Помогите Доре найти мародёра

      «Слышь ты, без пяти минут агент.       Ну ты даёшь. Я, значит, думал, ты хотя бы на рождественскую попойку вылезешь — а нет, засела в Хогвартсе. С праздником, чтоб тебя! Хотел передать поздравление лично, но раз уж так — бумагой так бумагой.        Порылся я у нашего подозреваемого, Люпина. Фамилия у него — ну ты посмотри… цветочная, мать её, как у простушки из пригорода. Короче, у меня для тебя две новости.       Сносная: с Блэком он не повязан, чистенький, проверка на вшивость пройдена.       А теперь новость дерьмовая: этот извращённый умник внезапно озаботился твоим альтер-эго. Полистал я его журнальчики, и почти в каждом отдельная страница, исписанная как у психа в палате: Дора Грюм. Дора Грюм. Дора Грюм… Бр-р. Даже у меня мурашки побежали, а я, поверь, повидал всякое дерьмо. Не в моих правилах лезть в чужое грязное бельё, но тут попахивает манией. Не представляю, чем ты себя там помазала, но будь умницей и держись-ка от него подальше…»       — Как грубо подглядывать, детектив Шарп, — протянул Люпин, цедя слова сквозь стиснутые губы.       Он рвал зубами письмо, клочок за клочком, под судорожные птичьи хлопки крыльев. Другой рукой он держал пойманную сову из Аврората. Пташка трепыхалась, клевалась, билась в отчаянной попытке вырваться, но хватка оборотня была несоразмерно крепче. Она дёрнулась особенно резко, одно крыло вывернулось под неестественным углом. Люпин нахмурился с огорчённым упрёком.       — Тише-тише, — пробормотал он. — Не надо так волноваться, не на тебя я зол.       Сова захлебнулась писком, а Люпин продолжил рассуждать вслух, адресуя слова Шарпу:       — Она выбрала меня, а в чужой выбор вмешиваться… нехорошо. — Он на мгновение замолчал, словно давая собеседнику время согласиться. Птица в этот момент уже не билась, только мелко дрожала. — Если вы напомните о себе ещё раз, детектив, — вежливо заключил он, — мне придётся навестить вас лично. Я предпочёл бы этого избежать. — Римус посмотрел на сову с лёгким сожалением. — Правда.

***

      Новый школьный семестр начался относительно тихо. Вечерняя трапеза накануне первой учебной недели проходила неформально: профессора неспешно расхаживали между столами, интересовались каникулами и обменивались добродушными улыбками со студентами. Всё выглядело очень мило — если, конечно, не считать воплей Рона на Гермиону из-за Живоглота, который при первой же возможности пустился в охоту на его бедную крысу.       — Вот же время пролетело, — досадовал Вуд, подперев щёку рукой и лениво гоняя горошек по тарелке. — Нет, ну вы признайте: неделя праздников — это просто преступно мало!       — Но заклинания сами себя не выучат, — рассудительно отозвалась Алисия, качнув светлыми локонами. — А отдыхать будем летом.       — Дора, а ты всё успела, что планировала? — бодро поинтересовалась Кэти.       — Да ты только посмотри на её счастливую физиономию, — фыркнула на опережение Анджелина, тыкая в её сторону вилкой. — Грюм только и мечтала побыстрее вернуться к своему ненаглядному.       И она была права. Вскоре после банкета расписания Тонкс и Люпина разошлись: Римуса скрутила болезнь, а затем он и вовсе отправился к некоему «очень важному другу». Пришлось разохотившейся Тонкс закатать губу. Впрочем, Дора и сама времени зря не теряла — покинула Хогвартс по работе, а заодно навестила родителей и увиделась с подругами. Отдельным пунктом в списке «успеть всё» стояли лабораторные эксперименты с картой Мародёров: горе-специалисты по артефактам так с ней намудрили, что теперь та показывала исключительно фамилии. В итоге одного из создателей карты всё же удалось вычислить: Питера Петтигрю. Только свидетель из него по делу никакой, так как он считался давно почившим волшебником.       — О-о, а вот и сам Люпин, лёгок на помине. — Кивнула Анджелина в сторону профессора, пробирающегося между столами с мешком сладостей, в который студенты по очереди запускали руки, чтобы достать секретную сладость. — Гляньте на него, подлизывается. Но мою интуицию не проведёшь! Помню я, какой он кусачий, когда так болезненно выглядит. На ближайшем ЗОТИ ждите беды.       — Так думаешь? — тут же вклинился Перси, едва услышав слово «учёба».       — Даже не сомневайся.       — Джонсон, ты его слишком демонизируешь, — тут же вступилась за профессора Дора.       — Попробуй меня переубедить, — непреклонно скрестила руки Анджелина. — Вон, кстати, твой шанс поднять ему давление.       Когда Люпин приблизился к их компании, Дора собрала всю выдержку, лишь бы не расплыться в улыбке обожания.       — Профессор, — первым перехватил его Перси, — поделитесь, что нас ждёт в учебном плане?       — Скажем так… сюрпризы. Много сюрпризов, — добродушно рассмеялся Римус, протягивая мешок Уизли. Тому досталась ириска. — Я переговорил с директором, и некоторым нововведениям даже сам был удивлён. Но интригу портить не стану — совсем скоро вы всё узнаете. Надеюсь, вы отлично отдохнули и готовы с новым усердием взяться за продвинутый материал, юные мисс, — обратился он уже к старшекурсницам Гриффиндора. — Алисия, прошу, ваша очередь.       Спиннет по-птичьи склонила голову.       — А мне может выпасть освобождение от ближайшей проверочной?       — Боюсь, что нет.       — Жаль, — печально вздохнула она и чинно вытянула зефирку.       Анджелина метнула в сторону Доры многозначительный взгляд: «я же говорила». Ей самой, к слову, достался уголёк, но Джонсон нисколько не расстроилась — наоборот, с довольным смешком потянулась раскрашивать визжащую Кэти.       За маленькой потасовкой Дора даже не заметила, как профессор встал прямо позади неё.       — Мисс Грюм, вам же понравились каникулы?       Хрипловатый голос прозвучал особенно эротично-пронизывающе, когда она не могла видеть его лицо. Фантазия тут же подкинула воспоминания, в которых он так же общался с позиции сзади.       Тонкс сглотнула. Понравилось ли ей предаваться плотским утехам в его компании? Мерлин, да! Точнее, Мерлину в их постели места не было от слова «совсем», но благодарность высшим силам так и хотелось вознести — ну или хотя бы выслать Люпину почётную сувенирную футболку «Fuck the Aurors».       «Понравилось мне, ещё как понравилось». До обкусанных губ, до стёртых коленей, до злоупотребления маховиком. Да и профессор до сих пор едва заметно поблёскивал глиттером, её «отпечатком» с рождественской вечеринки, который упорно не желал стираться.       — Кхм… всё прошло прекрасно, профессор. Только… мало. Мне не хватило, — завуалированно призналась Тонкс, ни капельки не лукавя.       — Как и всем нам. Делу время, потехе час, мисс Грюм. Старайтесь в новом году, и будете вознаграждены.       