Помогите Доре найти мародёра

      — Ме-ерлин-предок-мой! — взвизгнула Дора, дёрнувшись, когда над самым ухом хлопнула пробка, чуть не сбив рождественскую гирлянду.       — Извини, — пролепетала Алисия, сжав бутылку двумя руками. Из горлышка с весёлым шипением фонтанировала пена, стекала по запястьям. — Первый раз открываю… Вероятно, стоило охладить.       — Так в Рождество Христово и к праотцам отправить можно! — покачала Тонкс головой, растирая саднящую грудь. Но уже через секунду расхохоталась, запрокидывая голову. — Ну что, оживи меня, волшебница! Давай сюда своё игристое зелье, спасай бедную меня!       И, не теряя времени, Тонкс распахнула рот, как на приёме у зубной знахарки. Алисия — хоть и девушка примерная — в праздник не устояла и аккуратно залила шампанское прямо в открытый рот Тонкс.       — Благодарю покорнейше! — выдохнула Дора, блаженно закатив глаза.       Проглотив бодрящее зелье, она с прежним энтузиазмом вернулась к своему занятию, от которого её столь празднично отвлекли — к оценке новенькой «Молнии», полученной Гарри этим утром в раздачу подарков.       Её принёс тот самый ленивый, рыжий кот-Живоглот. Только вскоре выяснилось, что Гермиона её не покупала. Это показалось подозрительным — с чем согласились и Тонкс, и МакГонагалл. А потому Дора конфисковала метлу на проверку: вдруг тайный Санта Гарри окажется вовсе не таким доброжелательным, как хотелось бы? Существовал риск, что метла заколдована и может быть опасна.       Осмотр Тонкс всё откладывала «на потом» — постоянно находились какие-то неотложные дела, — и вот теперь, поздним вечером, наконец пыталась впопыхах наверстать упущенное время. Сосредоточиться было непросто, то и дело хотелось отвлекаться — в гостиной Гриффиндора царила праздничная атмосфера, дышащая теплом и хвоей. Под самым потолком, опоясывая комнату, тянулась железная дорога. По ней бегал маленький поезд, он пыхтел, звенел и выпускал крошечные облачка пара. Иногда поезд приветственно свистел, и этот звук радостно разносился по комнате. У камина красовалась пышная, но невысокая ель, её ветви были усыпаны свечами и стеклянными шарами, и пахла она сладко-сладко, собирая вокруг себя гриффиндорцев в уютных свитерах.       Завтра Сочельник, и весь Хогвартс потихоньку опустеет: кто в Ланкашир к бабушке, кто в заснеженный Девон, а кто и вовсе через портключ унесётся за океан. В честь грядущего расставания в общей комнате устроили прощальные посиделки, но за полгода, честно говоря, все успели изрядно поднадоесть друг другу. Постепенно помещение редело, ученики прощались вполголоса, сопровождая объятия добросердечными колкостями: — Надеюсь, твоя рожа не появится на горизонте раньше Нового года! — А я только и молюсь об этом с августа! — О, так ты всё испортил, показавшись первым, дубина…       — Дора, ну а ты домой едешь? — спросила Алисия, разливая игристое вино по кружкам и трофейным кубкам (фужеров, конечно, в башне никто не держал). — До Америки путь не ближний… Или останешься праздновать с британской веткой?       — М-м, не уверена, — потянула Дора, бросив взгляд на дверной проём, за которым уже как час должен был появиться Аластор. — Начальник… то есть дядя Грюм сегодня в школе, нужно бы с ним согласовать…       Хотя знала она и без уточнений: если ты мракоборец, Рождество — просто слово в календаре. Особенно если один весьма знаменитый ученик остаётся в Хогвартсе. Отдых? Как бы не так.       — Слушайте, а никто не в курсе, что за суета такая? — с азартом осведомился Джордан, как всегда стремящийся быть в эпицентре всех таинств. — Ни строчки в Пророке, ни намёка от преподавателей, а сегодня — глядь! — и школа стала проходным двором всей маг Британии. Нас — за дверь, из-за важностей в парадных плащах даже поужинать не дали как следует. Хорошо хоть домовики сжалились, принесли сэндвичи и пару тёплых тыквенных пирожков. В гостиную! Нам, изгнанным!       О, Тонкс-то знала куда больше, чем позволяли себе догадываться остальные. За всем этим глянцевым парадом вельмож маячил один-единственный, пусть и замаскированный повод — злосчастный квиддичный матч. Казалось бы: все пострадавшие здоровы и живы, инцидент должен улечься, и поле давно зачистили. А нет! В верхах зубы сомкнулись покрепче. Правительство взбесилось, узнав, что все дементоры, их самые элитные стражи, были стёрты! Где теперь их страховка, их инструмент влияния, их оружие устрашения? Кто теперь будет охранять в случае очередной вспышки беспорядков? А главное — кто позволил школе уничтожить то, что должно было контролировать её?       Дамблдора ожидал разговор в высшей степени недружелюбный. Чтобы хоть как-то сгладить политическую щетину, директор пошёл на ход, который в обычное время показался бы безумием: он распахнул двери школы для Министерства на время праздников. Сразу был организован праздничный банкет, а дальше — как снежный ком. За министрами потянулись советники. За советниками — их друзья, ну и те, кто «проездом оказался рядом». И, конечно же, аристократия, прознавшая о банкете и немедленно возжелавшая продемонстрировать вечерние мантии и связи.       Так, внезапно и даже слегка абсурдно, именно тот самый квиддичный матч, повлёкший за собой травмы, панику и исчезновение дементоров, стал поводом для самой масштабной вечеринки в Хогвартсе за последние, пожалуй, десять лет под хруст снежинок и звон бокалов. Программа началась ещё днём, даже учеников пустили к праздничному банкету. Министры и аристократы поднимали тосты рядом с первокурсниками, которые украдкой пытались сунуть в карман серебряные ложки, пока никто не видит.       Вечером детей всё же разогнали. А сейчас, пока весь Гриффиндор делал предположения об истоках события, Тонкс пыталась побыстрее закончить проверку «Молнии».       А метла-то потрясная! Отборная берёза, вручную отшлифованная: каждый прутик выверен и аккуратно подрезан. И всё же, что-то не сходилось — с чем была согласна Короста, помогавшая Доре в инспекции. Она всё недовольно подрагивала усатым носом, то и дело перебегала маленькими лапками туда-сюда по древку, останавливалась, чтобы принюхаться и недовольно пискнуть, прежде чем снова беспокойно взяться за осмотр.       Дора, к слову, не имела ничего против такой пушистой компании. Ведь домашние крыски очень ласковы и умны, а уж фамильяры — тем более. В аврорате их тренировали разведывать и шпионить: незаметно пробираться в замки, подслушивать разговоры, находить тайники. Грамотно обученная крыска-фамильяр — настоящая находка! И если метла вызвала беспокойство у Коросты, значит, и Тонкс стоило присмотреться к ней внимательнее.       «А если вдуматься — ситуация до абсурда звериная. Сириус орудует через гримма и потенциально привлёк Живоглота, на моей же стороне сейчас Короста. Моё расследование — сплошной зверинец, магозоолога бы в напарники! Честно, специалист уровня Скамандера раскрыл бы мое дело по щелчку волшебного чемоданчика!»       Странное предчувствие поселилось в груди Доры и всё время щекотало изнутри, заставляя нервничать всё сильнее. Она и сама не могла понять, что именно происходит, но держалась как на иголках, ожидая чего-то необычного. Дора вновь и вновь пыталась нащупать причину своего беспокойства — в самой метле никакого подвоха обнаружить так и не удалось. Может, она забыла о чём-то важном? Минус интуиции как раз и заключался в том, что она не подсказывала, откуда ждать сюрприз. Решив перестраховаться, Дора запаковала «Молнию» на более подробную экспертизу, а заодно отправила почерковедам приложенную к ней записку: «Надеюсь, тебе понравится. Гарри. С Рождеством».       «Стоит ли обсудить с Грейнджер, что её кот мог спеться с Сириусом Блэком? — взгляд скользнул к месту, на котором та обычно лезла со своими неудобными вопросами и непрошеными советами. Сейчас Гермионы, конечно, там не было — она давно уже спала, однако её фантомное осуждение тут же впилось в Тонкс. — Нет, пожалуй, нет. Наши отношения и без того натянуты, а она в своём приплюснутом полужмыре души не чает».       — Как думаете, министры ещё долго будут развлекаться? — поинтересовался Перси, отставив пустую чашку с видом префекта, который всё ещё надеялся навести порядок в суматохе.       Скоро часы пробьют одиннадцать — а в Большом зале останутся лишь самые стойкие: те, кто не боится судорог в ногах и кого уже не пугает смесь шампанского с флёром абсента.       — О-о, вряд ли, — протянула Тонкс. — Понимаешь, Перс, у взрослых иное определение веселья, в которое не входит тусовка до рассвета. Они должны появиться, поблестеть, пожать руки, ухватить что-нибудь с буфета. На этом, собственно, и всё — можно расходиться по домам.       Перси вздохнул с облегчением.       — Хм. Звучит… комфортно. Хоть и уныло как-то.       — Не говори, возраст берёт своё. Искусство светского исчезновения — их главная дисциплина. Пшшш! И вот они уже в камине, спешат улечься в тёплые постельки.       Она откинулась на спинку кресла, сцепив пальцы на животе, будто примеряла, не стать ли взрослой прямо сейчас, но решила, что ещё рано. Хотя Грюма всё же стоило найти.       — Ну что ж, всех с наступающим годом Собаки, гриффиндорцы! Не сутультесь, желаю вам не уставать, и чтобы хвост сам собой махал от счастья!       Тонкс распрощалась с факультетом, вышла в тёмно-синие коридоры. За исключением спален и далёкого, догорающего очага вечеринки, жизнь в замке почти угасла, а коридоры и лестницы застыли в хрустальной тишине. За окнами мерно падал снег крупными хлопьями, лениво и не спеша, будто время решило задержать дыхание.       В такие минуты Тонкс особенно остро накрывала тёплая ностальгия по детству. То было чувство спокойного комфорта, возвращающее в сказочные вечера, когда мир казался добрее, а чудо — ближе. Время от времени ей попадались молчаливые и сосредоточенные мракоборцы, стоящие на страже значимого события. Если не обращать внимания на их редкие фигуры, голубоватое одиночество замка становилось почти нереальным: казалось, что всё вокруг — лишь крошечная зимняя миниатюра внутри очаровательного снежного шара.       Невольно она представила, как Сириус будет праздновать Рождество в компании своего пса, и украдкой пожелала ему счастливых праздников — а заодно чтобы он добровольно сдался ей в качестве подарка.       Вскоре до Тонкс донёсся мягкий, убаюкивающий ритм рождественского джаза. Он повёл её по хрустящей под ногами мишуре к Большому залу. Теперь, после отыгранной программы, он больше напоминал отголосок недавно бушевавшего праздника. Двенадцать елей Хогвартса всё ещё сверкали огнями, а экспонаты, принесённые из кабинета Истории магии, всё так же манили взгляды, но приглушённый свет, тихая музыка и опустевший буфет погружали в сладкую, почти сонную тишину. Тонкс даже стало немного обидно, будто она опоздала не просто на вечеринку, а на кусочек праздника, который хотелось сохранить внутри.       «Ничего не поделаешь. Ну, днём я всё-таки отметилась, когда гости только собирались, а потом утонула в работе. В другой раз».       — Мисс Грюм, — директор Дамблдор бесшумно оказался рядом. Выглядел он на удивление бодрым, словно не ему больше сотни лет и не он целый день развлекал такое же количество гостей.       — Добрейшего вечера, директор. Не подскажете, где завалился мой наставник?       — О, безусловно, — мягко закивал он, в его глазах мелькнуло понимание. — Однако прежде мне любопытно узнать ответ на один крайне важный вопрос. Удовлетворите интерес старика? — с лукавой торжественностью пригласил он её в свою маленькую игру.       — Почему бы и нет, — отрешённо пожала она плечами.       — Поделитесь, вы именно так хотели провести этот вечер? Среди отчётов, поручений и бесконечных форм?       — Конечно нет, директор, — прыснула Тонкс. — Но какая разница? Через час начинается новый день.       — Я веду к тому, моя дорогая, — произнёс он настолько тихо, что пришлось прислушиваться, — что вы сейчас должны быть не в этом месте… и не в этом времени. В Министерстве вас ждут бумаги, да, но сегодня вас поджидает нечто куда более важное. Чудо.       Тонкс, не уловив подтекста, дурашливо махнула рукой.       — Маховик у Гермионы. Как думаете, поделится ли она им? Тем более, она уже спит. А воровать у школьников, знаете ли, не то, чем я мечтала заняться этой ночью, директор.       — Совершенно верно, — кивнул он. — Однако мисс Грейнджер не нуждается в нём на рождественских каникулах, а потому… — Из кармана его мантии появилась тонкая золотая цепочка с миниатюрными песочными часами. Они тихо поблёскивали, словно в них была заперта горстка звёздной пыли. — Приглашаю вас присоединиться ко мне четырьмя часами ранее, — сказал он и вложил маховик в её ладонь. — Уверяю, в это время праздник только набирает размах. М-м, — он пошевелил пальцами, как будто сам прокручивал время, — учитывая сегодняшнее течение времени, пол-оборота будет достаточно.       Тонкс ошарашенно уставилась на часы, чувствуя, как по пальцам разливается тёплое покалывание. А затем на её лице расцветала ярчайшая улыбка, и всю усталость дня как рукой сняло.       — Спасибо! — взвизгнула она, подпрыгивая вокруг директора. — Спасибо-спасибо-спасибо!       Оставшиеся гости обернулись на всплеск фамильярности, но ей было всё равно.       — К слову, раз уж я позволил себе сделать Министерству небольшое исключение до прибытия новых дементоров, то не вижу причины, почему вам нельзя вести дежурство на каникулах без прикрытия. Побудьте собой, хоть на неделю, — мягко улыбнулся директор. Внешне он оставался спокоен, но глаза поблескивали весельем проделанной шалости. — До встречи на празднике. С Рождеством, мисс Тонкс.       — И вам! — снова заголосила она так, что полусонные гости вокруг брезгливо скукожились.       «Вечеринка, жди меня!». Тонкс вылетела из зала навстречу авантюре на всех парах, притормозив лишь на одно мгновение выбрать место для запуска маховика. Щенячье счастье пересилило трезвость мысли, и потому свой временной прыжок она совершила в ближайшей каморке для швабр.       «Так, приготовились, — взялась Тонкс за заводную головку часов, примерилась. — Дамблдор хитрит, это очевидно. Дал наводку, где и когда мы должны повторно встретиться… Видите ли, преступников я с маховиком ловить не могу, зато резвиться — пожалуйста! Но главное — за выделенное время я должна сделать нечто, чтобы меня не оказалось в Большом зале к приходу меня в обличии Грюм. Вроде и просто, но чую подвох. Ерунда, с этим я разберусь в процессе, сейчас же важно правильно отсчитать время на отмотку. Согласно директору, пол-оборота достаточно, но он явно не учёл, сколько девушке требуется времени на сборы. Так что добавим ещё небольшое движение и… вперёд, в прошлое!»       Перемещение в замкнутом пространстве всегда ощущалось обманчиво. Казалось, не происходит ровным счётом ничего. Лишь музыка, внезапно ставшая громче и ближе, да чужой смех за дверью подсказали Тонкс, что временной переход уже завершился. Только потом пришло лёгкое головокружение, запоздалое, как эхо, и короткая, почти смешная мысль: сработало! Она приосанилась, вышла, как…       «Гриндилоу, ну и безмозглая же я!» — простонала Тонкс, замирая в двери. Перед ней простирался парад. Всё блестело, шуршало, искрилось, а она едва не впорхнула в это великолепие в рваном свитере до колен и таких же потрёпанных штанах, в которых она точно чистила камин. На ногах — разноцветные носки и тапочки. «Так, блеск. Просто феерический провал. Я — срам школы, последняя бродяжка на великосветском рауте. Тонкс, вот сейчас тебе предстоит миссия высочайшей важности — только вместо спасения мира нужно пробежать до спальни, не спалиться, не устроить фурор и не натолкнуться на себя же по дороге. Справишься?»       