виду не подавал. Даниил согласился пощадить перст, и получил на орехи, измазавшись в нечистотах, до сих пор отходит. Даниил не вернулся с ним на Горхон. Но время поджимает, и уже сам Горхон пришёл к нему не с щедрой Бураховой руки, а с тяжелыми кулаками Стаматина.

Да кто ты такой?..

— Я не знаю, — честно ответил Артемий собеседнику. Чья ладонь сползла змеей с плеча. — Понятно, — вот так, скотина, испытывал, чтобы выдать обычное «понятно»… Невозможно. — Не желаете охладиться? — То есть? — Пойдемте со мной. Вы тот час свалитесь с ног, уже чуть что пар из ушей идёт, — уж почти обернулся он, не думая, что в его щедром приглашении откажут. — Нет, — отрезал Артемий на корню. — Нет? — старик удивился его краткому, даже грубому ответу. Обернулся в пол оборота и взглянул на потерянного, но всё же крепкого человека, уверенного в том, что он пришёл сюда не по собственной глупости, а по воле злых обстоятельств. — Никуда я не пойду. Я должен встретиться здесь с одним человеком. — С каким таким человеком? — Обычным. Усатым. — Мальчик мой, — подошёл старик подозрительно близко. И уж очень много угрозы заплескалось в его суровых глазах. А в голосе, от которого во рту пепел к нёбу прилипает, прорезались стальные нотки. Он смотрел Артемию прямо в глаза. Тот не мог подкачать, и даже головой не дёрнул. Принимал его слова достойно. — Здесь не «обычные люди». Здесь имена и фамилии. Титулы и звания. Разве не ясно? Прищурился. Артемий взмахом ресниц скинул накатившие капельки пота. Сам того не понимая, он стал заговаривать зубы, ни черта не смысля о месте, в котором он прибывал. Одно понятно: кто попало сюда не попадает. Каждый посетитель знает здесь друг друга чуть ли не в лицо. А на чужаков необразованных глядят искоса. Либо с прямым вопросом, под которым прячется претензия. Стоило раньше догадаться, когда его «крупные формы» желали приукрасить изумрудами. Теперь сказанного не воротишь. И доверие собеседника не вернуть, что руки за спиной теперь сложил напряженно. Если он сейчас прыснет со смеху от вида такого нелепого, его точно заподозрят в чём-то неладном. — Уж теперь ясно. Благодарствую. — Язвительность здесь не к месту, — старик наморщился, приподняв кончик губ. Ему уже претила компания молодого человека. На лице его вырисовалось разочарование. Он вздохнул, двинув плечами. Столько напускного горя, пока кто-то рядом хохотал во все горло от того, как хорошо веником по разгорячённой спинке прошлись: — Похоже, я ошибся… Зрение уже совсем не то, что раньше. Прошу простить. — Погодите-ка, ну! — в момент Артемию стало интересно, чего старик резко дал заднюю. — Это в чём ошиблись? — ай, дурак! Смешок-таки вырвался. Да кто мог его только за это судить, если перед ним хвостом вертят? За кого только его этот благородный господин мог принять? За того, кто местные правила разумеет? Прошлый был и то умнее, сразу его заприметил по глазкам затуманенным и лицу обескураженному. — Видите ли, я тоже принял вас не за того. — Ну вот! — Артемий довольно одной рукой в бедро упёрся, а второй смахнул прошлые недопонимания. — Между нами пропасть, а что-то общее все же нашлось. Даже интересно, на кого я здесь мог походить… Колкость его не осталась незамеченной. Старик, не потерявший хватки, не грозился и не хмурился. Он глядел на него, словно баран на новые ворота. А после — улыбнулся. Так, словно дураком выставили не его, а Артемия. Где-то такую паскудную улыбку он уже много раз видел, но на лице совершенно другом… Нелепица. — Уж точно не на жиголо. Больно колючий. — Ну-ну… Один уже напоролся. — Послушайте, — хохотнул? вроде как, хрипло человек, практически лёгкие выкашливая. Артемий аж глаз поджал, смотреть было слегка больновато на то, как якобы несгибаемое тело корчится. Старика, впрочем, его состояние не слишком заботило. — Я вижу, что вы потеряны и совершенно не понимаете, как себя вести в этом месте. Мы можем помочь друг другу. — Это как? — Вы скажете мне, кого ожидаете. А я, быть может, проведу вас к этому человеку. Всё же, обладателей усов здесь порядочно собралось… А знаю я здесь очень многих. — Сомневаюсь, что это мне поможет. К «хозяину», — фыркнул Артемий. — ход для меня в бассейны закрыт, пока он не наплескается в бассейнах. — Ох, голова садовая… — разворчался старик, теперь потиравший лоб, словно столкнулся с самой нелепой глупостью в своей жизни. Поди угадай, чью голову старик ругал. Жест говорил о многом, человек ведь этот прожил много. А видел глупостей и того больше. Не убирая ладони с уставших в миг глаз, он пробурчал надменно: — Скажи бы ты всё раньше, мы бы избежали этого фарса. Помутнение, не иначе. А ведь доложил мне, что ты юноша сообразительный. Добро… Хоть сам нашёлся. — Доложил? Доложил кто? Старик не обрадовал его ответом. Лишь молча вытянул ровно спину, как давно того желал. И, вытянув два пальца, махнул ему, поворачиваясь спиной. Звал за собой, как собачку. Бурах, несмотря на жест, заставивший его губы поджаться в злобе, пошёл следом. В одном был старик прав. Голова у него и в правду пошла кругом. Нету резона ему здесь оставаться, коль он обошёл помещение вдоль и поперёк, так и не дождавшись Данковского Старик мог не привести его к нему. Но легко мог навести его на след человека, ради которого он терпел все эти ненужные ухищрения. Ведь похоже на то, что старик приведёт его в место, где он должен был оказаться в последних числах. Едва они подобрались к узкому коридору и большущим, резным дверям, первое, что Артемий увидел — летящее в его сторону полотенце. Он увидел, как прямо перед ним его сопровождающий обтягивал нежную ткань вокруг худых бёдер. Сам же зыркнул на молодого, мол, ждать тебя не стану. И прошёл за стены горячей бани через слегка приоткрытые двери. Артемий не мог заставить его ждать. Попутно завязывая узелок, он ощутил лёгкое поветрие — освежающий воздух бассейнов волной окутал его горячую кожу, заставив плечи вздрогнуть, а чувствительные коленки слегка потерять чувство равновесия. Здесь не было плачущих статуй и толпы голых, смеющихся тел. Едва он прошёл дальше, шлёпая мокрыми пятками по холодному камню, так услышал, как дверь за ним с гулом закрылась. Были тут лишь скромные, со вкусом сделанные водопады, мостики из фигур лощеных гусей, обвитые элегантным плющом. Людей и вовсе можно было сосчитать по пальцам одной руки. То были даже не посетители. Жокеи во фраках, с серебряными подносами в руках. И лица, отлитыми серебром. Шли им навстречу и улыбались почти скромно. И всё же не могли утаить удивления, когда видели, что статный старец вёл за собой малость введённого в конфуз человека, которому тут не место. Растения, зеленью украшавшие мраморные стены, тянулись чуть ли не до потолка. Высокого потолка, с которого видно было, как солнце вставало потихоньку в зените, и как снегопад, что разразился тёмной ночью, всё стихал потихоньку. Их покинул удушающий запах дубовых веников и густых испарений. Здесь было свежо, даже холодно. И пахло сладко… Из расписных ваз, куда ни глянь, тянулись пышные цветки