Римус продолжил свой обход, а у Доры едва не отвалилась челюсть. «Чего-о?» Да, его слова тоже были нейтральны и адресованы учёбе, но отчего-то между строк читался явный подтекст. Ещё не наступил первый день учебы после каникул, а Тонкс уже хотелось сбросить маскировку и кинуться в объятия любовника. «Терпение, Тонкс, — мысленно остудила она себя. — Маховик сейчас у Герм, а тебе стоит сосредоточиться на рабочих задачах. Да и Люпин никуда не денется, мы же условились продолжать видеться и даже придумали тайный знак: стоит ему повязать на запястье чёрную ленту — и я пойму, что он ждёт встречи. А остальное не имеет значения».       По Большому залу носились совы, доразносили запоздавшие подарки, а Дора приуныла — ей так ничего и не прилетело. Впрочем, отсутствие писем не мешало ей самой протянуть ниточку связи к другим. Вооружившись письменными принадлежностями, Тонкс решительно развернула пергамент и начала адресовать письмо подруге.       «Пенька, привет! С наступившими и всем-всем-всем. Даже не представляю, когда мы снова увидимся. Кстати, ты что-то упоминала о новой работе. А ну, колись давай!..»       — Прошу вас подарить мне одно короткое мгновение вашего внимания, — поднялся директор, и шум в зале послушно стих. — Каникулы, увы, имеют привычку заканчиваться именно тогда, когда мы начинаем к ним привыкать, однако я искренне рад вновь видеть вас всех в стенах Хогвартса. Как вы, вероятно, уже слышали, Отдел регулирования и контроля за магическими существами объявил этот год годом толерантности к оборотням. Мне представляется, что школа — одно из лучших мест для того, чтобы учиться не только чарам и зельям, но и пониманию. В связи с этим в течение года вас ожидают мероприятия, призванные помочь нам лучше узнать тех, кого слишком долго предпочитали не замечать. Руководить этой инициативой согласился профессор Люпин, чему я чрезвычайно рад. И, наконец, ещё одна новость, которая, надеюсь, будет воспринята с должным энтузиазмом, — продолжил директор с заметным удовольствием. — К профессору Снейпу присоединяется ассистент, чья работа поможет усовершенствовать аконитовое зелье и тем самым облегчить бремя тех, кому особенно тяжело приходится в определённые ночи. Прошу вас тепло поприветствовать мисс Пенни Хейвуд.       Дора взвизгнула, но её звук утонул в шквале аплодисментов. В зал вошла слегка смущённая, но сияющая Пенни, она скромно помахала рукой и направилась к преподавательскому столу.       «Прекрасно. Просто прекрасно, — не переставала кипятиться Тонкс. — Дамблдор, хитрый жук. Ещё и смотрит на меня так, словно ждёт аплодисментов за свою идею». Не выдержав, Дора раздражённо порвала пергамент на куски и с вызовом швырнула их вверх.       — Дорогой Хогвартс! — начала Пенни, когда шум в зале стих. — Даже не верится, как странно и радостно снова стоять здесь. Пуффендуй, привет! — она с искренним смехом помахала своему факультету. — Те из вас, кто меня знает, наверняка помнят моего боггарта — оборотня. Восемь лет назад я трагично потеряла подругу — и тогда страх прочно поселился во мне. Я боялась ликантропов… боялась, не задумываясь. Всё изменилось, когда я узнала, что одна из моих сокурсниц — одна из них. Благодаря ей я поняла простую, но очень важную вещь: дети Луны — не чудовища, а люди, такие же, как мы с вами. Просто более чуткие, более уязвимые и живущие в ритме лунного цикла. К сожалению, одного доброго примера недостаточно, чтобы рассеять страхи и предрассудки, которые мешают оборотням открыто жить, регистрироваться и получать поддержку Министерства. Но я искренне верю в инициативу, о которой сегодня говорил директор, и рада сделать всё, что в моих силах, чтобы волшебники и оборотни могли сосуществовать…       Хейвуд продолжала свою вдохновляющую речь, а Дора ошарашенно уставилась в пустоту перед собой. Мысли путались, сердце колотилось в висках: теперь ей предстоит всё время делать вид, будто она не знает Пенни. В этом оцепенении Дора просидела весь вечер — пока не оказалась в гостиной своего факультета, и лишь там её наконец-то растормошили Уизли.       — Аврорат, приём! — заголосил Фред рупором из ладоней прямо ей в ухо. — Твоя цель сбежала!       — Чего?! — дёрнулась Тонкс, выныривая из ступора.       — Нам ей сказать сразу или подождать, пока сама заметит? — невинно уточнил Джордж.       — Лично я не горю желанием снова оказаться скрученным аврорским приёмом, — рассудительно заметил Фред. — Так что, пожалуй, скажем.       — В общем, — подхватил Джордж, — Поттер, братец и заучка отправились на ночную прогулку под мантией-невидимкой. И Мародёрову шпаргалку с собой прихватили.       Руки Тонкс тут же зашарили по столу, где должна была лежать карта — через неё Дора весь вечер подглядывала за Пенни, когда не выпадала из реальности. Но карты не оказалось.       — Мордред! — вырвалось у неё. — Сорванцы меня обокрали!       Взгляд метнулся к каминным часам: час после отбоя. Дора жалобно взвыла и в отчаянии вцепилась в волосы.       — Поторопись, — протянул Фред. — Они обычно голосят во всю свои гениальные планы, пока не выберутся в общие коридоры.       — Так что у тебя есть все шансы нагнать их по звуку, — подмигнул Джордж.       — А раньше предупредить нельзя было?! — рявкнула Дора.       — Но тогда было бы не так интересно… — хором отозвались близнецы.       — Ух-х я вас!.. — Тонкс скрючила пальцы у лица, подражая когтям гарпии, и с приглушённым рыком безысходности рванула с места в погоню за Гарри и компанией.       Дору встревожило отнюдь не нарушение правил, а то, что дети утащили карту Мародёров — ведь неизвестный волшебник Хогвартса всё ещё жаждал её, а, по показаниям близнецов Уизли, нападал он преимущественно по ночам. И это обстоятельство совсем не добавляло спокойствия. К её досаде, мелкие уже успели забраться глубоко в замок — в те коридоры, где чаще всего проходили дежурства и обходы. Зато к облегчению Тонкс, найти их оказалось на удивление легко. Да, когда-то раньше Рон, Гарри и Гермиона действительно могли кое-как уместиться под одной мантией. Но с тех пор они подросли, и теперь при ходьбе из-под ткани то и дело показывались ноги. Со стороны это выглядело уморительным немым представлением трёх пар обуви на секретном задании.       В какой-то момент один из них заметил Дору. Она едва сдержала смешок, наблюдая, как ноги под мантией запаниковали: запутались, дёрнулись в разные стороны — и вся троица рванула к ближайшей нише, судорожно пытаясь втиснуться внутрь и замереть. План был прост: затаиться и надеяться, что Тонкс пройдёт мимо.       — Эй-эй, невидимки большого замка, а ну, на месте сто-ять! — провозгласила Дора голосом закона, решительно сдёргивая с проказников мантию. — Чья была гениальная идея воровать у меня, признавайтесь!       — Я же говорил, не надо было брать Гермиону, — с досадливым шипением выдал Рон, всё ещё переживая момент разоблачения. Он и без того был на неё зол из-за Живоглота.— У неё волосы под мантией так наэлектризовались, что мне приходилось шарахаться в сторону, чтобы током по лицу не получить!       — У нас бы всё вышло, не будь ты таким невозможно неуклюжим! — тут же вскипела Грейнджер.       — Да я бы вообще один пошёл, но вам же нужно было навязаться! — не выдержал Гарри, на что его друзья обиделись в унисон.       Дора с явным удовольствием наблюдала за перепалкой. Она прислонилась боком к стене, напустив суровый аврорский вид, и терпеливо ждала, когда троица наконец выговорится.       — Отличный разбор, будь у меня хорошее настроение, я бы рассказала вам о ваших ошибках и дала рекомендации, как в следующий раз остаться незамеченными. Однако! Это всё ещё не объясняет, почему вы стащили мою вещицу и отправились носиться по замку среди ночи.       В глазах Гарри заплескалось чувство обиды и несправедливости. Он слишком часто слышал упрёки и оправдывался за каждый шаг, особенно когда ему не верили. Поттер глубоко, почти безнадёжно вздохнул, но всё же признался:       — Дело безотлагательное. Вот, гляди, — доверчиво протянул он ей карту, — видишь? Петтигрю.       Шажки с соответствующей фамилией стремительно удалялись от них.       — И сдался он тебе? — озадачилась Дора. Имя казалось смутно знакомым, но воспоминание ускользало.       — Питер Петтигрю должен быть мёртв, — надавил Гарри. — Он числится среди жертв Сириуса. Если я смогу с ним поговорить, то… то… — он сбился, дыхание участилось. — Я узнаю, почему мой крёстный предал моих родителей. И почему теперь он охотится за мной! Так что ты сделаешь? — бросил мальчик с вызовом. — Скажешь, как остальные взрослые, чтобы я не лез в опасные дела и сидел смирно, пока вокруг творится несправедливость?       — Оу… — Дора не ожидала такого откровения, и всё же прекрасно понимала чувства Гарри. — Я как бы на твоей стороне и отчитывать не собираюсь. Только, — она погрозила ему пальцем с притворной строгостью, — я обиделась, потому что ты не позвал меня с собой.       Троица ошарашенно переглянулась, такого поворота они явно не ждали. После короткой паузы даже выдавили из себя неловкое:       — Прости…       — Принято, — кивнула Дора. — А теперь дай-ка сюда карту. Попробуем просчитать маршрут этого Питера… — она прищурилась. — И вообще, откуда он, чёрт возьми, взялся?       Она повертела карту Мародёров, прикидывая, каким тайным путём можно срезать и нагнать цель… как вдруг заметила: к ним стремительно приближались следы сразу двух профессоров.       — Ребята, у нас проблемы! — прошипела Тонкс. — Прячьтесь, а я отвлеку Снейпа!       Она судорожно накинула на них мантию так, чтобы все трое оказались полностью скрытыми с нужного ракурса.       — Но как же Петтигрю?.. — запротестовал Гарри.       — Я его найду, не сомневайся.       — А моя крыса? — тут же вставил Рон.       — И фамильяра заодно.       — А Клювик? — деловито добавила Гермиона. — Дора, ты же не знаешь, ему назначили дату казни…       — И с гиппогрифом разберусь! — отчаянно зашептала Тонкс. Всем от неё что-то нужно! — Мерлин-предок-мой, всех найду, все звериные вопросы улажу, только стойте тихо!       Она скрипнула зубами, и ровно в этот момент из-за угла появился Снейп, уже наставив на неё палочку.       — Шалость удалась… — успела пискнуть Дора, прежде чем её накрыла гроза подземелий.       — Нарушаем школьные правила, мисс Грюм? — протянул прищурившийся Снейп с подчёркнутой театральностью. — Минус пятнадцать баллов Гриффиндору. Интересно, что бы об этом сказал ваш дядя?       Тонкс натянула на лицо любезную гримасу. «Наставник Грюм, — мрачно подумала она, — заставил бы меня пробежать двадцать кругов и выполнить втрое больше отжиманий за то, что меня застали врасплох».       — Хм-м… язык проглотили? — продолжил Снейп. — Понимаю, я имею свойство оказывать подобный эффект на провинившихся. — Он подался ближе и подцепил палочкой пустой пергамент. — А это у нас что?       — Профессор, — невинно отозвалась Дора, — неужели девушке запрещено носить при себе клочок бумаги?       — Кого вы пытаетесь одурачить, мисс Грюм, — холодно отрезал Снейп. — Не представляю, что именно вы стащили из конфиската аврора Грюма, но непременно выясню… — Он постучал палочкой по карте. — Явись мне!       Пергамент остался безупречно чистым.       — Профессор Северус Снейп повелевает открыть ему всю информацию! — с нажимом повторил он и с силой треснул палочкой по карте.       По пергаменту вдруг побежали строки, как будто их выводило невидимое перо:       «Господин Лунатик приветствует профессора Снейпа и нижайше просит не совать длинного носа не в свои дела…!»       Карта не остановилась лишь на одной издёвке:       «Господин Сохатый присоединяется к господину Лунатику и хотел бы только прибавить, что профессор Снейп урод и кретин».       Тонкс закашлялась. «Тут недалеко и со смеху помереть — если бы всё не было настолько серьёзно», — пронеслось у неё в голове. А пергамент тем временем уже строчил новые строки:       «Господин Бродяга расписывается в своем изумлении, что такой идиот стал профессором. А господин Хвост кланяется профессору Снейпу и советует ему, чертовому неряхе, вымыть наконец голову».       Тонкс издала истерический писк, в ужасе зажмурилась и замерла в ожидании грозы — но Снейп её не слышал. Весь его праведный гнев был направлен на карту: он затряс пергамент на грани разрыва уничижительной бумажки.       Наконец-то показался ещё один профессор на обходе, которого ранее заприметила Тонкс. «Мой спаситель!»       — Какие-то проблемы, Северус? — осведомился Люпин с ленивой, почти сонной улыбкой, приближаясь к их перепалке.       — О, Люпин, вы-то мне и нужны! Вот, взгляните на это недоразумение! Я застал девчонку в ночи с тёмным артефактом!       — Неужели? — с юмором переспросил Римус. — Давайте взглянем, что же такого опасного и ужасного держит при себе мисс Грюм.       — Проводите свою экспертизу, я настаиваю! Это ведь по вашей части, если я не ошибаюсь. — Снейп почти силой впихнул Люпину пергамент, на котором всё ещё красовались послания господ Лунатика, Бродяги, Сохатого и Хвоста.       Улыбка на лице Люпина едва заметно дрогнула. На секунду оно сделалось странно отстранённым, будто он не просто прочёл строки, а услышал знакомый голос из прошлого.       — Ну? — нетерпеливо бросил Снейп.       