Для начала — перевоплощение. Методом считалки, «эни, мени, мини, мо», метаморф пробежалась по ментальной картотеке и ткнула во внешность Патил. Заклинанием ловко заштопала дыры на свитере (один рукав всё-таки упрямо топорщился), подогнала одежду под более изящную фигуру девочки, перекрасила ткань в благородный сливовый, аксессуары сняла: панковские цепи, портупея, кожаный ошейник — всё в ведро и с собой, подальше от светского этикета.       «Стоило снова определиться на Пуффендуй, честное слово. От их спальни до зала — два поворота. А мне снова марафон по всему замку. Спасибо, Гриффиндор. Спасибо, архитектурная гениальность основателей».       Как назло, она-Грюм в то время дежурила в гостиной подле Гарри, заполняла отчёты. Помнится, у неё вот-вот закончатся бланки, и тогда она захочет продолжить работать из спальни (что нельзя допустить, ведь тогда Дора не подберётся к смене одежды), как ей поступила крайне странная просьба.       — Засада, снова не хватило бумаги, — рыкнула Грюм, раздражённо тыкая пером в упрямый бланк. Тот с обидчивым шелестом отказался расширяться даже под заклинанием. — А книззла драть за хвост, опять придётся тащиться за новыми…       — Дора! — позвала её метаморф в обличии Патил, и тут же скривилась. До чего же было странно обращаться от себя к себе, когда ни одна из них не была в обличии настоящей Тонкс! Парадокс да и только — зато он прекрасно помогал обойти главное правило маховика. Говорить с самой собой, когда ты — не ты, а твоя не ты — тоже не ты, — это уже не просто петля времени, а целый узел.       — Здарова, — ворчливо откликнулась та в рифму, поднимая голову с усталым перекосом лица. Она моргнула пару раз, всматриваясь. — Ты наша или когтевранская? Извиняй, не различаю близнецов — у вас лица под копирку.       «О, Мерлин, да у меня брусничный соус на щеке… Серьёзно? Сколько я с этим пятном ходила?! Да и коричневый контур губ не самый аккуратный, могла бы и получше постараться, — Дора замотала головой, отгоняя косметические страдания. — Не отвлекаться! Сейчас главное — диверсия».       — Да неважно. Видишь ли, мне пора собирать сумку. Я забросила одежду в школьную прачечную, а когда пришла забирать!.. — она драматично выдержала паузу, будто среди щёток и порошка могло произойти нечто ужасное. — Все мои шерстяные колготки начали сбегать от меня! Не могу поймать ни одну пару! Ты не могла бы отловить их?       — И что, не помогло даже сбивать ботинками? — она-Грюм нехотя подкинула самое очевидное решение, ведь дел было невпроворот, а разбираться с чужими проблемами вообще не хотелось.       — Нет, ни в какую, — скорбно подтвердила Тонкс, затаив ехидную улыбку обманщицы. Было ужасно забавно вешать лапшу на уши себе же.       А Тонкс помнила скепсис, с которым отнеслась тогда к просьбе. Она-из-прошлого понуро постукивала пальцами по столу, мрачно прикидывая, где ей скучнее: здесь, или в компании взбесившихся колготок.       — Ай да ладно, — наконец рыкнула она, отложив перо. — Всё лучше, чем сидеть тут и ждать, пока у меня глаза вытекут. Пойду гляну, что там за полтергейст бушует среди женского белья.       А сама отлично помнила: в прачечной она провозится долго и, конечно же, ничегошеньки там не найдёт, кроме одного враждебного полотенца.       — И это, Патил? — окликнула вдруг она-из-прошлого, когда Тонкс уже поднималась по лестнице к спальням. Резкий холодок пробежал по спине.       — Да-а? — выдала она максимально спокойно.       Та недоверчиво сощурилась, но сказала только:       — У тебя брусничный соус, — ткнула Грюм в щеку, показывая на себе, — вот здесь.       — А. Учту. Ну, бывай.       Тонкс юркнула вверх по лестнице, чувствуя, как пылает щека: её едва не поймали на временном преступлении. Вернув себе собственный облик, она влетела в спальню и с разгону нырнула в свой служебный чемодан, в потайную комнату внутри. В силу своих интересов и работы под прикрытием у неё всегда было полно шмоток: маскировочные мантии, нейтральные образы, позволяющие слиться с толпой. Её пальцы метались по тканям, по уже собранным комплектам — и везде доминировали приглушённый серый, болотно-зелёный, унылый коричневый. Всё для заурядных ведьм и волшебников.       — Гриндилоу! — выругалась Тонкс, опрокидывая очередную вешалку. — Неужели придётся шить платье? На скорую руку, в темпе патруля, и без выкройки?       Хвала Мерлину, среди слоёв заколдованных пакетов и защитных чехлов она заметила нечто сияющее. Под прозрачной обёрткой струились крупные серебристые пайетки.       — Та-ак, посмотрим, что у нас здесь, — раскрыла Тонкс припрятанное платье, придирчиво оценила его: бело-серебряное, невесомое, с прозрачной накидкой, украшенной блёстками и цепочками. — Ну, это явно мамуля в дорогу положила. Я бы, конечно, надела что-нибудь поэпатажнее… — проворчала она, уже скидывая и отбрасывая повседневную одежду, — но выбора у меня, как обычно, ровно ноль.       Она скользнула в платье осторожно, почти почтительно, стараясь ничего не порвать, не зацепиться за цепочки и не вырвать себе ухо застёжкой. Наряд облёг фигуру, но в зеркале она увидела не себя. Тонкс переняла утончённое телосложение у Андромеды: нарощенная мышечная масса в академии едва компенсировала острые плечи и коленки — а потому в нежном платье она выглядела не как дебоширка, а как хрупкая фея.       — Непорядок. С моим ростом платье в пол делает фигуру приземистой. Долой! — вынесла Тонкс приговор «Секо», и низ платья тут же потерял большую часть длины. Теперь это было рваное мини с намеренно небрежной кромкой. — Гораздо лучше, — кивнула она с удовлетворением. — Укоротили, обнаглели — почти моя эстетика.       В спешке она комично впрыгнула в сверкающие колготки-сетку, проклиная всё на свете, когда пальцы ног путались в каждой прорехе, после чего, кряхтя, зашнуровала белые ботильоны. Отполированный серебристый значок «Министерство магии», припорошенный искусственным снегом, устроился на одной из бретелек, палочка втиснулась в декольте, а маховик спрятался в тайнике чемодана.       Тонкс обратилась к «Темпусу»: до встречи с Дамблдором полчаса.       — Бездельничать не осталось времени! Макияж, срочно, срочно! — Схватив заветную баночку с сияшкой, она сдёрнула крышку, и тут же поплатилась за поспешность: пудра защекотала нос, и Тонкс чихнула так резко, что блёстки взорвались облаком прямо ей в лицо. Всё — лоб, щеки, ключицы — усыпалось сияющими морозными веснушками. — Экспресс-вариант? Сойдёт.       Быстро накинув лёгкий градиент на волосы — от ледяного голубого у корней до тонов фиалки на концах — она пригладила чёлку и криво ухмыльнулась. Волосы приняли вид небрежного каре, в духе «я проснулась такой». Дора посчитала себя готовой к вечеру. Может, мантии-невидимки Поттера у неё и не было, зато дезиллюминационные чары скроют её ровно настолько, сколько ей потребуется, чтобы покинуть башню факультета. Тонкс выдохнула, потянула ручку двери и шагнула навстречу гулянью.       Казалось, замок пережил метаморфозы вместе с ней! Ещё недавно она шла ровно тем же маршрутом — тогда, в будущем, Хогвартс застыл сонным царством, укрытым снегом и звёздами. Теперь же, в прошлом, всё вокруг проснулось, приободрилось: факелы горели ярче, в витражах плясали живые огни, и воздух был наполнен тёплым гулом голосов. По лестницам струился смех, по коридорам разливались поздравления, мимо проносились сияющие лица, шуршали платья, звенели бокалы. Музыка — звонкая и бодрая — переплеталась с ароматом свечей, сладостей и дорогих духов.       В Большом зале как раз играл развлекательный блок, Тонкс застала хор привидений. Почти Безголовый Ник, Серая Дама и Толстый Монах пели старинные рождественские гимны. Иногда они специально фальшивили просто чтобы добавить огонька, а Ник ронял голову в такт музыке, чтобы рассмешить министра Фаджа.       