белых лилий. Артемий вздохнул как можно тише. Ну и помешательство… Был бы повод. Скажете, не ему судить. Но если твирь приносила исключительную пользу, то с комнатных бедолаг и капельки целительной микстуры не выжмешь. Лишь наблюдать можно, как их красота медленно увядает, и даже пепла после себя не оставит. — Вот вы где, Отче. Прошу, проходите, — знакомый голос, полный пунктуальности, раздался с самого дна бассейна. Артемий только моргнуть успел, и вот уже показывается голова с мокрой макушкой и усами на водной глади, прямо под ними, пока они на мосту встали. Эти отличались от всех остальных. Они жили своей жизнью. Двигались каждый раз, едва их хозяин выдавит из себя хотя бы маленькую эмоцию. — Вам не нужно было выходить, право слово, сказал же, я бы и сам… — Пустое, Алексей Викулович. Этим дряхлым костям нужно было отогреться перед погружением. Разговор придётся на нашу долю долгий… — он улыбнулся немного. — О беседах, к тому же: народу в бане, я скажу, бесчинное количество. Не устанете заключать договора? — Никак нет. — Прекрасно. «Отче». Артемия привели в логово гарпий. Не зря голосок больно властным показался, не зря решил, что крепкая стойка была знаком простым, но очень важным. Перед ним не простой посыльный, о котором ему говорили в тёмном уголке. Человек не последнего десятка. Они пошли вперед, спускаясь с мостика. В бассейн вели аккуратные, вымещенные из белого камня, ступени. Отче прошелся по ним на пути к Морозову, попутно снимая с себя полотенце. Артемий решил себя не одаривать видом прекрасным, и отвернулся, предпочтя сморщенной белесой коже узоры на мраморе. Не менее белом. В бассейн сам не пошел, остался наблюдать сверху, как Отче погружает голову в холодную воду, и с довольным — практически довольным — лицом вылезает наружу, поправляя седые локоны размашистыми взмахами ладоней. Кивнув Алексею, он поплыл подальше, в другую часть большого бассейна. Под маленький водопад. Морозов тем временем подплыл к бортику и махнул одному юноше во фраке. Со скоростью света к нему поднесли серебряный поднос, с вином и сочными фруктами. Откуда бы фруктам взяться здесь, зимой… — Артемий. Перестал он разглядывать лепестки из мрамора, но с небольшой задержкой. Двинул позвонками шеи, словно от холода у него что-то защемило. Но защемило у него только нерв у виска, как только он увидел, что ему под нос подсунули ровно такой же поднос. Тоже с вином. Без фруктов. Он одарил жокея своим вниманием: недовольным взглядом. Бедняга аж на ногах своих тоненьких мяться стал. Серебро благородное на лице на секунду напомнило поржавевшее железа. Но тот быстро восстановил стойку, как услышал голос своего… Хозяина. — Не употребляете? — Дворнягам не положено вино дорогое лакать… — Прошу, Артемий, — застонал, глаза прикрывая. Помнит, как звал, а как же. Артемий зуб готов дать на то, что Морозов мнения своего ничуть не поменял. Он потер лоб, да так усердно мял пальцами морщины, словно за что-то он у него отрадно пухла голова. — Не за тем я вас позвал. — Для чего тогда? Ох, ещё и на вы! Как хитро всё устроил. Намекнул им, вонючкам, что баня при больнице есть, а теперь пригласил к себе на ковёр. Голого, уязвленного. Обязанного. Не только тем, что ходить может и с ортезом управляется. Но и тем, что Данковский очнулся… Шрам на тёмной от густых волосков груди вновь вспыхнул в его воображении. Да настоящим пламенем. Словно запаяли его грудную клетку, как две металлические пластины. Видимо, разговор на повышенных тонах, да ещё так далеко друг от друга, Морозова совсем не устраивал. Он кивнул жокею, подбородком указал, что делать, и тот положил поднос на стоящий неподалёку столик с прочей снедью, которой на одну харю здесь явно было многовато. Теперь его руки касались не чистейшего серебра. А почти дотягивались мягкого шелковистого полотенца, белого, как гусиное перо… Что обтягивали не самые утонченные бёдра. Которые, лишь от одного намека на скорое прикосновение дёрнулись и покрылись хладным потом. Артемий поднял кулак. Не так высоко, застыл на уровне тех же бёдер. Но видно было, что был удар наготове. Дайте только волю. — Что вас напугало? — звучал он почти невинно. Артемию не хватило сил ему ответить. Сам, видно, привыкший. Плохо вот что: взгляда он не отнимал. Следил пристально, как бы не выдал какую-нибудь глупость этот вшивый гость. — Так, поветрие… Вода же ледяная. Пустите труд инженера с медиком насмарку? — Артемий, в прочем, не договорил. «Пустите труд, чтобы меня лишний раз окунуть мордой куда следует?». Но он и так нахамил порядочно. Пара колких слов, неповиновение, и вот уже расслабленный Морозов смотрел на него двумя зелёными глазами, всё равно что северные льдины из старых сказок. — Если хотите знать, зачем я вас сюда позвал, то сделайте милость — окунитесь. — Да с какого хрена? — теперь его очередь смеяться. Хрипло и загнанно, как ошалевший зверь в углу забойного загона. Предложение Морозова было равноценно намеренному причинению тяжкого вреда. Не его финансам, точно. Только посмотреть, какую баню с больницей отстроили под его началом, так точно не забудешь, что он наследственный аристократ и богатей. — С такого, что имя, которое в приличном обществе теперь не называют, волнует меня. И вас тоже… Раздевайтесь, Артемий. Артемий как прозрел. Увидел наяву, как его берут на удочку и тянут за собой, как бездумную рыбу, которая рот раззявить может лишь для того, чтобы воздуху глотнуть. Воздух его не спасет, как и рыбу. Ведь затаил он его, попутно развязывая тугой узелок. По лестнице, ведущей к холодному дну, его вело совершенно не чувство благоразумия. А горячая рана, что вновь ожила у него перед глазами. Данковского он так и не увидел в банях, а отсюда уже вряд ли так легко отпустят погулять. У него столько вопросов, которые он не задал Данковскому. Благо, здесь его давний друг и коллега. Вот ему то он и поставит пару животрепещущих вопросов. Только если он не окочурится раньше, чем ему рот позволят раскрыть. Уже по пояс в воде, Артемий оглянулся назад. Жокей поднял с пола брошенное полотенце, никак не отреагировав. Лишь забрал и полотенце, и поднос с бокалом вина с собой, отмечая каждый шаг тихим шорканьем туфель. Не видать ему барского угощения. Невелика потеря. Вновь он глянул на Морозова, что в свою очередь не уставал наблюдать за Артемием. Очень извращенным вид гляделок. Артемий проиграл хозяину уже несколько раз к ряду, но продолжил путь. Дно здесь не ощущалось таким глубоким. На его счастье. В таком месте, как Город-на-Горхоне, плаванью не поучишься. В руслах реки Горхон воды разве что по коленки хватит, никак не утонуть, даже если бы очень хотелось. В устье и вовсе никто не совался — отходов производства где было порядочно, так это только там. Они сравнялись. Артемий уперся спиной об стенку, и руки на груди сложил. Морозов стоял рядом с ним, лопая спелый виноград. Он был в своей стихии. Артемий лишь дёрнулся от того, как холод ему в поясницу выстрелил. И спросил после, насмотревшись, как собеседник его поглощает