Люпин не отрывал взгляда от карты, быстро соображая, и молчание его становилось всё тяжелее.       — Тёмный артефакт? — с лёгкой насмешкой переспросил Римус, окончательно загоняя подозрительного Снейпа в ещё более неловкое положение. — Вы действительно так считаете? Это всего лишь волшебная проказа, которая оскорбляет каждого, кто решится её прочесть. Детская забава — и, уверяю вас, совершенно безобидная. Осмелюсь предположить, что мисс Грюм всего лишь одолжила её у близнецов Уизли.       — Так точно, — с готовностью подтвердила Дора свою невиновность.       — Но это не оправдывает ночные прогулки по замку после отбоя! — упрямо не сдавался Снейп. — Мисс Грюм явно что-то замышляет.       — Насколько мне известно, — мягко возразил Люпин, — у неё имеется официальное разрешение от профессора Синистры на ночной уход за её лунным садом. Садом, который столь же капризен в уходе, сколь и его хозяйка.       Дора тут же закивала с таким усердием, что сама поразилась, как филигранно Римус выводит её из неприятностей, параллельно выставляя Снейпа дураком.       — Полагаю, на этом вопрос исчерпан, — спокойно продолжил он. — И будет справедливо вернуть львиному факультету незаслуженно отнятые баллы. Плюс двадцать очков Гриффиндору.       — Но я вычел пятнадцать! — возмутился Снейп.       — Добавка за превосходное чувство юмора, — безапелляционно заключил Люпин. — А на этой ноте я вызовусь проводить мисс Грюм до сада, чтобы вы, профессор, могли продолжить блюсти ночной порядок в замке. — Он едва заметно повёл носом и добавил с загадочной вежливостью: — Желаю всем благополучно добраться обратно без приключений. Ну же, Дора, пойдёмте.       Римус развернулся, небрежно поманив её за собой картой.       — Доброй ночи, профессор, — вежливо попрощалась Дора со Снейпом.       В ответ он одарил её таким испепеляющим взглядом, что ей внезапно захотелось прогулять ближайшее Зельеварение. А лучше — два. Решив больше не испытывать судьбу, она засеменила за Римусом, не оборачиваясь.       Некоторое время они шли по замку молча, не сбавляя шага, Доре было легко и весело от удавшейся пакости — настолько, что на одной из развилок она по привычке свернула в сторону профессорских спален. Порыв был неосознанным, выдавшим её раньше, чем Тонкс успела подумать. Ошибку она осознала мгновенно и тут же внутренне сжалась.       От Римуса её осечка не укрылась. Он коротко, едва слышно усмехнулся, покачал головой, отмечая про себя нечто очевидное. Однако ничего не сказал, просто продолжил вести её в другую сторону, к саду.       «Ну ты и дурёха, Дора».       Шаг за шагом молчаливая пустота замка начала будоражить девичье воображение. Чем дольше они шли наедине, тем более влюблённым становился её взгляд на его спине. Зрение сузилось до туннельного: сосредоточилось на Люпине, а всё вокруг расплылось, стало неважным. И тогда, под эхо его шагов, в сознание просочилась тревожная мысль: а нормально ли вот так, безоговорочно, следовать за мужчиной? А вдруг он что-нибудь выкинет? Дора поспешно одёрнула себя: «Глупости, это же Римус, да и я не безоружна».       Из-за недоверия стало стыдно. Напряжение собралось под кожей, но необъяснимый страх странным образом переплёлся с тянущим ожиданием — если не предвкушением — интимной связи. Странное, странное воображение вдруг нарисовало безопасного Римуса запретно-притягательным.       — Вот мы и на месте, — оповестил он, останавливаясь у библиотечной пристройки. — Вы позволите?       Дора протянула ему связку серебряных ключей Синистры, и Люпин галантно распахнул перед ней стеклянную дверь зимнего сада. Дора шагнула в одно из своих любимых убежищ. Воздух здесь был влажный, густой, приторно насыщенный ароматами цветущих и спящих растений. Стоило ей войти, как свитер неприятно закололся, и Тонкс тут же стянула его через голову, оставаясь в топе.       Под куполом тянулись две узкие тропинки, выложенные светлым камнем, между ними и по краям стояли глиняные и деревянные горшки. Растений было много: плотная зелень заполняла пространство так, что проходы казались уже, чем были на самом деле. Между двумя тропинками проходил узкий каменный канал с водой, по краям которого росли влаголюбивые травы, а некоторые экземпляры цвели молочной яркостью.       Света было немного: убывающая луна пробивалась сквозь стеклянный свод и ложилась мягкими пятнами на дорожки и листья. Этого хватало, чтобы различать формы и оттенки, но сад оставался полутёмным и беззвучным. И именно поэтому присутствие Люпина ощущалось особенно остро. Тонкс невольно вздрогнула и поспешила ухватиться за тонкую нить контроля:       — Профессор, а вы не могли бы вернуть мне пергамент?       Римус принял вызов с едва заметной, лукавой улыбкой — и тут же перехватил инициативу:       — Нет, мисс Грюм, — мягко, но твёрдо отказал он. — Некоторое время он побудет у меня. Я обязан проверить его, раз профессор Снейп столь непреклонно настаивал на этом. Нужно же рассеять его опасения.       — Но… — она затеребила чокер, растягивая паузу, — вы ведь сами сказали, что это всего лишь розыгрыш.       — Я слукавил ради вас, мисс Грюм, — спокойно заметил Римус. — И вы это прекрасно знаете.       «Мордред, ну поддайся ты!» Дора замолчала, прикусив язык. Он был прав, и ей придётся уступить. Временно. Как хорошо, что она успела встроить в карту маячок: позже она без труда притянет её обратно простым «Акцио».       — Не проведёте мне экскурсию по месту вашего ночного проекта? — огляделся Римус.       — Эм… хорошо, — Тонкс завертелась в разные стороны, придумывая, с чего начать. — Из меня усидчивый садовник так себе, но за несколько месяцев кое-что всё-таки расцвело и даже не увяло. Сама в шоке. — Она сделала шаг вперёд, увлекая его за собой. — Синистра в основном держит здесь растения для разных, эм-м… женских практик. Полынь, ночной жасмин, цереус. Найдётся и пара ядовитых кустов: белладонна, аконит. Большинство из них зацветёт ближе к весне, но так или иначе все они распускаются ночью или в определённую фазу луны. А пока здесь просто приятно зелено. — Она чуть улыбнулась и кивнула в сторону тени между клумбами: — И даже ручеёк есть. Журчит, слышите? Честно говоря, не представляю, что из этого может вас заинтересовать. Могу букетик собрать, вот…       Тонкс сверилась с расписанием: в убывающую Луну самое время заняться прореживанием. Заклинанием она оживила ножницы из уголка садовода, которые принялись за обрезку. «Трусиха. Создаёшь иллюзию занятости, лишь бы не смущаться».       — И вам не скучно, что ночные цветы в основном блеклые? — спросил Римус под мерный скрип работающих ножниц. — Вы производите впечатление девушки, которой по душе всё неповторимое.       — Честно? — Тонкс усмехнулась. — Порой и моим глазам нужен отдых. А здесь… здесь удивительно легко расслабиться.       — А знаете ли вы, почему большинство соцветий — светлые?       — На Травологии об этом точно говорили, — она пожала плечами. — Но я слушала вполуха.       — Это часть их стратегии выживания, — начал Римус, и в его голосе появилась та самая увлечённость, которую она знала и любила. — Дневные цветы заняли все яркие оттенки, чтобы привлечь дневных опылителей. Ночным пришлось адаптироваться. Они стали менее цветными, но более заметными в темноте, и это дало им преимущество. — Он слегка повёл рукой, проходясь пальцами по листьям. — Бледный цвет работает подобно маяку в ночи, помогает ночным опылителям: мотылькам, летучим мышам, иногда даже совам — различить цветок на расстоянии. Кроме того, ночные цветы — самые душистые.       Римус остановился у ветвистой датуры, или же лунного цветка, известного как «дурман». Осторожно сорвал одиночный воронковидный бутон и протянул его Доре.       — Я ещё не успел до конца расшифровать ваш аромат, — негромко сказал он, — но в нём определённо чувствуется лунный цветок. Дивный запах, обволакивающий.       Тонкс приняла цветок, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и на мгновение её временная внешность зарябила: подобно лунным цветам, ей захотелось сменить окраску, чтобы привлечь ночное создание.       «До чего же она необыкновенная в лунном свете», — Римус посмел моргнуть лишь потому, что на секунду ему показалось, будто по её скуле пошёл витиеватый узор датуры.       — Что ещё вы уловили? — спросила она тихо, в меру кокетливо, помня, насколько его легко спугнуть.       Как Римус мог сказать, что её запах волновал сильнее любых слов — глубже, опаснее, чем следовало бы? Этого он не мог позволить себе вслух. Но одну грань он всё же мог приоткрыть.       — Воспоминание, подарившее мне «Патронуса».

***

Прошлое       Юные Мародёры ввалились под лестницу, спотыкаясь друг о друга и задыхаясь от смеха, только что сбежав с места преступления. Каменный пролёт ужасно приглушал звуки, множил истерический хохот, что рвался наружу. Громче всех, разумеется, были Сириус и Джеймс — они буквально захлёбывались, хлопали себя по коленям, тыкали друг друга локтями в живот и одновременно пытались заткнуть:       — Тихо, идиот, — шипел Сириус, давясь смехом и вдавливая кулак с перстнями Джеймсу в рот так, что у того скосились очки.       — Сам захлопнись! — отвечал тот, вырвавшись и согнувшись пополам.       Питер тихо хихикал где-то сбоку. Его смех был не в горле, а в глазах: взгляд садиста, горел в радости успешной издёвки. Римус же смеялся, но как-то скомкано, за компанию. Он то и дело затихал, оглядывался, не понимая инструкцию: так ему смеяться громче или всё же тише? Наконец Сириус и Джеймс выдохлись, сползли по стене и, тяжело дыша, принялись наперебой пересказывать увиденное, брызгая слюной и восторгом.       — Нет, ну ты видел его рожу?! Розье надулся, как проклятый шар! — Сириус вскинул руки, изображая раздутую физиономию. — Под потолком столовки — туда-сюда, туда-сюда! Я думал, он сейчас лопнет, честно! Штаны аж задымились от свечей, я клянусь!       — А представь, если бы он пёрнул! — подхватил Джеймс, снова заходясь. — Один хлопок — и весь потолок полыхнул бы «Инсендио»! — Он согнулся, хохоча, и тут же продолжил, едва переводя дыхание: — А нефиг сливовыми пирожками обжираться, как свинья. От них же… вздутие! Ах-ха-ха!       Питер тихо захрюкал от смеха, а Римус опустил взгляд, но всё равно улыбнулся, потому что того требовала компания.       — Но лучшее, — Джеймс вытер слёзы тыльной стороной ладони, — было потом: спуск! Ну какой же Лонгботтом кретин… Ты видел, как он исковеркал заклинание сдутия? Сириус уже корчился от предвкушения:       — Исковеркал? Он его улучшил!       — Вот именно! — Джеймс аж подпрыгнул. — И Розье вместо нормального сдутия начало выворачивать! Слизнями, Мерлин, слизнями! Прямо изо рта, один за другим! И он блюёт, и слизни блюют, и весь зал блюёт вместе с ним!       Они оба тут же начали противно-смачно пародировать рвотные звуки, хватаясь за животы, потому что те уже кололи от смеха. Сириус стукнулся затылком о камень, зашипел, но даже это не остановило. Отсмеявшись, Джеймс причмокнул пересохшими губами.       — Чё-т пить охота…       Питер среагировал мгновенно, будто только этого и ждал. Извлёк из кармана прохладную флягу с тыквенным соком и протянул её Джеймсу обеими руками, как лакей, угадавший желание хозяина до того, как тот его оформил.       — Я как раз обновил.       Джеймс сделал несколько жадных глотков, шумно сглатывая, после чего без комментариев передал флягу Сириусу. Тот припал к горлышку, пролил пару капель на подбородок и тут же размазал их рукавом, из-за чего манжета пожелтела. Питер терпеливо ждал своей очереди, потирая ладони.       — Вам ещё что-нибудь нужно? — сахарно уточнил он. — Может… ещё сока? Или…       Римус на флягу даже не взглянул. Он стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел куда-то мимо, словно пытался отгородиться от сцены, в которой всё шло не так, как он ожидал.       — Не-е, — протянул Сириус, отдавая флягу обратно Питеру. — Мы пойдём, покурим. — Он резко развернулся, но тут же оглянулся, словно что-то вспомнил. — А, и, Лунатик? — Сириус ухмыльнулся, тыкнув большим пальцем вверх. — Классно ты провернул отвлекающий манёвр с МакКошкой. Чисто, быстро, без палева. Мы, блин, реально на волоске были! Не хотел бы я ей попасться — неделю бы драил рамы у её портретов. Нафиг надо. Короче, ты спас наши шкуры.       Джеймс согласно хмыкнул, даже не оборачиваясь.       — Согласен, хорошая работа.       И они пошли вперёд, плечом к плечу, гогоча, снова пересказывая самые сочные моменты, будто Розье всё ещё болтался под потолком и харкал слизнями.       А Римус замялся, моргнул, словно не сразу понял, что произошло. Ведь отход до мелочей продумал Питер: тайминги, маршруты, вероятность появления МакГонагалл, даже угол, под которым она должна была заметить подозрительное движение. Всё это было рассчитано Питером, как и всегда, ведь у каждого была своя чёткая роль. Римус — схемы, формулы, последовательности, подготовка, а риски, отходы, запасные планы «Б», «В», «Г» и дальше по алфавиту — лежали на Питере. Это была его территория, только почему-то никто об этом не вспомнил, и Люпина не устроила эта подмена заслуг.       — Но… — начал Римус, шагнув было вперёд.       