Высокие чины поддерживали подпоясанные пуза и румяно хвалились, как славно их откармливают эльфы. Дамы держались не менее торжественно, на их шеях поблёскивали украшения, способные выкупить небольшую страну. Они смеялись тонко и дозированно, ровно настолько, чтобы подчеркнуть хорошее воспитание и не допустить появление морщин. Разговоры до Доры доносились соответствующие, сухие, с вежливой ехидцей: — Я обратила внимание, что мистер Фоули необычайно заботится о своём перстне. Говорят, камень там стеклянный… но зато выдутый с душой! Но вы не подумайте дурного! Не каждому же быть родом из Гриндевальдов. — О, так это называется джаз? Как… необычно. Я всё время думала, что в Хогвартсе просто сломалось пианино. — Вы слышали? Мистер Тиббс, кажется, снова ошибся в фамилии своей жены. Второй раз за неделю. Но кто же считает?       Тонкс скользнула по высокородным гостям взглядом с нескрываемой насмешкой: сколько ни распускай павлиний хвост, под ним всё равно прячется самая обычная, куриная попа.       Дамблдор отыскался довольно быстро — его было несложно заметить даже в самом плотном скоплении эксцентриков. Вокруг него теснился живой, шумный круг волшебников: кто-то склонялся ближе, кто-то жестикулировал с важным видом, кто-то уже второй раз повторял одну и ту же мысль, опасаясь, что её недооценили. И всё же директор почувствовал Дорино внимание сквозь водоворот голосов. Он поднял глаза, едва заметно кивнул, блеснув очками, и вернулся к собеседникам. Дора поняла: сейчас он принадлежал важным разговорам, и ей оставалось только терпеливо дождаться своей очереди.       — Эй, кукла! — окликнул её Шарп, поманив ладонью, в которой перекатывался стакан с водкой и льдом. Он, как всегда, не мелочился, сразу насел на крепкий алкоголь — никак хотел доказать кому-то, что его так просто не возьмёшь.       В его стороне обосновался уголок мракоборцев: плотная, суровая группа мужчин в строгих костюмах, с одинаково собранными лицами и тяжёлыми взглядами. Среди них Дора сразу заметила Грюма. «Вот вы где!» — прошла к ним Дора. А ведь Дамблдор не подвёл — Аластор действительно нашёлся, только в другом времени.       — Наставник Грюм! Вы не против, если я примкну к вашей наивеселейшей компании?       — Проходи, раз пришла, — буркнул он с тем самым кислым шармом, который преследует его с редкими перебоями последние несколько десятилетий. Но Дора-то знала, наставник рад её видеть. — Только не думай, что мы тут отдыхаем. Сейчас допью флягу — и снова в цирк фестраловых любезностей по указке Скримджера. Освальд введёт тебя в курс операции.       — Слушаюсь, сэр.       Грюм повторно оглядел её протезированным глазом, мрачно хмыкнул и отправился в обход. Поразительно, что даже волшебнику его ранга приходилось выслуживаться перед начальством.       — Любезничать пошёл он, ну-ну, — язвительно оскалился Освальд ему вслед. Все волшебники как один вздрагивали и отшатывались, стоило за их спиной раздаться лязгу протеза или прорваться грубому кашлю. — Под взглядом Грюма чинуши скорее родную мать сдадут. Его по допросным нужно водить, а не вечеринкам. Сэкономили бы целое состояние на сыворотке правды, — просипел он в бокал.       Шарп отпил и отставил водку, растёр щёки, пошикивая, когда задевал разбитый нос.       — Кто это тебя так отделал? — вздёрнула подбородок Дора в сторону его травмы, которую он упорно отказывался лечить даже самыми простыми заживляющими чарами.       Сейчас мракоборец с его лихим гонором походил скорее на члена уличной банды, если бы не парадный вид в честь праздника: волосы, приглаженные гелем, строгий костюм, выбритое лицо и свежий, слишком пахучий одеколон.       — Столкнулся с психом нашим. — Шарп горделиво улыбнулся, демонстрируя свой «знак отличия» со всех ракурсов. — Дикий он. Блэк обработал меня до кровавых соплей.       — Говоришь так, будто нашёл повод для гордости.       — Достойные противники по мордобою на дороге не валяются.       — Не ты ли проповедовал мне о важности подготовки к схватке с Блэком, а сам скатился до уличной драки? Удивляюсь, как Грюм тебя ещё не сожрал и не подавился, год ещё твой провал вспоминать будет.       — Умничать удумала, кукла? — хмыкнул Освальд в секунде от того, чтобы грубо осадить девчонку, младшую по званию. Но портить праздничное настроение не хотелось, а потому он, отпив крепкого напитка, пояснил по доброте душевной, с выраженной усталостью и сарказмом: — Ситуация сложнее, чем мы думали. Только специалисты сдирают один слой защитных заклинаний, так напарываются на следующий, ещё более коварный и жестокий. Сейчас каждого, кто поднимает палочку на Блэка, настигает порча на понос — и я не шучу — приходится пользоваться магловскими методами. Бравых мракоборцев поубавилось — настолько, что уже больше желающих возиться с тухлым делом о мёртвых бомжах, чем гоняться за этим беглым психом. Абсурд и позор, кукла, абсурд и позор. Я тебе так скажу: тяжело быть служителем порядка, зная, что часть начальства — коррумпированные ублюдки. Но работать среди трусов? Днище полное.       Тонкс покивала, изобразив наигранное сочувствие. Впрочем, не одна она забавлялась его поражением. Шарп уже в третий раз поправлял клейкий бинт на переносице, пока другие мракоборцы отпускали остромётные шуточки: «А что это у тебя на носу? Ха, Новый год!»       — Чем займёмся, раз Грюм поставил нас в связку? Мы развлекаемся под прикрытием работы или наоборот?       — И так и так, кукла. Грюм посчитал, под праздником и алкоголем все расслабятся, и нам выпадет возможность проверить на вшивость знакомых Блэка в этом зале. Мы с Фрэнком уже прошлись по некоторым в списке подозреваемых. Осталось несколько, твоя же харизма пригодится с одним особо трудным… лицом.       Освальд выразительно покосился в сторону, и, последовав наводке, Дора разглядела Римуса в компании Синистры. Сердце странно ухнуло, забилось в колокольчике влюблённости. Вот он — её любимый профессор. Дора давно заметила: его вид всегда зависел от воздействия болезни. Но сегодня… Сегодня Римус был на высоте. Дышал здоровьем, и некой дикостью, и это опасным для Доры образом смешивались с его природным спокойствием. До чего же она завидовала Синистре! Тонкс с горечью признала, что ночная ведьма прекрасно украшает, дополняет его. Они поразительно хорошо смотрелись вместе, и в тисках ревности Дора даже не заметила, что их разговор наполнился сдержанной неприязнью.       Тонкс едва переборола неприятное чувство, но смогла вернуться в позитивный настрой и выдать беззаботный ответ Шарпу:       — Я не ослышалась? Люпин и проблематичный? — Повернулась она к Римусу полубоком, стараясь не тревожить свою ревность. — Теряешь хватку. Я бы отнесла его к списку самых покладистых и честных людей в этом зале.       — Не знаю, кукла, не знаю. Ты бы видела Грюма. Как навёл прицел на нового ЗОТИшника и всё, крышка: здоровый глаз налился кровью, едва из орбиты не выкатился. Правду говорю. — Освальд натужился в попытке изобразить, как всё это выглядело. — Пришлось увести здоровяка. Фрэнк занят другой задачей, у тебя же будет больше шансов расположить к себе Люпина, чем у меня — в конце концов ты строишь из себя его ученицу уже сколько? Несколько месяцев? Короче смекнёшь, как разговорить паршивца. Отвлеки его на некоторое время. Пока я пошарю в его кабинете, в переписках, ну и… ненароком побеседую с красоткой, с которой он сейчас ведёт такой напряжённый диалог. Вдруг чего интересного нашепчет.       — Освальд! — прошипела Тонкс. — Это незаконный обыск без ордера!       — Это импровизация, — отозвался Шарп. — С одобрения Грюма, между прочим. Добро пожаловать в реальность; такова наша работа — порой ничего не решится, если следовать букве закона. — Он занервничал, замельтешил, что-то быстро просчитывая. — Решайся, ты в деле, или всего лишь охраняешь мальчишку Поттера?       — Я…       — Выбирай скорее, кукла. Потому что подозреваемый направляется к нам.