плоды своей достойной жизни: — Что с ним? — С ним всё в порядке. И недели не минует, как он забудет о произошедшем, — когда он повернул к нему голову, то увидел слегка озадаченную физиономию. В ней были проблески интеллекта, но понимания ни на грошь. — Ты к нему не наведывался? — Наведывался, — фыркнул Артемий, приподняв нервно губу. Ощущая каждой клеточкой тела ласкающие волны, он понемногу остывал. Хорошо. Так он не кинется на Морозова с визгами и вопросами, сохранит лицо. Которое, впрочем, здесь было не к месту. — Потому и спрашиваю. Что с ним, говори… — Потише, Артемий. — Я знаю, что на нём не было ни одного ножевого ранения, только лицо в труху, — он приподнялся, и вот Морозов на секунду стал куда меньше, куда важнее в сравнении с Артемием. Он помнит, как Даниил извинялся перед ним за слова грубые, словно самого окунули в них с головой. От одного вида униженного, на прекрасных простынях, со шрамом посреди груди… Его трясло. — Что ты сделал? — Помог с недугом, — даже не шелохнулся. Стоял до последнего. Такой же упрямый, как Артемий. Гусь с быком словно друг на друга напоролись. — Как и тебе. Я бы не стал тратить время лучших врачей и инженеров, если бы того не требовал случай. Он чах на глазах. — В спасатели записался, я вижу, — злобно припомнил, как хватило Морозову совести выставить себя в самом блестящем свете. — Богатей в блестящих туфельках бродит по стокам, протезами высших образцов одаривает всякую чернь! — Откуда такая злоба? — недоумевает Морозов, а Артемий чует, что у него сейчас голова взорвётся. Да он же блаженный! Знал бы, как его помощь временами ощущается, аж кости ломит. Слов Артемия только отрицать не стал. — Похоже, вы провели слишком мало времени вместе, чтобы тебя научили благодарности, — на то, как угрожающе волны отошли от силуэта рядом, Алексей предпочёл закрыть глаза. Он предпочел виду злого собеседника танец травинок в бокале душистого вина — Но достаточно, чтобы о тебе без остановки спрашивали, едва понимания, как две буквы воедино связать. Кровью захлёбывался, но до ужаса знать хотел: «Что с Артемием? Где он? Я должен его увидеть, признаться должен…» Морозов скривился, как сам виноград синий стал, и отвернулся, не понимая на самом деле, как больно эти слова бьют. Возможно, у него была цель застыдить. Получилось. Но стыдно было далеко не перед усатым. Что он тут делает? Ему нужно вернуться. К чёрту! Вдарить какому-нибудь пиджачку, и выгонят его отсюда прочь. Увидеть нужно и поблагодарить. Куда такое рвение, откуда ему быть? Артемий лишний раз узнавать не хотел — уже пятки голые чесались, чтобы выпрыгнуть из бассейна, спихнуть всех на своём пути и узнать, что же случилось с ним, с Даниилом Данковским. Что случилось с его телом? Что сталось с его умом? В чём он так отчаянно хотел признаться, несмотря на то, что Смерть стягивалась узлом у него на шее? — Зачем ты втянул его в это? Или скажешь, что не втягивал, что то не твоя вина, а кого ещё? — Морозов был оскорблен, и всеми силами пытался сделать из него того, кто от проблем своих убегает. Того человека, которого нет рядом, когда он так необходим. Того, кого зовут, но не слышит и не приходит. Но он так болезненно цеплялся за лоб, что впору было ему кожу со скальпа стянуть одним рывком. Он боялся. От того вино хлестал, в ваннах топился, фруктами давился. Человека, не отягощенного проблемами, такие места не привлекают. — Нас обоих втянули. Не было выбора. — У тебя, может, и не было, — он усмехнулся. Артемий удержался, чтобы не показать зубы. — А у него… Mon ami a toujours eu le choix*. Но не в Армии… Нет, не в Армии… — Ему пригрозили казнью, ты разве ещё в Саду не понял? — Он мог скрыться. Сесть в чёртову карету, переждать… Он должен был! Научился скрываться так, что аж не достать, на след не выйти, — он прижал ладонь теперь ко всему лицу, только сильнее морщась, словно пытался скрыть яркие эмоции, для Артемия не предназначенные. Говорил так больно, словно ножи проходились по горлу. Словно сам на своем опыте понял, как сложно было бы достать Данковского со дна. — Он плохо читал карты, всегда был на виду, и вот теперь он сливается со Столицей, как никто другой, едва он перестал отвечать на мои письма. Но нет… Нет, он пошёл с тобой. Ещё ничего не случилось, а за него уже ангел хранитель грешки замаливает! — А что должно случиться? Настала очередь Морозова отлипать от стенки бассейна. За собой он оставил осушенный бокал и тарелку, полную виноградных семян. Он подошёл к Артемию ближе, словно до этого они не разговаривали наедине, вдали от чужих глаз и ушей. Он не кричал, не обвинял, не объяснялся. Он требовал, глядя незваному гостю прямо в глаза: — Бал, Артемий. Грандиозный Бал. — И что дальше? — Я буду там. И Даниил — тоже. Там он будет в безопасности. Буду надеяться, что хоть маску ты ему принёс, — когда Артемий даже кивнуть не соизволился, Морозов выдохнул. И всё же разумел, что до Даниила донесли маску. Тяжело Бураху врать, когда глаза выдают его. Плохая черта, губительная. — А тебя я прошу уйти. — С радостью! — Уйти от Даниила. Ты оставишь его в покое, Артемий. Насовсем. Зубы заскрипели. Всё это время, эти дни, недели, что он провёл в Столице… Всё ради того, чтобы ему сказали уходить. Как шавке подзаборной, без имени и права на голос. — Сейчас я только жду, когда он наконец придёт и смоет с себя этот… смрад. Тогда мы отправимся по нашим делам, а ты… по своим. Даниил снимет с себя эту позорную форму блюстителей справедливости… Кстати, ты ведь пришёл в форме знаменитого Александра Блока, Генерала Пепла? Вернись к нему и доложи, что ему больше нечем Даниила пугать. Казнь не состоится. — Что ты вытворяешь? — прохрипел Артемий, щурясь. За их спинами велась игра, и разгоралась она со скоростью дикого пламени, поглотившего Степь. Холодная вода, он уже чувствует, как синеют губы. Но разгоралось что-то в его сердце, до сего момента неизвестное. Он и не знал, что может так глубоко чувствовать жар на своих лёгких. Он задыхался от несправедливости и жестокой подмены. — Я делаю то, что сделал бы каждый достойный друг. Защищаю самого дорогого моему сердцу человека. Могу лишь надеяться, что в этом мы будем с тобой очень похожи. Долго Артемий Бурах не мог понять, что роднило Морозова и Даниила помимо Танатики. Но теперь он видит. Желание соврать. Только Даниил врал, чтоб не волновать люд почём зря, не считая, что от лишней болтовни будет прок. Чувствовал за то вину, что не мог выразиться достойнее. Этот, с прилипшими усами и неестественно белой кожей — этот врал, не чувствуя угрызений совести. Слова лжи сходили с его языка, как с гуся вода. В чём же Морозов врал? Да так, в самом простом, самом важном… Ибо сомневался Артемий в том, что у этого человека было сердце. Тот просто взял бокал в руку ещё раз. И глотнул сладкого вина сторицей. Он развернулся, волны встали на дыбы вокруг его награжденного силуэта. Если б мог, то убежал бы. Вода тянет его на дно, и выбирается он с трудом, словно на плечи ему взвалили огромный булыжник. Они