Помогите Доре найти мародёра

      Снег осыпался с кирпичной стены, когда Люпин провёл по ней ладонью в затхлом тупике Хогсмида. Он быстро огляделся — никого. Трижды коснулся кончиком длинной кипарисовой палочки камня, помеченного созвездием Большого Пса. Протеевы чары активировались, и на зачарованной поверхности медленно проступили его мысли, оформляясь в послание:       «Бродяга, ты воспользовался своей попыткой и проиграл. Чти наш уговор и не приближайся к замку, пока я не дам сигнал».       Буквы вспыхнули и тут же погасли; кирпич почернел, стирая последние следы сообщения. Чары уже несли слова адресату, где бы тот ни находился. Несколько минут спустя на соседнем кирпиче начали проступать неровно высеченные знаки, складываясь в ответ:       «Ну что ж, Лунатик, считай — продавил. Только вот чем дальше, тем сильнее у меня ощущение, что ты уже не так рвёшься мне помогать. И не заливай про угрызения совести из-за высвобождения дементоров. Манёвр, к слову, вышел отменный — аплодирую стоя. Не смей, слышишь? Не смей трусливо поджимать хвост, пока я не закончил с Хвостом. И не тяни. Почую, что ты играешь на время — я разорву наш уговор и возьму свою свободу сам. Любыми способами».       Ответ Сириуса вспыхнул прямо под пальцами Люпина — и тут же исчез, будто его и не было.       — Мордред! — оскалившись, он проскрёб кирпичную кладку, а затем с силой ударил ребром кулака. Римус сгорбился. Рука нырнула под пальто; он снова прошёлся когтями по коже рёбер, оставляя кровавые борозды — теми же самыми треклятыми когтями, что пронзил Дорину кожу, когда яро отбивался от стражей Азкабана.       Почему дементоры так к ней липли, было одновременно поразительно и несущественно — потому что всё, абсолютно всё, что произошло в тот злосчастный квиддичный матч, было его виной.       Римус не хотел этого. НЕ ХОТЕЛ. Он и представить не мог, что отвлекающий ритуал против душесосов даст сбой такого масштаба, что министерские оковы рассыплются к чёртовой матери. А итог оказался прост и страшен: его девочка получила душевный ожог — и всё из-за его неосмотрительности.       Трясущиеся пальцы по привычке нащупали аконитовую самокрутку. Колёсико зажигалки нервно чиркнуло. Римус зажал губами фильтр, дожидаясь, когда волчья отрава сделает ему достаточно хреново, чтобы наконец-то стало хорошо.       «Дора, невинное дитя. Верила, что я её спаситель, когда на деле именно мой замысел отправил её в лазарет». До чего же обезоруживающе и доверчиво она тогда уткнулась лбом в его плечо. Люпин держал её — и едва не дрожал: позвоночник прошивало «Круциатусом» от одной лишь мысли о том, что могло случиться с его источником света, не окажись он рядом вовремя.       Дора вручила ему себя, а он едва не погубил её своими же руками. Хотелось кричать, хотелось броситься в огонь — да просто сдохнуть! Но до чего он желал, чтобы это сбылось именно от её рук.       Аконит травил тело, выкручивал его изнутри. Яд отзывается повсеместно: тянул жилы, ломил кости и мышцы. Та его ничтожная часть, что ещё искала спасения, сама собой тянулась к Доре — она обнимет, приласкает, и станет легче.       Но Люпин не позволял себе этого. Уже месяц — ни поблажки, ни пощады. Не помогало ему ни погружение в трактаты, ни музицирование на инструменте, ни изучение сложных материй, ни приручение тёмных тварей. «Буря и натиск» запрещённых «Страданий Вертера» сулили дурной исход; Хогвартс выл под сложной полифонией бетховенских струнных квартетов. В классике облегчения не находилось. Вся хвалёная выдержка оборотня рушилась в одночасье, когда искушение принимало облик Доры.       Будь то мгновения, когда Дора вдруг запрыгивала на него с ногами посреди коридора, смеясь и крича, чтобы он не зевал. Или те визиты на индивидуальные занятия, когда мисс Грюм с вызовом захлопывала за собой дверь, словно заявляя, что теперь он целиком в её распоряжении. Люпин вовек не забудет и того случая на уроке, когда его главная прогульщица задиристо подставила ему подножку. Римус устоял, но бумаги выскользнули из рук; наклоняясь поднять их у Дориных ног, он заметил, как под столом она провокационно тянет и без того изорванные нити колготок.       Профессор тогда сглотнул так сильно, что его кадык сделал кульбит. Дора рвала колготки и не представляла, что волчья челюсть клацала подле них. Мисс Грюм могла бы, заливаясь смехом, столкнуть Люпина в свободное падение с лестницы — так, что он собрал бы каждую ступень и в конце свернул бы себе шею. И всё же он поднялся бы. Встал бы, вернулся к ней на четвереньках, уткнулся бы лицом ей в ноги — как самый верный.       Помнится, полнолуние в октябрь, когда они были порознь, прошло ужасно. Но полнолуние в ноябре, когда она была рядом, но оставалась недосягаемой — нестерпимо. Трансформация шла с таким надсадным хрустом, что несколько дней Люпин провалялся полумёртвым в заснеженном лесу, не в силах собрать себя воедино: кости не слушались, тело казалось чужим, сломанным и брошенным.       В Хогвартс Римус вернулся выжатым, униженным, едва удерживаясь на ногах — и там его ждал удар исподтишка. Расчётливый Снейп не упустил случая: в его отсутствие занял кафедру ЗОТИ и провёл урок об оборотнях. Холодно, подробно, с той самой показной научной точностью, за которой всегда пряталась насмешка. Будто бы вскрывал его перед классом, не утруждая себя тем, чтобы дождаться, пока объект изучения хотя бы сможет стоять. От подлости Северуса кровь Римуса вскипела столь сильно, что на мгновение он вспомнил, за что мародёры когда-то выбрали Сопливуса мальчиком для битья. Злость вспыхнула резко — и так же быстро угасла, стоило Доре появиться на его пороге. Как всегда — с вызовом, как всегда — с едва заметным изменением внешности, которое он неизменно подмечал. И всё равно — до боли родная.       Наступил декабрь. А Люпин всё чаще ловил себя на мысли, что следовало остаться там — в Запретном лесу, среди тварей, где ему, по сути, и было место. Даже Мерлин не знал, отчего Римуса так тянуло к Доре; а если бы и знал — наверняка отвернулся бы, с осуждением прикрыв глаза.