Договорить он не успел. Джеймс и Сириус уже скрылись за поворотом, их смех ещё какое-то время эхом гулял по коридору, а потом стих. Питер стоял рядом. Он не смотрел на Римуса. Он вообще жутковато отсутствовал, его внимание было приковано к стене, к старой трещине в камне, похожей на карту или шрам.       — Не заморачивайся, — отрешённо заметил Питер, глубоко вздохнув. Он тоже хотел пить, но фляга была пуста.       — Я молчал, — тихо заметил Римус.       Питер повернул голову ровно настолько, чтобы видеть его краем глаза.       — А тебе и не нужно ничего говорить, — всё так же елейно ответил он. — Ты думаешь слишком громко.       Римус дёрнул щекой, помялся.       — И-извини, — Люпин неловко почесал щетину, напасть беспощадного пубертата — она появилась у него совсем недавно и жутко чесалась. — И… Джеймса с Сириусом тоже прости. Я уверен, они просто… увлеклись. На кураже.       — Ой, да брось, Лунатик. Мне не нужно их признание.       Интонации у Питера всегда оставались певучими, доброжелательными, даже когда он обрывал Римуса. С его круглого лица не сходила дежурная улыбка человека, который привык нравиться и быть полезным.       — Это ведь… неправильно. Мы же друзья как-никак.       Питер прыснул, потом кашлянул, прочищая горло.       — Лунатик, давай начистоту, — произнёс мастер увиливаний. — Вот не воспринимаю я Мародёров как друзей. Для меня вы — команда, удобные союзники.       — Н-но… Ты же сам рассказывал, как просил Шляпу отправить тебя в Гриффиндор, к нам, а не в Слизерин.       — Именно, — подтвердил Питер, довольно потирая руки. — Потому что я умею думать наперёд. Я прекрасно понимал, что Слизерин меня не примет. Достаточно взглянуть, как там поживает Нюниус. А Мародёром я стал исключительно для того, чтобы не оказаться по другую сторону ваших «невинных» шалостей. — Он выделил описание почти ласково, хотя Мародёры всё чаще переступали черту жестокости. — Да, Римус, мы с тобой оба не хотели стать изгоями, но между нами есть разница. Я сел на хвост элите Гриффиндора из чистого прагматизма. А ты… Ты просто боишься остаться наедине с собой.       Римус сглотнул, но не отвёл взгляд.       — Не пойми меня неправильно, — тут же добавил Питер. — Я не осуждаю. В конце концов, гения твоего ума ещё поискать надо. Каждый из нас вынужден крутиться как может. — Он развёл руками в жесте безразличия. — Так что не загоняйся. Давай просто продолжим прикрывать друг другу спины. И, заодно, вытаскивать наших балбесов из очередных неприятностей.       Слова Питера были колкими, до невозможности точными. Они не ранили, а аккуратно ложились туда, где уже болело. Петтигрю протянул Римусу руку: мол, без обид. Мы — союзники в школе, где свои законы выживания. Люпин смотрел на эту руку несколько секунд… и принял её. Он и не думал обижаться. Наоборот — позиция Питера была логичной и взрослой, а не жалкой, как его собственная — и от этого становилось особенно стыдно. А ещё Римус слишком хорошо понимал, почему хитрый и увиливающий Хвост был с ним откровенен: потому что он проглотит всё что угодно и никогда не пойдёт на конфликт. Потому что Питер был одним из немногих, кто вообще терпел рядом с собой одинокого оборотня, и этого, как ни прискорбно, было достаточно.       Скромный Люпин продолжал оставаться частью Мародёров даже в те моменты, когда их розыгрыши всё отчётливее обнажали жестокость, от которой у него внутри неприятно сжималось. Римус цеплялся за редкие, оброненные между делом крошки общения, будто подсознательно понимал, что стоит ему отступить хотя бы на шаг, и этот хрупкий контакт рассыплется окончательно, не оставив после себя даже воспоминания. Он старался быть учтивым и вежливым, неизменно следил за собой, за чистотой мантии, за аккуратностью движений и слов, прилежно учился и не позволял себе ни лишнего тона, ни резкого жеста — словом, делал всё так, как учила его мама-маггла, много лет проработавшая в сфере обслуживания страховой компании.       Однако вопреки всем этим стараниям школа всё равно чуралась его, словно ощущая скрытого внутри зверя на каком-то инстинктивном уровне: когда ещё не успевают оформиться мысли, но тело уже отзывается лёгким отстранением, лишним шагом в сторону или настороженным взглядом. Люпин мог быть сколь угодно аккуратным и располагающим, умным и безупречным, но волка в нём чуяли раньше, чем узнавали человека поближе, и именно поэтому компания Мародёров, со всей её шумной грубостью и жестоким весельем, оставалась для Римуса единственным местом, где его терпели достаточно долго, чтобы он успевал убедить себя, будто его действительно принимают.       Римус мог пересчитать по пальцам все те редкие случаи, когда в школе к нему относились с искренней добротой и пониманием, и почти все эти случаи были связаны с профессорами, поклявшимися заботиться о своих учениках одинаково, не деля их на удобных и неудобных, — но почти никогда с детьми. Именно поэтому один эпизод, одна неожиданная забота, врезались в его память особенно отчётливо и остались с ним и по сей день, не выцветая со временем.       Как-то раз он бесцельно бродил по замку в одиночестве, когда уловил тонкий, но удивительно притягательный аромат, который щекотал ноздри, заставлял сердце биться чуть быстрее и вызывал тёплый румянец на щеках, словно обещая что-то неизведанное. Запах был настолько приятным, что хотелось зарыться в его источник и дышать им снова и снова, не торопясь, позволяя ему заполнить собой пустоты внутри.       След привёл его к туалетной комнате Плаксы Миртл, откуда доносился плач — не призрачный, в котором он хорошо разбирался благодаря отцу, специалисту по духам, а вполне человеческий, девичий и слишком живой, чтобы его можно было проигнорировать. Обычно Римус ни за что не решился бы войти в женский туалет, но в тот момент желание увидеть источник этого дурманящего аромата и, главное, утешить того, кто плакал, оказалось сильнее его привычной правильности.       Осторожно переступив порог, он увидел девушку в мантии Слизерина, стоявшую у рукомойника и отчаянно пытавшуюся привести себя в порядок.       — Ну же… пожалуйста…застегнись, миленькая, — шептала она, безуспешно дёргая за язычок молнии юбки, который никак не поднимался к талии, где уже заметно округлился живот. — Это же надо было так налечь на сладкое… скрывать всё сложнее… скоро все заметят!.. и что мне теперь делать?..       Она обессиленно опёрлась о холодный фарфор, всхлипнула и зашлась слезами. Чуть позже она взяла себя в руки, а когда откинула волосы с лица, Римус узнал её, Андромеду Блэк. Мысль о том, что могло довести её до такого состояния, больно кольнула его: Андромеда всегда держалась воплощением аристократической утончённой уверенности. Собранная, но не высокомерная, приветливая и внимательная даже к тем, кого другие предпочитали не замечать. Видеть её растерянной и заплаканной было неожиданно грустно.       — Я… я могу помочь? — наконец тихо произнёс Римус, не решаясь отойти от дверного косяка, то ли опасаясь смутить её ещё сильнее, то ли оставляя себе путь к отступлению, если она рассердится и прогонит его.       — Кто здесь? — испуганно отозвалась Андромеда, поспешно натягивая жилетку и закрывая живот, прежде чем повернуться с палочкой в руке.       Её нос покраснел и опух от слёз, резко выделяясь на фоне точёного побледневшего лица, но, узнав Люпина, она заметно расслабилась: плечи опустились, дыхание выровнялось, а губы тронула слабая, почти благодарная улыбка.       — А… это ты, — сказала она мягче. — Тот мальчик, что присматривает за моим двоюродным братом. Римус, верно?       — Д-да, — подтвердил он, смутившись.       Ему было удивительно и приятно, что Андромеда знала его по имени и отнеслась к его появлению не с раздражением, а с теплом, которого он так редко удостаивался.       — Ты же сохранишь в секрете то, что увидел? — тихо уточнила она.       — Конечно, — без промедления ответил Римус, даже не догадываясь, о чём именно идёт речь. — Я никому не скажу. — Он помедлил и осторожно добавил: — Но… почему вы плачете?       — Кто, я? — Андромеда рассмеялась короткими рывками, словно это был неудачный анекдот, и тут же сделала вид, что никакого горя не существовало вовсе, хотя нос всё ещё предательски хлюпал. Она растёрла слёзы по лицу тыльной стороной ладоней, слегка похлопала себя по щекам и почти мгновенно приняла тот самый непроницаемый аристократичный облик, с которого невозможно было считать настоящие эмоции. — Здесь никто не плачет. Только Плакса Миртл.       Римус сжал челюсть. Он слишком хорошо понимал, что никакая маска не способна стереть настоящую боль, и его злило собственное бессилие — то, что он не знал, чем может быть полезен, как помочь, как сделать хоть что-то правильное. Андромеда, казалось, заметила это раньше, чем он сам успел осознать свои чувства. Она сделала шаг вперёд, сократив расстояние между ними, и вдруг легко, почти игриво ткнула его пальцем в нос.       — Буп! — сказала она с неожиданной весёлостью. — Не грусти, а не то Миртл снова разрыдается.       Прежде чем Римус успел отреагировать, она взяла его за щёки и принялась их мять, корча самые нелепые и смешные рожицы, какие только могла. Андромеда была невысокой и хрупкой, но и Римус ещё не успел вытянуться — они были почти одного роста, и от этого близость казалась ещё более неловкой и неожиданной. Где-то на задворках сознания он ворчал бы о подшучивании над его мужественностью, но виду не подавал, покорно терпя её прикосновения, потому что ему отчаянно хотелось утолить её печали и так же отчаянно не хотелось, чтобы «Миртл» лила слёзы.       — А знаешь что? — вдруг воскликнула Андромеда, наконец отпуская его. — У меня есть универсальное средство от хандры и вообще от всех болезней. Работает всегда. Открой рот. Скажи: а-а-а…       Она нагло надавила ему на подбородок, и у Римуса не осталось выбора, кроме как послушаться.       — А-а-а-а…       Зашуршала обёртка. Всего секунда, и у него во рту оказался кусочек шоколада. Первым импульсом было выплюнуть его немедленно, ведь шоколад для волков — яд. Язык налился тяжестью, горло сжалось, внутри всё болезненно скрутилось, а глаза защипало от подступающих слёз. И именно в этот момент Андромеда положила такой же квадратик себе в рот и начала жевать его с явным удовольствием, прикрыв глаза и тихо напевая «м-м-м», блаженно прижав ладонь к щеке. Она выглядела такой довольной и спокойной, что, глядя на неё, Римусу вдруг тоже стало вкусно — несмотря на горечь, жжение и страх. Он через силу прожевал и проглотил яд, скрипнув горлом, лишь бы не разрушить этот странный, почти волшебный момент.       — Ну вот, — сказала она мягко. — Лучше стало, правда?       Он кивнул, всё ещё не в силах выдавить из себя ни слова. Андромеда взяла его ладонь и вложила в неё оставшуюся плитку шоколада, накрыв его пальцы своими мокрыми и всё ещё чуть подрагивающими.       — Держи, — сказала она. — Всегда носи с собой. И сам ешь, когда станет тяжело, и других угощай. Сладкое редко кого оставляет равнодушным.       А потом она сделала нечто совершенно невероятное: Андромеда притянула Римуса к себе и крепко-крепко обняла. Это было первое объятие девушки в его жизни, мало того, она была его старше на несколько лет, и он растерялся, не зная, куда деть руки и как вообще дышать. Она была мягкой, тёплой и пахла тем самым волшебным ароматом, который он уловил в коридоре, и от этого Римус словно окаменел, не в силах отстраниться. Она пахла чем-то, чего нельзя было ни назвать, ни определить, но что действовало на его душу особенно приятно.       — Пожелай мне удачи, милый Римус, — тихо попросила она. — И пообещай оставаться Сириусу верным другом, что бы ни случилось.       Он не успел ни согласиться, ни возразить. Андромеда уже отстранилась, снова легко нажала на его нос с радостным «буп!» — и убежала, оставив его стоять посреди сырой туалетной комнаты с мятой плиткой шоколада в ладони, тяжёлым сердцем и чувством, которому он ещё не знал имени, но которое навсегда связал с её голосом, запахом и теплом объятий.       С тех пор Римус начал смотреть на Андромеду иначе. Они больше не общались, и всё равно Римус чувствовал себя причастным к её миру. Он то и дело прикасался к плитке шоколада, которую бережно хранил в своём кармане. Ему не обязательно было смотреть на неё: запах Андромеды — тёплый, сладковатый, неуловимо волшебный — возвращался к нему в моменты одиночества и тревоги, и Римус ловил себя на мысли, что думает о ней чаще, чем позволял себе признать, даже мысленно. Он не называл это влюбленностью — он вообще старался не давать этому чувству имени, опасаясь, что стоит назвать его, и оно станет слишком большим.       Но однажды Сириус всё понял. Это не было эффектным разоблачением, скорее мгновением, когда взгляд Римуса задержался слишком долго. Сириус уловил волнение друга сразу, как хищник улавливает слабину, и в его голосе, когда он заговорил, уже не осталось ни тени привычной насмешливости.       — Ты же не серьёзно, правда?       Римус не ответил. Он просто отвёл взгляд, уставившись в вензеля гобелена, и это молчание оказалось куда громче любого признания.       — Не может бы-ыть, — протянул он с недоброй усмешкой. — Дружище… Ты? Втрескался в мою кузину? Римус… только не Меда? — начал он, понижая голос.       — Да ничего я…. — поспешно сказал Римус, чувствуя, как язык заплетается, а про себя отметил, насколько красиво звучит её сокращённое имя.       Сириус перебил и заговорил быстро, будто сам боялся дать себе время подумать. Признаться, он был в панике: с одной стороны ему очень хотелось устроить личную жизнь своего друга — а Лунатик стал ему действительно дорог — но, Мордред, угораздило же Римуса втрескаться в единственную девушку, которой Сириус дорожил до трясучки?       — Лунатик, ты о своём проклятии вообще думал? Или у тебя в голове сейчас только её улыбка? А если сорвёшься? Если тяпнешь её?       Римус побледнел, потому что воображение тут же, предательски живо, нарисовало картину: нежные руки Андромеды, кровь, его собственные зубы, впившиеся туда, куда нельзя прикасаться даже взглядом. Желудок болезненно скрутило.       Сириус смекнул, что надавил на живое, и продолжил молоть в том же духе: что Римус слишком хороший, чтобы ломать кому-то жизнь, что настоящая любовь — это ответственность, что иногда лучший поступок — это вовремя отступить и не лезть туда, где ты по определению опасен. Слова звучали почти заботливо, но вывод оставался холодно-жестоким: Лунатик — угроза, отношения — не для него. А потом Сириусу стало гадко от самого себя, он запаниковал, его аргументы начали расползаться, превращаясь в раздражение:       — Да и вообще, влюблённый волк уже не хищник, — фыркнул он, — тёлкам не место в мужской дружбе, они всегда всё портят. Сначала ошибаешься, потом подводишь других, потом ссоришься — и вот уже команда летит к чёрту.       Он вещал о Мародёрах как о последнем оплоте. Римус слушал, не перебивая, чувствуя, как внутри медленно усыхает что-то тёплое и живое, то самое, что подарила ему Андромеда своим смехом, объятием и шоколадом. Но понимал и другое: потерять Сириуса и хрупкое чувство принадлежности он боялся куда сильнее.       — Ты прав, — сказал он наконец, едва слышно. — Глупости всё это. Прости.       Сириус расслабился почти сразу. Выдохнул, хлопнул его по плечу и отвернулся, словно вопрос был закрыт навсегда.       — Да понимаю я всё. Меда же милашка, как на такую не запасть. А теперь пойдём, друг, я расскажу тебе, как мы с Джеймсом надумали действовать в твой полуночный кризис. Говорю же, Мародёры своих не бросают, ну! Итак, что ты слышал об анимагии…       Сириус поведал о гениальном плане: о том, как они пройдут сложнейшие ритуалы и научатся обращаться животными, чтобы играть с волком Римуса в полнолуние… А Меда осталась воспоминанием, от которого становилось тепло и больно — как и её просьба оберегать Бродягу.

***

Настоящее       Вспомнив о долге, Римус дёрнул плечами и поспешно отступил от Доры, мгновенно возвращая себе собранный вид.       — Мисс Грюм, если мне не изменяет память, вы изъявляли желание обсудить со мной непростые темы. У меня как раз назрел список вопросов на подумать, особенно если вы серьёзно настроены стать мракоборцем.       Дора моргнула, сбрасывая наваждение. Она сделала пару шагов вдоль дорожки, задела ботинком мелкий камешек и пнула его в сторону клумбы. Ещё секунду назад напряжение между ними было пьяняще-романтичным, густым от недосказанности, а теперь Римус, видите ли, удумал всё испортить болтологией. А она даже не успела показать ему свой любимый уголок сада — спрятанную от посторонних глаз лужайку, идеальную для уединения. «Но ведь ты сама выпрашивала дебаты, помнишь? Ещё тогда, на больничной койке после квиддича», — пропищал в голове разумный голосок. «Да, но чтобы сблизиться. А теперь… теперь можно было и без лирики».       — Люблю вызовы, — буркнула она, складывая руки за спиной и раскачиваясь с пятки на носок. — Дерзайте. Слушаю внимательно, профессор.       — Предлагаю порассуждать о природе правосудия. Поделитесь, Дора: согласно вашей парадигме, справедливость — это всегда то же самое, что и закон?       Признаться, она ожидала вопроса по ЗОТИ, но так было даже интереснее. Тонкс хмыкнула, наклонилась и сорвала с края дорожки тонкий лист, машинально покрутила его между пальцами.       — В идеальном мире — да.       — В идеальной модели мира… — медленно повторил Люпин, будто говорил о чём-то заведомо недосягаемом. — А что происходит, когда общество слишком сильно хочет найти виновного?       — Вы о поспешных приговорах?       — И о них тоже. И о ситуациях, когда у обвиняемого нет возможности защитить себя.       — Вздор. Каждый располагает правом на защиту.       — Правда ли? — Люпин вопросительно приподнял бровь.       Дора насупилась, спрятала руки в карманы. В его тоне различался непрозрачный намёк на суд дяди… и заодно упрекающий её за ограниченность в мышлении. Но как Римус мог знать о связи между Дорой и Сириусом?       Находясь в саду Синистры, ей внезапно вспомнился её совет: «Ночью действительно всё тайное становится явным, ведь когда мир засыпает, просыпаются откровения. Если вы собираетесь вывести кого-то на чистую воду, то предлагаю вам задействовать всю интуицию именно с заходом солнца». Только как подступиться к Римусу касаемо дяди? Дора так и не придумала.       — Хм, — отступил Люпин после затянувшейся паузы. — Возможно, это слишком тяжёлые вопросы для ночи. А может, наоборот, тишина помогает думать честнее. В любом случае, я вынужден оставить вас, мисс Грюм. — Он осторожно, почти нерешительно, заправил лунный цветок ей в волосы. — Порой я не знаю, чего хочу больше. Чтобы вы оставались невинной в своём неведении… или всё-таки разглядели правду.       Она фыркнула, толкнулась макушкой в его ладонь, выпрашивая ласку.       — Не существует сценария, в котором я не предпочту правду.       — Но она почти всегда ранит сильнее, — тоскливо погладил он её волосы, прося отступить. Хмурился так, будто ему было хорошо и больно одновременно.       — Зато не опустошает так, как долгая, изматывающая ложь.       Римус слабо усмехнулся.       — Туше, мисс Грюм. В этом я с вами безоговорочно согласен. — Он помедлил и добавил уже тише, опустив ладонь так, что ласково провёл по её лицу: — Только позвольте включить в это уравнение ещё и самообман. По моему опыту, он терзает куда тяжелее прочих. А теперь… прошу меня простить.       Римус покинул Дору, не в силах дольше оставаться рядом со своим дурманом — с губами цвета тёплого шоколада. Лишь оказавшись на расстоянии и отдышавшись, он развернул карту Мародёров без особых ожиданий, скорее по старой привычке. Ах, зря, лучше бы он этого не делал! Ведь увиденное принесло ему как и подтверждение догадки, так и серьёзное заблуждение.       Первое: Хвост и впрямь находился в замке.       Второе: Карта уверенно показывала двух Грейнджер — и одна из них была там, в саду у библиотеки, где он оставил Грюм.