напрягаются, когда он цепляется за лестницу. Пылающей злости мало оказалось, чтобы согреть его дрожащие конечности. Ортез не пострадал от холода. Подумать только, из всего прочего, и только он — целый и невредимый. Чего не скажешь о дрожащих руках, вырывающих полотенце у подоспевшего мальчонки во фраке. О ногах, скользящих намокшими стопами по мрамору. А душа его… Разрывалась. В пылу собственном не услышал, как на смену его пришёл старик, казалось бы, уже утонувший в этих холодных водах. Не услышал, как звонко бокал ставят обратно на поднос, и как хрустит затекшая шея из дряхлых костей. Или, всё же, не таких и дряхлых? Не услышал Артемий, как перешептывались два человека, что привыкли в руках сжимать власть, словно игрушку, набитую утиным пухом. Один из них, в прочем, мог сойти за эту самую игрушку. Только если длинные пальцы старика сильнее сожмут бледное плечо, тогда и набивка полезет на свет. Потому и лицо было по-игрушечному страдальческое: рот зашит, то ли улыбается, то ли скорбит. Глаза-пуговки внимают словам, не смея даже моргнуть. — Готовьтесь к переговорам. — Так точно. Его не хотят здесь видеть. Никогда не хотели. Никто не звал, он сам пришёл. Не о проклятых купальнях речь, впрочем. О Столице. Тянет за собой, жует и выплюнуть хочет. Готовится, напрягает челюсти. Неприятное чувство, оседающее под сердцем вязко. Так себя чувствовал известный столичный учёный, когда помогал Городу изо всех сил, хоть и скрепя зубами? А когда Город потуг его не оценил, ему тоже, должно быть, казалось, что никому он и не нужен. Ему, Артемию, нужно остаться. Нужно, чтобы Даниил знал и видел не Гаруспика, нет. Нужно, чтобы перед глазами его был человек… достойный. Которому было бы не в чести строить планы за его спиной, делая участником безмолвным. Но и домой ему отправиться было необходимо. Уже светло, он видел из больших окон. Солнце в зените. Моргнуть не успеешь, и уже будет вечер. Будет ночь, и он уверен, что кое-кто с крепким кулаком обязательно явится, чтобы нанести ему тяжкий визит. Найдёт способ. Он уже переходит по мосту, обходит прихлебал стороной, кривя телом. Лишь только ему удалось подобраться к двери, то преждевременно ощутил на коже своей, как пар кусает руки. Кто-то посмел не закрыть дверь, пустить сюда громкие разговоры и шипение пара. Артемий посчитал бы, что кого угодно, кто был здесь у чёрта под началом, должна была коснуться справедливая кара за нарушение покоя. Кого угодного… Но только не его. — Бурах, — выдохнули знакомые уста, на миг показавшимися ему ещё более тяжелыми. Улыбка трескалась по швам. Артемию должно быть стыдно, ужасно, чтоб судьба его каблуком к земле прибила: но он был в своем роде разочарован. Он видел, как белый шлафрок лежал на исхудавшем теле, словно кучка облаков. В них эти голые ноги почти казались лёгкими, как пёрышки. А руки скрыты под упавшими на них толстыми рукавами. Нелепица какая. Эти ноги прошли столько болезненных путей, что они должны быть кривыми и поцарапанными судьбой. А руками, старавшимся делать только самое правильное из лучших побуждений нечего было прятаться за обманчиво белыми одеждами. Когда Данковский мало-мальски двигался, что-то звенело на краю сознания. Видать, гудящие нервы. — Интересно… — Ах, это? — поднял одну руку, и если б ткань так могла, то разлетелась бы на маленькие нежные кусочки от мелкого порыва ветра. — Юноша предложил мне выбрать между этим и полотенцем. Я выбрал первое. — И как? Тяжко было выбирать? — Нет, — карие глаза прищурились. Всё это время они стояли на проходе, и видно косо смотреть стали мимо проходящие из бани, и озадаченные люди в начищенных туфлях. Бурах оглянулся за своё плечо, с раздражением выдыхая на бедняг. И вскоре протиснулся меж дверей, надеясь, что отпихнул Данковского не слишком грубо своим каменным плечом. Перед лицом Данковского закрыли дверь, и теперь их окружала только горячая темнота. Слабые свечи, что свисали с канделябров на стенах, едва ли помогали оценить обстановку вокруг. Где-то там, за толстыми стенами этого маленького коридора, голоса становились всё громче. Даниил оглянулся, чтобы увидеть, как сильно напряглась у Бураха спина. Мышцы плавали под натянутой кожей. Умей дышать правильно — в банях это первое правило. Можно и задохнуться. Бураху, похоже, то было непонятно. Если вспомнить, какие секунду назад были у него глаза — много ли он понимал здесь? Даниил обернулся всем телом. Подошел поближе, встав за спиной у Бураха. Он ощущал себя как за крупом у коня, который вот-вот лягнёт. Удара, пока что, не пришлось на его истерзанное тело. — Не иди туда. — Артемий… — Не иди, — показал своё лицо Артемий, приподнимая голову. Он развернулся, и лучше б того не делал. В силах Данковского не было такой мощи, чтобы вынести тяжесть этих глаз. Артемий не падал ниц, не хватался за Данковского, как за святой гобелен. Тем не менее, он просил. Молился, чтобы его послушали. — Вижу, ты побывал у Алексея. — Правильно видишь, — закивал Артемий. Он сделал шаг вперёд. Теперь они были ближе друг к другу. Достаточно близко, чтобы голоса бушующие за стенами перестали их тревожить. — Откуда столько уверенности? — Был я когда-то в этих банях. Давно, ещё до того, как Танатика обрела свою силу. Но я никогда и подумать не мог, что она так разрастётся… — он поднял голову и рассмотрел потолок, словно на нём было что рассматривать. Может, для Артемия это не казалось чем-то удивительным. Ему-то откуда знать, каким было это предприятие задолго до Танатики. — Знаешь, а я так не увидел на стенах портреты его семейства. — На что тебе это семейство? — махнул руками широко Артемий, а затем хлопнул себя по бокам. — Раньше я входил в эти купальни через главный вход. И на входе всегда гордо висели портреты его дедов, которые отстраивали эти купальни по кирпичику. А теперь… — Данковский поджал губы. Ему тоже не нравилось, как пришлось заходить в бани через круговерти, словно они совершали что-то исключительно преступное. То, что нужно было скрыть от посторонних глаз. — Теперь Алексей, похоже, устроил здесь совершенно другое предприятие… Его родня запрещала приводить жиголо в эти стены. А я уже видел, как… — Срать я хотел и на жиголо, и на позолоченое семейство отморозоков! — лишь от одного упоминания мужчин, готовых себя продать прямо здесь и сейчас, его начинало нешуточно трясти. Руки наконец занялись делом. Потянулись схватить Данковского за ладонь под белоснежным рукавом: — Бежать отсюда надо! Данковский отпрянул от него, как от кошмара наяву. Руку за спину убрал так боязно, словно Бурах — прокаженный. Непонятно. Раньше же… Раньше же можно было. А эта раньше — ему всего пара дней! Артемий до того нагнулся, а теперь шею медлительно вытянул, как черепаха высунул её из панциря напряженных плеч. Неприятное удивление скрутило ноющее сердце. Его рука всё ещё была протянута в просьбе. Пальцы дрогнули, тянулись, ладонь раскрывалась настолько широко, насколько позволяли мышцы. Глаза зеленые бегали по озадаченному лицу, словно тарбаганчики в пыли. В каждой