***

«Сначала он улыбался её выходкам, потом любовался ею — а вскоре незаметно для себя оказался безнадёжно влюблён в молодую ведьму»

      Существует негласное правило, именуемое законом подлости, прописанное жирным шрифтом. Оно гласит: беда придёт тогда, когда её не ждёшь. Повалит, сломает всё, что только сможет. Римус Люпин усвоил закон подлости ещё в раннем возрасте, когда был обращен, и с тех пор проклинал его с завидным постоянством. Сегодня он ещё не знал, что снова идёт волна, но нутро уже скручивало тревогой.       Вечер Римуса Люпина, мягко говоря, не задался. Не хватало ему полнолуния через день, он ещё и оказался вынужден присутствовать на рождественском приёме, когда его чувства и инстинкты обострились до болезненной резкости. Пряные запахи хвои, корицы и резких духов казались удушающими, голоса сливались в гул, давящий на виски, а от блеска гирлянд рябило в глазах. Он едва переступил порог зала, как внутренний зверь тревожно зарычал — слишком много взглядов задерживались на нём дольше положенного. За ним следили. Римус натянул на лицо вежливую полуулыбку и попытался раствориться среди гостей, но далеко уйти ему не дали. Едва сдерживая фасад приличия, он выслушивал, как Синистра прямо на людях отчитывает его за решение обезопасить замок от оборотней куполом, блокирующим свет луны.       — Верните мне сияние моего светила, Люпин, — не отставала от него Синистра, сжав алые губы в бледную полоску. — Пообещайте мне здесь и сейчас, что вы не ограничите мне обзор на Холодную Луну.       — Предлагаете рискнуть здоровьем учеников?       — Оборотни существовали всегда. А купол — эта твоя ересь — появился в школе исключительно по твоему капризу. Наши выпускники должны учиться постоять за себя, а не прятаться за защитными чарами.       — Вы лицезреете звёзды каждую ночь, — тихо возразил Римус. — Уверен, вам не составит труда сделать исключение всего раз в месяц.       — Это оскорбление мне и моему делу! — Синистра резко схватила его за локоть. Ногти вонзились в ткань пиджака, неприятно сжимая руку. — Не испытывайте моё терпение своим пренебрежением, — процедила она, наклоняясь ближе. — Я, может, редко покидаю свою башню, но не слепа, замечаю, как постоянно срывают аконит в моём саду. И… — её взгляд скользнул к его виску, — не подскажете, что у вас за ухом, профессор?       Жилка на виске Люпина нервно дёрнулась. Челюсть заскрежетала, он с усилием сдерживал рык, а кожа за ухом — там, где была припрятана аккуратно свернутая аконитовая самокрутка, — зазудела в острой потребности закурить. Он не представлял, как именно ответил бы Синистре в следующий миг, если бы вдруг не уловил среди сладких рождественских запахов один-единственный, родной. Поразительно, но он до сих пор не мог разложить его на составляющие. Приятный и успокаивающий, интригующий и… волшебный.       Люпин повёл носом по воздуху, волчье обоняние заработало быстрее глаз. Ноздри дрогнули и раздулись, втягивая потоки запахов, улавливая в точности, где искать Дору.       — Люпин, мы ещё не закончили, — напомнила о себе Синистра, едва потеряла его внимание.       Но Римусу было не до неё. Повинуясь чутью, он направился к своему лучику света. Где она, Дора, среди всего этого театра лицемерия? Нет, его искренней и светлой ученице не место среди алчных волшебников, притворяющихся святыми во имя духа праздника. И плевать, что Люпин был главным среди обманщиков — он будет стоять рядом и оберегать её от непрошенных взглядов. А если кто решится предпринять нечто большее — что ж, под луной он за себя не отвечает.       Вот только он совсем близко к Доре, а её огненной макушки совсем не видать. «Здесь угол мракоборцев. Почему ты к ним обратилась, Дора?» Его взгляд лихорадочно скользил по теням со служебными значками. «Тебя кто-то обидел? Ты только скажи, только укажи — и я со всем разберусь, сам всё улажу. Зачем тебе быть среди мракоборцев, Дора? Ну где же ты…»       Сильнее всего аромат исходил от пары, волшебника его возраста в компании молодой, яркой волшебницы. Она стояла полубоком к Римусу, даже скорее спиной, что не мешало ему подметить, насколько сильно она выделялась среди официальных служителей закона. Она выглядела и держалась небывало празднично, танцующая живость жестов казалась забавной. Волшебница принесла с собой собственный свет, собственное настроение. А её звонкий голос… голос…       «Дора?..»       Люпин в недоумении разглядывал незнакомку, признавая в ней Дору. Вот он, её запах, звучание её голоса. Её повадки, её жесты, её поворот головы. Как всегда дерзкая, она так и провоцировала своего собеседника, напоминающего нервного добермана — разве что за пасть его не щипала. Вот кому палец в рот не клади, так это его Доре — руку откусит не по локоть, а по самое плечо.       Одно непонятно: почему она выглядит иначе? И почему волшебник подле неё диктует ей столь авторитетно, будто вправе помыкать ей?       Люпин остановился в шаге от пары, не зная, что сказать.       — Освальд Шарп, детектив при Министерстве. — Протянул ему руку мужчина, когда пауза затянулась слишком долго. — А вы — профессор Люпин, полагаю?       Римус не был уверен. Он уже ни в чём, Мордред, не уверен. Выдал короткое «да», хотя оставался настолько ошарашен, что сомневался в собственном имени. Мог только любоваться, пожирать глазами двуликую ведьму перед собой. А она будто бы тоже оказалась застигнутой врасплох их встречей, будто бы не знала, как поступить. Лишь улыбнулась в своей, Дориной, обезоруживающей манере — и улыбка против воли захватила в плен и губы Люпина, в то время как напряжённый мозг продолжал выискивать способы объяснить происходящее.       — Мы с вами переписывались осенью. Говорят, часть ёлок в этом зале вы притащили лично, прямо из Запретного леса, на собственном горбу. Впечатляет. Как вы смотрите на дружеский спарринг?.. — продолжил Освальд, пытаясь завязать светскую беседу, но довольно скоро понял, что для Доры и Римуса его просто не существовало. Его слова утонули в паузе между ними, в том самом мгновении, когда весь остальной зал вдруг оказался где-то далеко и не имел больше никакого значения. — Так, ладно, кукла. Я это… пошёл общаться с мамзелькой — если ты поняла, о чём я. Не скучай. — Кряхтя закинулся он водкой для храбрости, взбодрился, поправил пальто, а после направился к Синистре походкой ледокола.       Толпа, музыка, смех словно отступили, потеряли вес и звук, оставив вокруг них тихий, невидимый круг. Она смотрела на него так знакомо — с лукавой полуулыбкой, от которой у него всегда на мгновение сбивалось дыхание. Римус узнавал её и не узнавал одновременно. Мисс Грюм удумала разыграть его — о, Мародёры бы оценили! Только эта шалость зашла слишком далеко и угрожала перестать считаться безобидной, ведь среди тканей её корсажа Римуса слепил значок мракоборца.       — Добрый вечер, — Люпин держался. Старался держаться и не показывать, как его подрывает открытие, как сложно даётся самоконтроль.       — Привет, — задорно отозвалась она. Энергичная, она едва стояла на месте: мяла руки за спиной, покачивалась со стопы на носок, разве что не подпрыгивала.       — Вам нравится?..       — Хор привидений?       — И он в том числе. Понимаю, зрелище безголового Ника не самое праздничное…       — К нему довольно быстро привыкаешь на Гриффиндоре.       — Так вы учились на львином факультете?       Дора обезоруживающе прикусила губу. Странно. Он видел её столько раз, почти каждый день, но сегодня будто увидел по-настоящему. Часто её действия, разговоры — да даже уровень знаний — не соответствовали её внешности и предыстории, но сейчас, глядя на неё, кусочки пазла будто сложились воедино… Поразительно. Дора умела быть разной, но совершенно не умела притворяться. Как её на самом деле зовут? Откуда она?       — У вас красная капля… вот тут, — провёл Люпин по своей щеке, показывая, где именно.       — О, Мерлин, до сих пор? — Дора оттёрла пятнышко, которое преследовало её весь день во всех обличиях. — Где мои манеры, я совсем забыла представиться. ▓▓▓▓ ▓▓▓▓, но отбросим формальности, можно просто ▓▓▓▓. И даже не пытайтесь отгадать моё полное имя, я его терпеть не могу.       — Простите? Я не расслышал, — нахмурился Люпин, недоумевая, почему у него выборочно зашумело в ушах.       — ▓▓▓▓. —Он видел, как её губы складываются, как скользит её язык, но совершенно не мог уловить ни одного звука, кроме статичного шипения. — Довольно обычное имя, и фамилия такая же, легко ложится в кличку. Не находите?       — Я дико извиняюсь, но вас не затруднит повторить?       — Если по буквам, то ▓-▓-▓-▓. — Видя не сходящее с лица Римуса недоумение, Дора, смекнула, что что-то не так. — Профессор, ни шагу с места, хорошо? Я на секундочку. Проверю одну мелочь и сразу обратно.       — Конечно.       — Никуда не уходите! — настояла она, подняв указательный палец, прежде чем спешно отбежала в поисках кого-то.       Как выяснилось, Доре срочно понадобился Грюм. Она что-то торопливо спросила у него, и тот, хмуро зыркнув на Люпина, выдал отрывистую, жёсткую тираду, больше похожую на выговор. Любая попытка Доры вставить слово тут же пресекалась.       Люпин следил за происходящим, и в его сознание медленно, словно сквозь плотную пелену, просачивалось предупреждение от связного из Министерства: «Среди выделенных мракоборцев — протеже Грюма, о котором ничего не известно. Агент под прикрытием, который может быть кем угодно». И вот, свершилось медленное оседание. Осознание, что его ученица — не милая, провоцирующая прогульщица, а ведьма с тайнами, кодами и вторыми именами.       Выдохшись в перепалке с Грюмом, Дора вскинула руки в жесте вынужденной капитуляции и протопала обратно к остолбеневшему Римусу, который инфернальным усилием продолжал изображать безмятежность. Перед глазами потемнело. Внутри обожгло, словно кипятком.       — Это ужасно неловко, но я сейчас в таком глупо-секретном положении, что не могу делиться личными данными с… людьми, причастными к моему текущему заданию. Не подумайте ничего плохого, просто мой наставник — такой параноик! Фляга так и свистит на пятом десятке лет. Терпеть не могу, когда за меня всё решают. Стоит преподнести ему сюрприз в ответ, — фыркнула она, мысленно примеряя варианты мести.       «Дыши, Римус. Просто дыши и подыграй. Не смей сдаваться, пока не всё потеряно».       — Не злитесь на него, — через силу изрёк он нечто рассудительное. — Аластор крайне предусмотрителен, раз поставил вашу безопасность в приоритет. Тем более мы уже знакомы.       — Знакомы?       — Помнится, где-то в октябре у нас состоялся довольно примечательный разговор на пальцах. Я бы даже назвал его интеллигентным.       Пока Дора заливалась румянцем, припоминая отправку его восвояси демонстративным жестом, Римус с невольным восхищением отмечал, как ловко она обвела его вокруг того же пальца.       Позади них поползли шепотки будто бы невзначай, как когда хотят уколоть и сделать вид, что ничего не произошло: — Ха-ха-ха Джим, мой мальчик, давай попробуем спасти эту трижды никому не нужную жизнь! — Где черный пес? — Успокойтесь, здесь нет никаких собак!       Тонкс вспыхнула ещё сильнее, но на этот раз не от смущения, а от злости. Плечи заметно напряглись, будто она приготовилась к удару. Её уязвимость моментально сместила фокус Римуса с разоблачения на защиту.       — Что это с ними? — озадаченно спросил Люпин, шагнул чуть в сторону, становясь между ней и группой задиристых мракоборцев. Его фигура заслонила её от чужих взглядов столь же естественно, как закрывают ладонью маленькое пламя от ветра.       — Да ничего, — буркнула она, скривив нос. — Завистливые придурки обсасывают мою рабочую теорию, вот и всё.       Люпин не мог не забеспокоиться. Насколько предусмотрительным оказался Грюм, насколько проницательной оказалась Дора — даже если они сами ещё не осознавали этого. Лишь бы это была всего лишь интуиция. Ведь интуиция звучала куда безопаснее крайне точных догадок, основанных на его просчётах.       Знала ли Дора о роли Римуса в исчезновении Блэка? По этой ли причине она постоянно ластилась к нему? Вопросы душили, не давая покоя. До чего же Римусу не хватало иной фазы луны, когда он мог мыслить трезво. Дора в одночасье оказалась его главной опасностью. Ему необходимо разузнать всё, что ей известно, а после — переиграть. Тревога сжимала его горло сильнее, пока её внезапно не перебило громкое, совершенно неуместное урчание.       — М-м, как вовремя. Мой живот решил, что это идеальный момент напомнить о себе. Очень воспитано с его стороны, да.       И вот — столь внезапным урчанием и столь искренней неловкостью — Дора развеяла все опасения Римуса. Люпин мягко рассмеялся, сбрасывая с себя тревоги.       — Пройдёмте к буфету, мисс. Что-то мне подсказывает, что вы голодны. Я тоже.       Притворяясь незнакомкой, она могла бы сбросить доброжелательную фальшь мисс Грюм и вести себя с ним как с подозреваемым. Могла бы говорить иначе — холоднее, осторожнее, задавать наводящие вопросы. Но этого не произошло. Её симпатия оставалась неподдельной, слишком тёплой для игры.       Что бы ни диктовала холодная логика, Люпин отказывался видеть в ней оппонента. Разум выстраивал чёткие схемы, аккуратно расставлял флажки опасности — но зависимость ревниво смахивала их со стола. Он всё ещё восхищался Дорой. Всё так же испытывал потребность уберечь, прикрыть, не дать миру задеть её лишний раз. А она — что было особенно опасно — всё так же отвечала наивным доверием.       Чем дольше он анализировал её искреннюю открытость, тем очевиднее становился факт: Дора в неведении. Тянулась к нему не по долгу службы, а по личной симпатии.       Она осталась всё той же Дорой, Римусу всего-то предстояло стать осмотрительнее. А когда она вдруг узнает больше, когда подберётся ближе, когда её работа поставит Сириуса под удар… что ж, он разберется. Позже, не сейчас.       «А может, разбираться и не придётся вовсе, если мне удастся быть достаточно убедительным. Если получится переменить её мышление, уговорить отказаться от преследования».       Но всё это потом. Пока что в этом зале, полном рождественского джаза и мягкого света, изменилось только одно: мисс Грюм перестала быть для него неприкосновенной.

***

      Больше всего в перевоплощениях Дора терпеть не могла необходимость обманывать близких. До чего же скверно смотреть на них, говорить — и видеть в ответ полное неузнавание. Приходилось становиться чужими, заново выстраивать отношения, делать вид, будто между ними никогда ничего не было. Но Люпин оказался исключением. Их новое знакомство прошло поразительно легко, а без статусных преград их разговоры довольно быстро скатились в галантный флирт. В рамках приличия, разумеется.       Профессор Люпин раскрылся романтиком, вызывающим странную робость. Иногда это был всего лишь взгляд, задержанный на секунду дольше дозволенного, будто он проверял, не погас ли интерес в её глазах. Иногда — лёгкий наклон головы, когда он слушал её, словно каждая её глупость стоила того, чтобы быть услышанной полностью. А иногда — заверяющая улыбка, появлявшаяся ровно в тот момент, когда Дора начинала сомневаться в своей привлекательности. Когда они стояли рядом, он оставлял между ними крошечное, почти церемонное расстояние — ровно столько, чтобы его можно было преодолеть, если захочется. В его манере было что-то старомодное и удивительно надёжное.       Спустя час бесед ни о чём и обо всём одновременно, Дора смущённо вертела в пальцах ножку очередного бокала с пуншем, надеясь, что стекло подскажет ей, куда деть томный взгляд. Увлёкшись Люпином, она явно переборщила с алкоголем, потому что мысли её — и помыслы — отнюдь не попадали под категорию трезвости. В какой-то момент Римус провёл пальцем по воротнику, чтобы пустить шее воздух, и верхняя пуговица отлетела, обнажая прокаты кадыка под кожей и завлекающий изгиб ключиц — а Дора едва не поперхнулась от внезапно нахлынувшей признательности слабым ниткам, скажем так. Тонкс испытала неукротимое желание провести рукой по низу живота, разогнать поток сладких мурашек. Пару раз не удержалась, надеясь, что никто не заметит. До чего же, до чего же Римус кружил ей голову! Не только внешне, но и магнетизмом: как он держал плечи, как лукаво окидывал её томно-зелёным взглядом, медленно выпуская дым, словно мир терпеливо ждал, пока он докурит.       Вскоре саксофон протянул первые фразы. Что-то старое, бархатное, из другой эпохи. Джаз выпустили из чёрно-белого фильма: в нём было немного дыма, немного поцелуев под снегопадом и много обещаний, которые произносили медленно, чтобы каждое слово успело лечь на сердце. Люпин улыбнулся и, не вынимая самокрутки из уголка губ, протянул руку, приглашая довериться.       — Потанцуем, дорогая?       «Дорогая» прозвучало необыкновенно волнительно, как продолжение её имени, и Тонкс томно зажмурилась. Музыка была не из её времени, и Римус тоже был словно из другой главы жизни, но в этом было что-то необъяснимо притягательное.       В танце он вёл её мягко, уверенно, будто уже знал, где ей будет удобно сделать шаг, а где повернуться. Джаз не торопился. Он не гнал время, заставляя секунды течь медленно. Сигарета всё ещё была при Люпине, дым лениво поднимался к ночному небу зала, а его голос — низкий, спокойный — иногда наклонялся к её уху:       — Всё хорошо… не спеши.              Тонкс путалась, чуть смеялась над собой, но с каждой секундой становилась смелее. Внутри что-то оттаивало, как снег на ладони. Ей нравилась эта музыка, нравилось это старомодное обращение, нравилось, что Римус не торопит и не требует. Для отчёта он оставался её заданием на вечер, но не в сердце — там он закрепился со званием единственного.       С пуншем в крови Дора не боялась близости. Сначала их разделял шаг, вскоре — половина. А потом между ними и вовсе не осталось воздуха. Тонкс прижималась к Римусу грудью, не обращая внимания на значок, что впивался в кожу холодным напоминанием о задаче. А Люпин не отталкивал, лишь смотрел на неё с тёплой улыбкой сверху вниз, будто в этой тесноте не было ничего предосудительного. Посчитав это за верный знак, захмелевшая и осмелевшая Дора поднялась на цыпочки и прошептала ему в ухо непристойное предложение, на которое он, опять же, добродушно покачал головой.       — Вы, должно быть, считаете меня слишком легкодоступной?       — Что вы.       — И вы не прогоните меня?       — Никак нет. Только попрошу прощения.       — За что же?       — За дерзость просить вас выпить при мне сваренное мной же противозачаточное зелье. Как и за возможное разочарование, так как я давно не был с женщиной.       — Тогда, — она снова приподнялась, чтобы тихо-тихо сказать ему на ухо, — вы прощены.       А на это, на это Люпин не выдержал и ответил жарким поцелуем. Стиснул её челюсть, не давая вырваться. Наклонился, впился в губы жадно, с захлёбывающимся стоном, вставшим в горле, с дрожью, с нарастающим напряжением, стягивающим всё внутри. А после посмотрел проникновенно, с вызовом:       — Вы действительно готовы?       До чего же глупый вопрос. Тонкс вцепилась в лацканы его пиджака и не выпускала, дерзко прошептала прямо в лицо:       — Если вы не уведёте меня сейчас же, сочту вас трусом, — и прикусила колючий подбородок.       Хорошо, что они тогда были в тени, что с потолка валился дождь из конфетти, иначе бы заработали скандальные — и, несомненно, завистливые — шепотки. Люпин обратился к остаткам приличия, его широкая, горячая ладонь легла в центр её лопаток. Он сдержанно повёл её в свои покои, порой поглаживая, порой подталкивая, зарождая сладкую дрожь предвкушения внизу живота Доры.       К её удивлению, они шли не к крылу преподавателей. Комнаты Люпина расположились возле одного из побочных выходов из замка, самого ближнего к Запретному лесу. Неяркий тёплый свет зажёгся по маху его руки, как раз такой, чтобы не раздражать расслабленные с темноты глаза. Люпин предоставил Доре немного пространства осмотреться, как и возможность переменить решение. Они общались без слов, переглядками и наклонами головы. Римус притормаживал развитие событий, а она — наоборот, смело уходила вперёд, заверяя, что нигде не хочет быть, кроме как с ним.       Апартаменты делились на две комнаты, их высокие потолки терялись в мягком полумраке. Первая — приёмная, с простой, старинной мебелью: низкий стол из тёмного дерева, диван и пара кресел с мягкими, вытертыми подлокотниками, книжные полки, заставленные томами с потрёпанными корешками, и старый ковер с выцветшим узором, приглушавший шаги. Вместо окон в толстой каменной стене тянулись плотные витражи; они почти не пропускали лунный свет, отсекая как и вид во двор, так и чужое любопытство.       Дора прошла вглубь, её шаги отмерялись ударами сердца. Она подцепила пальцем замочек полупрозрачной мантии, и та спала на пол, зазвенев цепочками. Камина не оказалось, и вскоре по плечам пробежала дрожь — и не только от холода.       Люпин всё так же стоял у входа. Прислонился спиной к двери, руки в карманах, голова наклонена вбок в смиренном ожидании её решения. Он был далеко, но тёмный взгляд дотягивался до неё без шагов и прикосновений. Дора вздрогнула, внезапно остро ощутив беззащитность. Откуда взялось это смущение? Тонкс далеко не трусиха, но внимательное, почти хищное наблюдение Люпина будоражило до дрожи в коленках.       — Садитесь, — велела она пересохшим голосом, указав на диван, будто это она здесь жила.       Люпин хмыкнул. Лениво оторвался от двери, но к дивану прошёл не сразу — сначала налил себе виски. Дора продолжила дрожать — с каждым его шагом, на каждом громком звуке: лязге стекла графина, журчании напитка, коротком звоне льда, первом глотке. Комната вдруг стала слишком тихой. Она слышала его мерное дыхание, шуршание ткани его костюма. Люпин нарочно задерживался, будто смакуя не только вкус напитка, но и её нетерпение. Будто знал, как тяжело ей даётся ожидание, перерастающее в муку.       Наконец, он сел на диван, а Дора, вместо того, чтобы устроиться сбоку, забралась на его бедро и принялась говорить ему самое-самое. Тихо, сбивчиво, сразу обо всём. О том, что копилось в ней неделями и месяцами, о сомнениях, обидах, невыговоренных страхах и надеждах — обо всём том, что она не решалась поделиться как ученица Пандора Грюм.       А он всё слушал её с улыбкой на лице, лениво чертя длинными пальцами узоры на её приоткрывшейся коже. Порой, когда Дора говорила нечто будоражущее, он сжимал её бедро и прижимал к себе, чтобы она чувствовала его возбуждение, чтобы она точно знала, что ему нравится. Дора расстегнула его рубашку, изучила губами каждый миллиметр его ключиц, вызвав низкий удовлетворённый рокот.       Прелюдия выходила необычной, почти… обходительной? Вот он, Римус, под её руками, губами, языком. Он вроде и принимал её ласки, но вместе с тем и сдерживался. Изначально Доре показалось, что промедлением он мучает её, но нет — он истязал себя. Дыхание давно стало дробным и хрипело, на посеребренных висках проступила испарина, тело постоянно сжималось в сопротивлении своим же желанием.       «Всё думает, что я откажусь», — горько догадалась Дора. Но она не откажется от него, нет. Продолжит нагло провоцировать, соблазнять, по капле убивать ненужный самоконтроль. Она с вызовом в глазах съехала с его колен на пол, прямо между ног. Расстегнула ремень и приспустила одежду, опробовала его на вкус, протолкнула глубже, чувствуя, как печёт в уголках рта. Римус не тянул её за волосы, не называл непристойно, а наслаждался её даром, любовно поглаживая её лицо. Реакции его тела были честны, он не скрывал стонов удовольствия, чем непременно давал ей знать без слов, что ему нравится особенно сильно. В своей благодарности Дора даже шагнула чуточку дальше, расширив своё горло, чтобы полностью вобрать член, оказавшийся внушительных размеров вопреки скромности самого Римуса.       Дора чувствовала ртом его яростное сердцебиение, когда Римус крупно вздрогнул с поразительно красивым стоном. Отдышавшись, он аккуратно усадил Дору обратно на свои колени и благоговейно осыпал её лицо и декольте поцелуями в благодарности за столь щедрую ласку. Платье давно задралось до пояса, бесстыже оголяя кожу без белья; Римус требовательно расширил пальцами прорехи сетки, мазнул по влажным складкам, вызывая сдавленный выдох.       — Отступи, дорогая, — низко предупредил он. Наслаждался ей на своей ладони, такой отзывчивой, чувственной, желанной до безумной пелены перед глазами. Всё внутри откликалось жадностью на одно лишь её присутствие. — Не представляешь ведь, к чему всё приведёт. Вдруг я тебя отпустить больше не смогу.       — Ещё чего, — поёрзала она, мотнула бёдрами, побуждая продолжить. — Не отвлекайтесь.       Свободной рукой он спустил лиф её платья, прильнул ртом к набухшему соску, заставляя томно ахнуть. Протолкнув пальцы внутрь, Римус заиграл на ней как на музыкальном инструменте, и вскоре уже она начала награждать его красивой песней из стонов. Не прошло и пары минут, как Дора изогнулась дугой, и прижалась к нему крепко-крепко. Внутри что-то щёлкнуло, метаморфомагия отозвалась, но Тонкс потеряла контроль, не могла сказать, где точно, и на секунду испугалась. Римус тут же считал её вспышку, вжал её в себя, заверяя, что она его, что он не отпустит её, и с сытым упоением смотрел, как она достигает вершины на его умелых пальцах.       — Во-от так, — приглушённо похвалил он её, оглаживая незанятой рукой её поясницу снизу вверх и обратно.       — Зелье, — только и просипела Дора. Она откинулась на его плечо, чтобы перевести дыхание, требовательно протянула руку. — Сейчас же.       Дора послушно выпила противозачаточное, избавилась от одежды. Внутри всё трепетало, требовало продолжения, и она опустила руку ему на пах, сжала наливающийся член в ладони, приподнимаясь на носочках, чтобы понял, что именно ей необходимо прямо сейчас.       — Отпустите себя, — оттянула его мочку, чувствительно прикусила, — Римус…       Её жалобный полустон оказался спусковым крючком Люпина.       — Невозможная, — из него вырвался утробный звук, схожий со звериным рыком, и он впился в её губы.       Только что она была в приёмной, а в следующее мгновение её спина прижата к двери его спальни. Его руки тянули её, приподнимая, её ноги обвились вокруг его талии. Она чувствовала его. Каждый сантиметр сухих мышц. Каждый полученный шрам, каждую прядь жёстких волос. Дора водила по нему руками, запоминая его на ощупь. Дыхание Люпина жгло её горло. Он прерывисто дышал, касаясь её кожи, и выглядел совершенно безумным. Целовал её с неистовым желанием, долго, жадно терзая языком.       Он уже раздет, но не позволил любопытному взгляду метаморфа блуждать по себе и лишнюю секунду. Вдруг поставил на колени, мазнув членом по скуле, опустился вслед за ней. Развернул её в нетерпении, надавил на плечи и вошёл, вызывая гортанный стон. Дора не подозревала, что в профессоре таится подобная страсть.       — Хочу… смотреть на вас, — запротестовала она, выкручиваясь.       Римус зажмурился так, что искры посыпались из глаз. Его уже подхватило сладкой, скручивающей внутренности волной. Прерваться оказалось чертовски тяжело, но желание Доры стояло превыше всего. Он покорно выполнил просьбу, не покидая её тело. Подхватил, перенёс на кровать, перекинул ноги, а за ними Дора развернулась и корпусом — как понял, что пропал. Раскинувшаяся под ним ведьма глядела на него любовно, проникновенно, сквозь дрожащие ресницы. Так, как он того не достоин, и отчего-то ему стало стыдно. В Доре всё ещё не было ни намёка на скромность. Была лишь она, с приоткрытым ртом в полуулыбке, с приоткрытыми глазами, но главное — искренне отдающаяся Люпину. Римус смотрел на неё и как никогда раньше понимал: больше не отпустит её от себя, сделает всё, чтобы осчастливить и привязать к себе.       — Я…       Дора не позволила договорить — обняла его за шею, с силой притягивая к себе. Прогнулась, брыкнув бёдрами навстречу. Она пыталась выразить языком тела чувства, скопившиеся за всё время неразделённой влюблённости.       Развязка неотвратимо приближалась, как бы ни хотелось продлить, замедлиться. Римус впился в её плечо, с силой прикусив, сладость её стона призывала захлебнуться в желании. Пропустив руку под её колено, он поднял ногу выше и ускорился до звонких шлепков, от которых в ушах заложил белый шум, а в голове опустело. Так, чтобы каждый толчок протаскивал её по кровати.       — Позволь мне… позволь нам… — она извивалась, потираясь всем телом.       И Люпин позволил — стоило его пальцам прикоснуться к точке наслаждения между её ног, как низ её живота стянуло, мышцы закоротило в коротких спазмах, и наслаждение окатило Дору. Римус, откинув голову назад, услышал протяжный, гортанный стон и не сразу понял, что кончает сам. Дёрнул бёдрами, выдаивая всё до капли, и покинул её тело, перекатившись на спину, увлёк Дору за собой.       — Ри-иму-ус… — выдохнула Дора с тонким присвистом. Он не представлял, что она хочет сказать в лучший момент для тишины. — А покажите ещё раз трюк пальцами, ну, чтобы я смогла сама повторить.       Выдержав паузу непонимания, он раскатисто засмеялся, проведя ладонями по горячему лицу. Желание с новой силой заискрилось по телу.       — Что? — с отголоском обиды спросила Дора, приподнимаясь на локтях. — Оставите секретом фирмы?       Римус потянул Дору на себя, протяжно поцеловал, чувствуя нетерпение её молодого тела.       — Нет, конечно нет. — Он мягким толчком раздвинул её ноги, накрыл лобок ладонью, как между его пальцев заструилось семя. — Я покажу тебе всё, что захочешь, но сначала нам стоит принять душ.       Омывшись, они вернулись в спальню. Обуздавший голод Римус проявил себя тактильным и нежным любовником, не отпуская Дору ровно до того момента, пока она не решила, что пресытилась.       Он заснул первым. Дора украдкой отодвинула простыню, чтобы наконец-то вдоволь разглядеть его обнажённым. Она с замиранием дыхания обводила его шрамы. Даже глубокие, почти борозды, где вырывалось мясо — и еле-еле сдержалась от того, чтобы начать зализывать их и покрывать поцелуями. Вместо сна она запоминала его узоры и повторяла их на своём теле, чтобы смогла воспроизвести их на себе в будущем, когда ей станет особенно одиноко. Она задремала совсем ненадолго, ведь в рассветный час Римус не спеша толкнулся в неё сзади.       — Профессор, — сладко промычала она, польщённая его вниманием. Рука легла на его загривок, любовно почесала. — Вы ненасытны.       — Не могу отпустить тебя из своей кровати.       Она приглушённо рассмеялась.       — Вы говорите так, будто мы больше никогда не увидимся.       Люпин приостановился, и Дора сжалась, опасливо распахнула глаза.       — Дорогая… — начал он, тоскливо потираясь лицом о её нежную кожу. — Ты красивая, молодая девушка. Впереди у тебя целая жизнь, полная возможностей. Рядом с тобой должен быть человек, чьё время и дыхание совпадают с твоими. Тебе не нужен мужчина моего возраста и не самой приятной наружности.       — Это уже мне решать, Римус, — незамедлительно запротестовала она, нахмурившись. — Так что, я могу надеяться, что это не последняя наша встреча?       — Пожалуй, из нас двоих надеяться должен именно я.        И тут Дора щёлкнула его по носу, окончательно обескуражив.       — Да хватит уже! Мы можем ещё немного поиграть в красивые фразы и туманную лирику… или всё-таки вернёмся к реальности? — повела она бёдрами, напоминая, что Люпин отвлёкся от дела.       Он вдохнул так, будто с него вдруг сняли тяжёлый, давно носимый груз, и впервые за долгое время стало легко дышать. Римус обнял нетерпеливую Дору и не отпускал, пока она не взмолилась о пощаде. Наступило утро. Тонкс, раздовольная, что закрепила между ними договорённость, принялась строить планы, зевая:       — У меня плотный график дежурств, но порой я смогу вырываться на выходные, и мы могли бы встречаться… М-м, в Трёх Метлах, например. Письма так же идут с задержкой, через Аврорат, но я придумаю, как ускорить обмен сообщениями.       — Поверь, когда я говорю, что время и расстояние для меня не проблема, — пообещал он, с забавой наблюдая, как она то погружается в сон, то выныривает из него. — Если мне необходимо запастись терпением, значит, так и будет.       — А вообще я… — широко зевнула она, — пробуду в замке до Нового года.       Римус веселился её нетерпеливости. Поцеловав её запястье, прошептал:       — Спи. Иначе я не могу от тебя оторваться.       — И не надо, — довольно буркнула она.       Дора мирно заснула в любимых руках, не подозревая, кому вручила себя… и какую цену однажды потребует её привязанность.