морщинке пытались найти ответ на глупый вопрос: Что случилось? — Артемий… — больно было его слушать, ушам хотелось загнуться, свернуться в трубочку. Но ведь — о, гадость, — он только имя его и назвал. Что же ещё дальше может пойти наперекосяк? — Пойдём со мной, нухэрни*, — его лицо стало обеспокоенным. Настолько, что губы поджались, превратились в щёлочки на остром лице. Даниил отвел взгляд, прикрыв глаза, как разочарованный. Морщины, словно трещины, повылезали на кончиках. Иссохшая, старая кожа человека, который давно разучился плакать. Его рука всё ещё за спиной. Ноги стояли неподвижно. Он весь как на игле. Исполненный стыдом. Артемий, видя его стыд насквозь, кивком указал на дверь, чураясь даже тыкать в неё пальцем: — Не надо тебе туда!.. — Я обязан Алексею. Я должен с ним увидеться. Это самое малое, что я могу сделать в благодарность за себя… — он глянул вниз. Всем своим видом намекая на железное чудовище, что помогало быть полноценной ячейкой общества. — И за тебя. — Это чем же?! Жизнью?! — не сдержался, выплюнул на всех парах. Мог бы, так действительно бы сплюнул. Если б перед ним было не это лицо. — Пойми меня, прошу, — всё ближе, и ближе. Их едва ли разъединял разгоряченный воздух. Словно эта дискуссия могла навести на них дурной глаз. Рука Артемия упала грустно, отвергнутая молчанием. — Ты ведь всегда понимал. — Нет, как раз наоборот! — Артемий оскалился. Поднял отвергнутую ладонь, и уж теперь совсем не в приглашении сбежать из этого адового места. Будь они с Даниилом не на короткой ноге друг с другом, вряд ли он бы так спокойно на неё взглянул. Старый Данковский хотя бы попробовал дать ему в рыло для профилактики. Этот чего-то ждёт. Что-то жаждет услышать. — Хрен я вообще что понимаю! В этом месте, светских беседах, лжи… Шудхэр, да я никогда не пойму эту проклятую Столицу! Тогда, когда впервые побывал, не понял, и сейчас не пойму! Приехали, называется. — Что ты хочешь этим сказать? — Здесь люди торгуют судьбами за оказанную услугу, Данковский. Круг Графита, Талант, армия Блока. Столько раз с тобой видели, как людей вертят волчком. И сами не заметили, как попались в капкан… — Таков порядок вещей. Чем Столичная торговля отличается от Городской мены? — Меной судьбу дарят добровольно, с любовью, — он шелохнулся, услышав, как пораженно из таких, удивительно, уст, вышли такие гадкие слова. Словно Даниила, которого он тащил на себе по Канализации, подменили в той дрянной палате, пока он спал. — А здесь — вырывают вместе с руками, ещё сдачи потребуют. Коридор сужался вместе с ними. Стены давили черными силуэтами, и свет свечей угасал, лишь лица друг друга светились. Лишь их они хотели видеть. Только в них хотели разглядеть то, что за весь долгий, холодный Декабрь, разглядели беглым взглядом. Наваждение то было? Обман? Желание обрести рядом с собой то, что рожал воспаленный мозг и о чём выло чёрное сердце? Вот, рука ещё раз тянется грубая. Не пожать другую, что боится. Но коснуться груди, за которой стук казался чужеродным. Навязанным и глупым. Грудная клетка дрожала. Но не сердце. Оно уж ленилось — и отбивало барабанный ход лишь по чей-то наводке. Данковский не отмахнулся от него. Не теперь. — Что они сделали? — Отвадили от меня Смерть ненадолго, — Даниил поджал щёки, и вязкая слюна покатилась по горлу комком. Артемий проследил за дернувшимся кадыком, и сам рот приоткрыл, на кончиках пальцев чуя каждый щелчок загнанного сердца. Он говорил, и, кажется, осип. Но ведь здесь было так жарко. — По моему пробуждению Алексей денег не просил… Зато потребовал об услуге, в которой один я единственный управлюсь. А он — никак и ни за что. — Какой? Губы у него задрожали. Он весь словно простыл от пота холодного, покрывшего его с головы до ног. Рука, до того за спиной спрятанная, вытянулась к нему. Артемий уже вздохнуть хотел легче. Опомнился, Даниил, дурачок. Но сам не заметил, как оказался в этих самых дураках. Пальцы, едва ли заметные в слабом освещении дохлых свечей, держали мешочек до боли знакомый. Тот самый, что Артемий принёс ему в палату. Тяжелый от звонких золотых монет. Артемий, за собой не следя, пар из ноздрей пустил. Ладони в кулаки сжал. И посмотрел на Данковского с болью, треснувшей коркой инея. В его глазах умирал блеск тёплых свеч. Тонули в глубокой темноте, и каждую искру смахивали медленные взмахи ресниц. Кто бы мог подумать, у чёрта в рукаве оказался ещё один туз. — Не надо мне денег… Ты меня слышишь, Данковский? — Это твой единственный шанс откупиться от Блока. Бери, Бурах, — он тряхнул мешочком, словно надеялся, что эта дешевая уловка подействует. Она бы подействовала. На кого угодно. На хозяев проклятой квартиры на чердаке, на офицеров, пришедших по его душу. На мужика, продававшего его револьвер на рынке Мира. Даже на чертового Блока могло бы подействовать. Но не на Артемия Бураха. — Здесь всё пропахло ложью… Она впиталась людям в кожу вместе с потом. Мужики врут. Морозов врёт. И ты тоже врешь, — голос Артемия дрожал, как и Данковского. Ладонь его крепкая так и не спала с груди, от тяжелого вздоха ставшей только шире. Сердце кроткое волнуется. — Морозов эти деньги не для моей поганой шкуры приберег. Так? — Так, — кивнул Даниил. Едва ли заметно для теней в комнате. Но очень заметно для Артемия, что почти дышит ему в лицо. Их разделял только кровавый мешочек, обтянутый золотой ниточкой. — Почему тебя так волнует ложь? Даже если она во благо. Мне дали деньги, и я решаю, как ими воспользоваться. Когда только успел стать таким моралистом, за один лишь год… — Ты ищешь правду всю свою жизнь. Но ты её не видишь. Из раза в раз живёшь ей вопреки, — о чем говорил Артемий, каждый решал для себя сам. Кто-то решил, что его тыкнули мордой в его тёмное прошлое, вскрывающееся по кусочкам в тихие моменты уединения в разрушенном доме, в окружении трупов, на воздушном шаре. Кто-то пытался донести, что из лучших побуждений глубже в песок себя закапывать — гиблое дело. — Я не позитивист. — Каждый раз, когда правда настигает тебя, ты кусаешь её за руку и уползаешь прятаться, ждёшь, что от тебя отстанет! И всё равно, рано или поздно, потянешься… Чтобы по головке погладили. Тепло ушло из глаз тёмных. Вокруг только мрак. Он стиснул их тела. А могильный голос Даниила, его друга, стиснул сильное бычье сердце. Разрывая его на куски. Во мраке свет вдруг чужеродный родился. Из-под пальцев грубых пробивался наружу. Сквозь, сквозь тонкую ткань шлафрока! Свет! Самый настоящий, кровавый свет! Сердце учёное билось, и говорило с его ладонью на одном языке. В ритм крови отблески танцевали на лице Данковского. Водили на его скулах безудержные хороводы. — Ты прав, Артемий Бурах. Я ищу правду всю жизнь, без всякого конца. А если он настанет — вряд ли он окажется для меня счастливым. Ибо одобрение твоей любимой правды-матки… мне без всякой надобности. Рано или поздно её длань растянется достаточно далеко, чтобы перекрыть мне воздух. — Хватит. Не нужно, — пальцы стиснулись на ткани, так жаждали увидеть, что бьётся под кожей. Что-то неслыханное. Казалось, что кровь сердце качало наружу, уж точно не по венам. Это не человеческий ритм. Шуршит, скрипит, кряхтит. Но не бьётся, как надо. Кажется, что сейчас он схватит Данковского за ворот и хорошенько вдарит. Дабы ритм встал на место. — Всё может быть по другому. — Я бы хотел, чтобы так и было, — он вновь улыбнулся. Стереть бы её, улыбку эту. Но рука не поднимается. Мешочек с монетами упирается Артемию в грудь. — Не мне бежать надо, поздно. Я приглашён на Большой Бал, и больше не имею права отказаться. Что до тебя — Город тебя заждался. Откупись от своей казни и возвращайся, как можно скорее. Этих денег хватит на то, чтобы подкупить самого бессовестного пограничника. А там, из другого городка, и на поезд сядешь, — Даниил голос свой ещё понизил. До молитвенного шёпота. Но ведь не верил Данковский ни в какого Бога. Хотя, сути его существования не отменял: — Я не хочу твоей смерти. Ни от рук Армии. Ни от лап Уклада. — Без тебя — некому будет даже разорвать меня на части, — по злому зубы его покраснели на свету, едва он хрипло посмеялся. В его глазах стыли злые слёзы. Ткань трескалась в его хватке. — Город умрёт. Мне больше некуда будет вернуться. — Прости меня. В последний раз. Может, это не избегание правды. Может Данковский был слишком умён для того, чтобы понять, насколько он был глуп. Возможно, сердце его было настолько велико, что навлек он на себя ещё более великие беды. Всё из желания помочь. Из разрушительной, сука, доброты и отвратительного чувства справедливости. А так быть может, что всё сразу накатилось, и не разобрать теперь, почему они поступают так, а не иначе. Он забрал деньги. Плавно перешёл с груди на ладонь. И старался, как бы пальцев дрожащих не коснуться. Даже так, он их едва видел. Данковского это устраивало, ибо не дёрнулся. Отпустил мешок в раскрытую ладонь. Тяжелые монеты мертвым грузом упали на неё. Их присутствие совсем не радовало. Только удручало. Он подкинул мешочек, чтобы понять, каков вес судьбы простого человека из глубинки. — Я не понимаю, что происходит. Не знаю, к чему Морозов готовится с этим «Отче», — выплюнул звание, как оскорбление. Сжал мешок в руке. — Но я уверен, что ни к чему хорошему. Страшное случится. Ещё раз, прошу тебя… — «Отче»? — Какой-то старец, с которым Морозов постоянно таскается! — С чего ты решил, что «постоянно»? — Даниил уже удивился сам, приподнимая бровь. Вот оно — зерно сомнения. Посадил таки. Только бы проросло! — Я уже видел, как они на пару несли всякую хрень. Когда я нёс тебя на себе через каналы, то попал в какую-то заброшенную церковь. Оттуда же нас и повезли, как ещё по твоему Морозов «чудеснейшим» образом нашёл наши тела! Сами ему в лапы попались! — по вздоху тихому и пристыженному, словно за горло схватили, хотел злобно засмеяться. Быть не могло, чтобы Данковский так легко поверил лжи, хоть и старого друга… Так по-глупому легко… — «Старый Порядок», зачистка улиц, Бал… Даниил… Нас завели аккурат в ловушку. Но ещё не поздно!.. Шуршат стопы по полу. Отодвигается от лица Бураха кровавый свет, оставляя его в кромешной темноте. Он поднимает свой взгляд от мешочка монет, чтобы уследить за его потоками. А вышло, что не свет он искал. Но лицо, красивое лицо — с алой каплей, стекающей с поджатой губы по дрогнувшему подбородку. — Иди, Артемий. Actum atque tractatum.* И он пошёл. Прочь из этого места. Даниил Данковский застыл в темноте, там же и пропал. Прошмыгнул Артемий мимо голых тел у дверей коридора, словно их не было. Толкался, пихался, шёл напролом. Недовольные столпились, жаждали внимания Хозяина. — «На что мы время только тратим! Открывайте!» — «Мы не станем давать своих денег на эту «Церковь», если к нам даже подобающе относиться не будут! Мы дворяне!» — «Я не потерплю подобной наглости! Чёрт меня дёрнул на ваше письмо ответить! И всё только потому, что семью вашу уважал!» На кого он облил вино, ударившись телами? Не знал! Кого сбил с ног на скользком полу, пока сам схватился за протянутую ладонь рыдающего ангела? Да какая разница! Кто попытался преградить ему дорогу, потребовать объяснить его отвратительное поведение? Без толку думать, если кровь брызнула фонтаном, и теперь на хорошеньком, пухлом лице зрел багровый синяк. Одного удара хватило, чтобы дали дорогу, и возвернулся Артемий к своим алым одеждам фельдшера. В спешке натянул на мокрые ноги сапоги. Ортез ни разу не помешал, словно прирос на-живую. Впился в конечность и стал её частью. Прикрепил Артемий мешочек с золотом на пояс. И последний штрих — припрятал в кармане перст в кармашке на пузе. Но не успев выйти из комнаты, где пахло лилиями и лавандой, он ойкнул. Чёрт, он только со скамьи деревянной встал, окруженный цветами в больших вазах. Вновь плюхнулся, как будто эта боль сразила его наповал, ударила сильнее любого ножа. Боль пронзила большой палец. Из раздражения копаться в кармане стал, уверенный, что не перст его кольнул. Перст и не колит вовсе — он насквозь пронзает. Это был металл. Металл, который, всё же, колит. Не игла, не булавочка. Достань, и увидишь треснувший блеск старой драгоценности: серебряные змеи пожирали друг друга бесконечно, обнимая тощими телами рубины. Брошь, которую Даниил Данковский потерял с год назад на Площади Мост. Артемий уж и позабыть успел, что она извечно с ним… То в кармашек штанов прятал, то перекидывал в форму военную. Она всегда была с ним. Тянулась к своему владельцу, побитая, но потерянная. Никогда не кололась, не могла! Не было в ней острых углов! Но ныне — есть. Отломилась змейка. Сожрали. Откусили голову. Как так вышло? Как он только умудрился? В его ладони эта брошь совсем потеряла свой благородный блеск. Зачем она напомнила о себе спустя долгий, холодный месяц? Даниил оставил его, отпустил, потребовал, чтобы отчаливал как можно скорее с тонущего корабля. Он видит эту брошь, понимает — «я могу вернуться». Могу сказать то, что от него ожидали услышать в доме родном. Не получилось. Не уговорил. Не потянул за собой. Зато затянул за собой кое-кто другой, самым ужасным способом из всех. Сыграл, скотина, на самой отзывчивой черте старого друга… Андрей сказал, что требуют возвращения любимого менху. Уж он всё решит по совести! Вопрос встречный: захочет ли выслушать его пепелище из замерзших домов, остывших бренных тел? Внять его больной совести? Больная совесть, дрянная совесть — чёрное, чёрствое сердце его, разорванное мирами, — привязавшее себя сосудиками к ключику этой маленький задачки по спасению всего сущего. Этому они будут вникать, когда Андрей притащит его за шкирку? Только если гул желудков пустых не окажется громче? Он уже сам слышит их рычание. Но прижми серебро к потному лбу в плотном кулаке — и услышишь охлаждающий шепот. Обещающий, что всё решится. Так или иначе. Запах лилий врос в его лёгкие. Грубая одежда прилипла к коже. Серебро пророчило свет в конце туннеля. Где он будет стоять на рельсах. И ждать свой чёрный-чёрный поезд. Что несётся сквозь время, неся в пассажирских вагонах деревянные гробы.

Его цель больше не имела смысла.

— Всё ли вам понравилось, господин? Рыдающие юноши и узоры гусиных перьев, падающих с их худых плеч, заворожили взгляд. Они были высечены на стенах статуями, что жаждали вырваться из плена. Но холодный камень не отпускал так просто. Перья — они ведь везде. Были в их пальцах, сложенных, словно были писателями. Лежали у ног, подавленные и сломленные. Закрывали заплаканные глаза, чтобы их стыд не мог увидеть никто. Он стоял у входа в купальни, скрытого под детской больницей. Спиной к дверям, так благородно впускающим всех, кого душа потянет. На ладонях его слегка протянутых, всё равно, что умирающее насекомое — сломанная брошь. Вопрос слуги встрял в пучину мыслей, на самом деле, абсолютно неглубоких. Он глянул на бабочку из-за плеча, черную и аккуратно завязанную на тонкой шее. Нет сил, чтобы лицо это блаженное видеть. Всё, что он видел, это двигающийся подбородок, нижняя припухлая губа. И слово, аккурат чужое: — Господин? Брошь падает обратно в кармашек. Руки опускаются, стискиваются в кулаки. С костяшек скатилась крохотная капелька крови. Но и этого хватило, чтобы эхо падения её ударила по перепонкам. Не нужно видеть лица человека, стоявшего хранителем этой проклятой двери. Одно ясно — здесь ему больше не рады. Невелика потеря. Нужно идти. Артемий Бурах оставил стены больницы настолько быстро, насколько позволяли ноги. Бежал по коридорам, и только удивляться мог, что в таком большом здании — и ни одной души. Даже врачей. Это должен быть дом живых. Только живых в нём кот наплакал. Возможно, час славы высоких, бездушных тел придёт. И очень скоро. Ему нужно было всё обдумать. Понять, что делать дальше. Первое, что он увидел — ослепительный свет, хотя, на улице он уже закат застал золотой. То снег светился, словно небесная благодать. Он лежал сугробами на улицах, таких же золотых, как и засыпающее за тяжелыми облаками светило. Искрился весь, и отражался в стеклянных фигурах. Скорее, даже не стеклянных. Плавающие по воздуху рыбы, гарцующие по крышам резных зданий кони, застывшие в танце молодые влюбленные — всё лёд. Звезды украли с неба, и те свисали на веревочках с фонарей, едва начинающих свой ночной дозор. По улицам без остановки ездили кареты и машины, повозки с разношерстным содержимым кричали, требовали уступить дорогу. Деревья, от мало до велика, фонариками были обвешаны и радовали глаз. Дети, те вовсе требовали сорвать одну такую лампочку или себя на плечи крепкие посадить, чтобы потрогать. По тротуарам шли люди, прекрасно одетые люди. Тёплые шубки на воротах дам, плотные пальто мужчин. Каждая пара шла под руку по едва расчищенным впопыхах улицам. В тепле друг друга находили дорогу. Даже уличные танцы - и тех не стеснялись, радуясь своему маленькому счастью. Своему празднику, который вот-вот настанет. Одиночки же шли, намотав на лицо шарф потуже, иль платье застегнув до последней пуговки. До праздника им дела не было. У Артемия не было ни платья, ни шарфа. Он мог только дуть в ладони, потирать их. Разогнать тепло по телу — сложная задача. Даже если снег шёл сейчас очень ласковый и щадящий. Он не знал, куда идти. Конечно, что ему мешало поймать какую-нибудь карету, машинку и потребовать поехать до Хрустального Ромба. Солдату-то хрен сейчас кто откажет. Форма же должна делать ему репутацию, правильно? Так-то оно так… Но всё, что эта форма ему дарила — это косые взгляды прохожих, предпочитавших обходить его стороной. Он был словно камень, рассекающий поток людей, прущих на него без конца. Такая большая она, эта Столица-красавица… Настолько, что не нашлось какому-то там Бураху в ней места. Скажете, даже в маленькой частичке Золотого Квадрата? Об этих красотах говорил Данковский не так давно? Возможно. Но проку от красоты, если не с кем её было разделить. Что на духу, что на деле он мечется, не желая отправляться в Хрустальный Ромб. Не за тем он пришёл, чтобы перед Блоком ниц падать и молить о спасении. Не он молить должен… Но именно его ноги приводят туда, кому большего всего то было необходимо. В Столице нарушителей закона страны хоть отбавляй. Законов же Божьих — и того больше. Всех их вела одна общая дорогая. На эшафот, их грандиозный «позорный столб». Вставленный меж зданием культуры и магазинчиком фарфора, как свеча в задницу. В центре самого прекрасного района стояла сцена, где хозяйкой была сама Смерть. Обычно оно как бывало? Ставят в открытом поле или на фоне прекрасного залива — и решают судьбу осужденного. Эта сцена стояла здесь и словно ждала, что на неё запрыгнет клоун из бродячего цирка, или кукловод со своими безмолвными подопечными. Смерть оказалась представлением для искушенной публики. Люди любили эту сцену, но не была удостоена она украшений, как весь остальной район. Сейчас там никто не висел и не портил праздничное настроение, да вот… кровь впиталась в половицы. Старая кровь. Но было её много. Кого-то здесь когда-то расстреляли, и брызги окрасили собой простое дерево. Представление было зловещее. И Артемий — её единственный, запоздавший зритель.

Солнце почти покинуло эти неблагодарные края. Ни один лучик не одарил Артемия Бураха теплом. Он сжался весь, как изюм, и отвернулся от представления без актёров. Он мог бы стать им, в прочем… Закончить все недомолвки одним простым градом пуль по замерзшему телу. Стоит только известить Блока о том, что они не нашли ни убийцу, ни Опального Полководца. Тот пуль не пожалеет. Давно уже пора, зачем ему только по земле волочиться. Приказ был оговорен на таком же закате, побитым Александром Блоком. Повязка на морде совершенно не мешала произносить слова справедливости: — Именем Властей и верховного Инквизитора, приказываю: солдат Имперского войска, во время боя при Карствовых Бродах сорвавших с себя знаки различия и дезертировавших в тыл или сдавшихся в плен врагу, считать злостными мятежниками, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров. Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров подобных дезертиров из начсостава расстреливать на месте. Бумага в его руке — топор палача. Солдатня собралась, и даже побоялась шептаться. Хватило только на переглядки. Даже духу двинуть затекшими ногами не было. Тогда был конец знойного лета, начало дождливой осени, земля потихоньку превращалась в ком грязи. — Имена предателей таковы: Анатолий Добров. Попытался сдаться в плен бунтовщикам… Снег в волосах и каменная дорога под сапогами совсем не мешали ощутить озноб, которого не вызовет одна пурга на всём белом свете. До костей так пробирает только добрый морфий. — Родион Ромашко. Дезертировал во время штурма… Очень много доброго морфия — ещё лучше. Язык опухнет, кожа посинеет. Всё, уже дохляк. Ампула за ампулой, и мир стал покидать его. Пусть судят меня по совести: так он решил, когда падал лицом в землю посреди опустевшего лазарета.

— Артемий Бурах…

Пусть казнь моя будет самовольной, уйду на своих условиях. А коль проснусь, то больше меня вы не увидите. И пропадите вы все пропадом.

Не слышал его требований никто, ибо рта — не раскрыть. Не услышать за криками боли под ударами пуль. Глаза стеклом стали пустым. Кожа окоченела, и в ногах правды больше нет. Чувства вернутся к нему нескоро… Если он сможет после к ним приспособиться и хотя бы услышать шум мира. Самый настоящий труп, который оттащили на машину с друзьями по несчастью. У тех из тела целым осталась только одна наиприметнейшая вещица — мешок на голове. Фиолетовый закат, почти что ночь глубокая. Под ним нагрузили машину до отвала. Очень ценный груз, практически военная тайна. — Как обычно? По северо-западной, и в канаву? — Отвези до Горского узла. — Дык туда день пути… А то и два, ежели в непогоду… — На эшафот потянуло? Или, может, на золотоносные прииски? — тишину разрезал сверчок в высокой траве. На мгновение, суровый тон уставшего голоса сменился на более покладистый: — Дезертирам и самоубийцам не место в братских могилах. Вези до Горского узла, близ железной дороги. Исполнять! — Так точно, понял-принял, товарищ Генерал! С ударом по железке старой тачки отчалили из лагеря дезертиры и самоубийцы, скрытые под собой. День пути, это водила не ошибся. Вечер сменился ночью, ночь — утром. И днём жарким, почти изматывающим до крика, стали прорезаться уста. Глаза вдруг стали предоставлять прекрасную картину, несмотря на то, что всё время были открыты. Пейзаж чудесный — старая ткань мешка из-под картошки. Натянули ему на голову и повязали абы как, лишь бы обезображенного лица не видеть. Выглядела она, право, знакомо… Слишком плотная для хлопка. Слишком тугая. В ней практически невозможно дышать. Глубже вдох, выдох меньше, не трать попусту воздуха. Вдох, выдох… О, этот запах. Запах морфия, отвратительный запах ампул. Кожа. Тонкая кожа, но прочная, с животного сильного стянутая. Бычья кожа. Откуда здесь взяться этому запаху? Кожа старая, её скоро покроют дыры, но пахнет так, словно только что в Бойнях стянули с туши. Запах кожи смешался с морфием перед его лицом. И душно стало, плотно воздух стянулся в ноздрях. Чтобы потом стать густым, как молоко. Среди трупов, задушенным кожаным мешком, он учуял лишь запах парного молока. Ещё одна ложь. Он вернулся на улицы Золотого квадрата. Ныне опустевшие. Вернулся в, относительно, новую форму. На его голове не было ничего, кроме снежной шапки. А эшафот как стоял, так и продолжал стоять. И всё равно, молоком продолжало пахнуть до ужаса, аж скулы сводит. Ну что же, молочник мимо проехал, дамочка какая бежала с продуктами печь домой пироги? Нет… В Столице таким молоком не пахнет. Никогда. Не тем, свежим, сразу из-под вымени. Непорочным. Источником силы целого народа. Артемий Бурах обернулся, потирая свои плечи. Запах шёл оттуда, да такой плотный!.. Пар вышел изо рта его вместе с ворчанием. Почему ворчал? Да так, по привычке. Что уж он сделает, если за ним уже пришли сильные кулаки. Те, в прочем, в драку не лезли. За спиной прятались подло. А тело, крепкое и уверенно и широко стоявшее на своих ногах, не двигалось. Под фонарем таки удалось Бураху разглядеть самые малые детали. Одна из них, самая приметная — распахнутая грудь. Толку прикрывать шею, если грудь открыта? — Не пялься, Бурах. Невежливо. — Стаматин… — Сказал же — найду, — Стаматин улыбался во все тридцать два, несмотря на перевязанный живот. — Чё такой радостный? — А чё мне не быть? — он двигался ближе, и Артемий подумал, что глаза обманывают его. У Андрея вдруг уродились аж две тени вместо положенной одной. — Такой удачи у меня не случалось в Столице с того дня, как мы с братом из неё удрали прямиком в Город. Джекпот, я скажу! — В Катакомбах ты выглядел иначе. Хоть тогда ума хватило на все пуговицы закрыться. Тебе теперь мороз не страшен? — Воротником я, как ты видишь, пожертвовал, хрен теперь застегнешь, — кусок ткани, ранее напоминающий добротный воротник, теперь походил на лохмотья, что совершенно случайно легли Стаматину на плечи — Всё только затем, чтобы помочь человеку в беде. Перевязать рану надо было. И этот человек ответил мне сторицей. — Брюхо тебе перевязал? — он кивнул на живот, обтянутый бинтами. И чем-то слабо напоминающим приличную ткань. — И что за дурак такой в Столице нашёлся? — Брюхо я перевязал себе сам последними бинтами, которые у меня оставались. Но и тех не хватило. Кровищи море было. А что до дураков — то зря плюёшься. Не каждый же дурак способен резать таких же, как ты, краснопузых, во имя Старого Порядка… Бурах уже был готов раскричаться, руки с плеч скинул, и к Стаматину подойти ближе собирался. Предъявить, на что он только мозги ему пудрит?! Снег захрустел под быстрыми, легкими шагами. Под свет фонаря, словно под софит, пролез подол драного платья. После — руки, одна из которых была заботливо обтянута тугим узелком бывшего воротника. И веснушчатое лицо, смутно возвращающее его в первые дни в Столице. Чёрный поезд. Квартирка. Тюрьма. — Скажи даме спасибо, Бурах. Она оказала мне большую услугу, — и ладонь свою на талию потянул тонкую. Дама никак не отреагировала. Ей было, по сути, всё равно. Глазищами большими таранила лицо Бураха, искала в нём ответы. — Как… — Сказали бы мне, что мятежников обмывают в детской больнице, то не поверил бы! Легче с хохоту в баранку будет свернуться. Но какова правда — оттуда ты и драпал что есть сил! Почти в толпе затерялся! И всё же, нашли, — Стаматин рассказывал, и сам почти смеялся. Будто сам не верил в такое абсурдное, но такое прекрасное стечение обстоятельств. Всё падает ему в руки. — Чего смешного? — А ты сам послушай, и тоже посмеешься. Как ты говорила, милая Евангелина? По следу чего нужно искать…? Услышав имя, что эхом раздалось в Имперской тюрьме давно, он ответил девушке взглядом. Жестоким, злым взглядом. Возмущенным и абсолютно голым в своей ярости. Она не испугалась. Не отошла. Не дрогнула. Даже не моргнула. В глазах её танцевали черти. То есть глаза человека, вкусившего крови. Покусившегося на убийство. Сумасшедшие рыжие волосы, спутанные и грязные, словно огонь покрывали бледное лицо. Пар её учащенного дыхания проходил сквозь пряди, словно поезд выдыхал с каждым ударом колес по железной дороге. Девочка с поезда, обратившаяся в хищную гарпию. От неё разило запахом парного молока. Молока и смерти. Запах Степи. — По запаху крови и скрипу голодного перста. По следу мясника.

Ладонь, с застывшей кровью на костяшках, стиснулась в крепкий кулак.