Помогите Доре найти мародёра

      Снег сухо хрустнул под подошвами, когда Римус вошёл в квартиру, на ходу стряхивая белую пыль с плеч. Повесив пальто, он уловил рваные обрывки телевизионного шума: спортивный рёв стадиона, перестрелку боевика, трогательную музыку под реплики обещаний мелодрамы, рыки и погони в мире дикой природы, нарратив новостного диктора — пока щёлканье не оборвалось на надсадно-протяжной гитаре Нирваны по MTV.       Римус прошёл в гостиную к Сириусу, вразвалку лежащему на диване, и молча бросил ему на грудь перевязанную стопку свежих выпусков «Пророка».       — Оказался на свободе, и сразу в маггловскую технику?       — Лунатик, ты следишь за цифровым прогрессом? — Сириус ткнул на сокровища, аккуратно разложенные на кофейном столике: пачку сигарет, кнопочную «Нокию», портативный плеер «Волкман» и консольный тетрис. — А у волшебников что? Новая метла «Нимбус Про Макс»? Даже сравнивать смешно.       Редкие волшебные артефакты Люпина Сириус, не глядя, сгрёб в сторону, будто те не стоили внимания.       — Напомни показать тебе компьютер, — сделал шутливую ремарку Люпин, стараясь не вслушиваться в надрывный гранж, который так и царапал слух, тревожа зверя под кожей. — Голоден?       Сириус потянулся на боку, как большой ленивый пёс.       — Как собака.       — Тогда исправим это.       Шурша бумажными пакетами, Римус прошёл в крошечную кухоньку студии, где принялся набивать полки холодильника и морозильника продуктами. По пути он подметил, в насколько безукоризненной чистоте Сириус поддерживал их временное укрытие — хоть оно и было неказистым, с пожелтевшими, отклеивающимися обоями, битой напольной плиткой и потолком в трещинах. Горбатого, говорят, исправит только могила. Что ж, Бродяга начал ценить порядок лишь после тюремной камеры. Нет, внешне Сириус оставался всё таким же взбалмошным бунтарём с татуировками, побрякушками на шее и обгрызанными ногтями, но к своему убежищу относился с щепетильностью чистоплюя.       За окном протяжно прогудел поезд. Раздались щелчки искрового электрозажигания горелки, полыхнули короткие язычки голубого пламени. Томатные бобы с глухим влажным звуком выскользнули из консервной банки в алюминиевый сотейник и отправились на огонь. Следом Римус выложил на доску крупный кусок мяса, завёрнутый в жиростойкую бумагу.       — Я помогу, — сказал Сириус, появляясь рядом.       Он закатал рукава, стянул шнуром кудри с проседью в хвост, даже повязал на талии мятый поясной фартук, и только после этого взялся за мясо: отделять хрящи и сухожилия, а затем нарезать его на ровные стейки. Сириусу нравилось работать ножом. Под глухой, размеренный стук лезвия о деревянную доску он погружался в медитативное спокойствие. В такие моменты он выглядел почти… домашним.       Ужасы заточения всё ещё жили в его теле и проявлялись в резкости движений и речи, в настороженности взгляда, в том, как иногда замирали плечи. Но день за днём, упрямо, через борьбу с собственной тенью, Сириус собирал себя заново, по кускам. У него больше не возникало желания полоснуть по запястьям, а это уже о многом говорило самому Блэку, в первую очередь. Кое-как восстановив силы после побега, он постепенно приходил в равновесие. Хотя временами его всё ещё разрывало уродливым, диким страхом — особенно если в его косматую голову закрадывалась мысль, что Римус может его бросить. Тогда он вспыхивал, становился изрыгающей пламя псиной, рычал и гавкал целый час.       И всё же он жил. Точнее, учился жить. А ещё Сириус по-прежнему не пользовался магией. Однажды он объяснил это, когда Люпин осторожно спросил почему: «Понимаешь, Лунатик, волшебство — это как выхлоп. Оно требует отдачи, сил… А из меня душесосы тянули жилы двенадцать лет. Извиняй, но пока я не готов ничем делиться. С радостью поживу как сквиб. Колдовать не буду, разве что становиться собакой. Анимагия — лучшее волшебство, что случилось со мной. И только благодаря тебе». Ведь именно форма пса, которую он раскрыл в себе ради поддержки оборотня Римуса, стала его единственным спасением от дементоров, а потом и Азкабана.       Сейчас же, на кухне, Сириус был спокоен. И Римус тоже — в середине лунного цикла волк отступал, даря ясность мысли и короткую передышку от аконита. В этой маленькой кухне Блэк и Люпин были удивительно тихими. Словно за пределами старых обоев и треснувшего потолка не существовало ни преследования, ни предательств, ни прошлого. Повис хрупкий, уютный покой двух взрослых мужчин, занятых приготовлением сытного ужина, пока за окном бесновался буран.       Сириус поднёс к глазам кусочек мяса, переливающийся необычными оттенками, и прищурился.       — Не похоже на обычное мясо, — подметил он.       — На говядине после поцелуев дементоров не восстановишься, — уклончиво ответил Римус.       — Я хочу знать, что это и где ты это откопал?       — Скажем так… у некоторых контрабандистов неплохо пополнился кошелёк.       Сириус переложил стейки на раскалённую сковороду, и комната наполнилась густыми ароматами под шипение масла.       — Скверно это, Лунатик, что из-за меня ты живёшь на серой стороне закона, — проворчал Блэк спустя пару минут, переворачивая стейки.       — Меня никто не заставлял, Бродяга, — Римус всё ещё говорил чуть отстранённо, будто часть мыслей оставалась где-то далеко. — И я не могу иначе…       Сириус изучал его профиль — усталый, резковатый, с этой упрямой линией рта. Он не знал, откуда в Римусе столько преданности. Было ли это что-то человеческое, или, наоборот, волчье. Но одно он знал точно: ему чертовски повезло, что эта преданность посвящена именно ему.       — Спасибо, — тихо сказал он, сжимая плечо друга. И, отпуская, нарочно толкнул его в бок, будто стряхивая излишнюю серьёзность.       — Рано благодаришь. С тебя плата: проверка домашних и контрольных, — наконец позволил себе улыбку Римус, легко толкнув Сириуса локтем в ответ.       Тот раскатисто рассмеялся.       — Не для того я сбегал из Азкабана, чтобы ставить оценки молокососам! — ослепительно улыбнулся он в своей манере, как нашкодивший пацан.       — Что я могу сказать, — хмыкнул Римус. — И на воле мир несправедлив.       Разложив еду по тарелкам, мужчины перебрались на диван ужинать перед телевизором как самые обычные магглы. У Сириуса разыгрался аппетит к жизни. Когда Римус приходил, он засыпал его вопросами обо всём, что пропустил: о новостях, о людях, о мире, который продолжал жить без него. Он пытался нагнать потерянные годы хотя бы словами. Люпин был только рад. Терпеливые рассказы, объяснения, бесконечные уточнения — это было наименьшее, что он мог дать своему дорогому другу, вырвавшемуся из кошмара.       А после Римус, верный своему слову, достал из потёртого кожаного дипломата работы юных дарований Хогвартса на проверку.       — О нет, — простонал Сириус. — Я думал, мы друзья.       Поначалу он бухтел и протестовал, но довольно быстро втянулся в неплохо отвлекающее занятие. Одни работы он находил запредельно тупыми, другие — настолько нелепыми, что срывался на лающий смех. Были и такие, что цепляли его всерьёз.       — Вот эти ребята… — он постучал пальцем по двум пергаментам с фамилией «Уизли». — Наша порода. Далеко пойдут, надеюсь, что не в Азкабан.       — Ты о близнецах, Фреде и Джордже? — уточнил Римус. — Да, они весьма изобретательны. Именно они нашли карту мародёров. Досадно, что парни пользуются одной головой на двоих.       — А вот и хрен тебе, — уверенно заявил Сириус. — У одного мозги, у второго — инстинкты. И смотри: вот этот пишет так, будто ему физически больно сидеть на твоём занятии.       — Хм-м, — Люпин потёр шею. — Похоже, придётся всё-таки проверять их раздельно. А жаль — я надеялся экономить на них время.       — О, нет, профессор Люпин вынужден работать честно. Какая трагедия.       — Бродяга, я считаю себя отличным преподавателем и воспитателем. Но который месяц тратить часы на проверку бесконечных пергаментов?.. Мерлин милостивый, позволь мне иногда срезать углы. А ещё… — он протянул Блэку уже проверенную работу. — Мне интересно твоё мнение об этой ученице.       — Ого-го! — Сириус перехватил густо испещрённый правками лист. — Ни одного правильного ответа! Но и, Мордред, ты тоже отличился — зачем задавать такие вопросы? Ты экзамен принимаешь или мстишь ей за юность? Даже я не понимаю большую часть.       — Это всё, что ты скажешь?       Сириус хмыкнул и повторно оценил работу, уже внимательнее. Она была выведена цветными чернилами, аккуратным, почти вычурным курсивом, и при этом содержала сплошную, тщательно продуманную околесицу. На полях цвели милые узоры, будто автору было важнее развлечь проверяющего, чем пройти тест. Верхний угол был подписан комбинацией, от которой у Сириуса неприятно сжалось сердце: именем любимой племянницы, по которой он тосковал до ломоты в рёбрах, и фамилией бывшего товарища, который сейчас с удовольствием запер бы его обратно за решёткой.       Сириус шумно выдохнул через нос.       — Девчонка блефует, — наконец сказал он, отбрасывая лист на стол и откидываясь на спинку дивана. — Ответить на сто процентов неправильно — да ещё так связно и с фантазией — может только тот, кто знает правильные ответы. Зачем ей «Тролль» — не скажу, но она явно не воспринимает ЗОТИ под твоим руководством всерьёз.       — Я пришёл к тому же выводу, — спокойно кивнул Римус. — Но хотел второе мнение. Спасибо, что подтвердил.       — Всегда рад профессионально оценить уровень школьного троллинга.       Римус только фыркнул. Когда было покончено и с ужином, и с треклятой домашкой, мужчины, сытые и заметно повеселевшие, перебрались к обсуждению уже собственных планов.       — Ладно, — Сириус потянулся, хрустнув плечами. — Давай, показывай свои новые волшебные штучки-дрючки. Будем думать, как дальше морочить голову мракоборишкам, — предложил Блэк.       — Я бы предпочёл формулировку «стратегически уклоняться от неправомерного ареста».       — Фу, Лунатик. Ты портишь романтику преступности.       — Я профессор, мне по должности положено портить веселье. — Римус сверился со своим секретным ежедневником, в котором прописывал как и свои ходы, так и, и предполагаемые шаги противников, недовольно цыкнул. — Тебе скоро придётся сменить локацию.       — Снова?       — Твой отказ от магии играет нам на руку, но, увы, в Аврорате дураки не работают, и паттерны моих скрывающих обрядов постепенно распутывают, — признал нелёгкое положение Римус. — Всё было бы проще, согласись ты оставить Хогвартс и залечь на дно, скажем, в Ирландии…       — Я не успокоюсь, пока не распотрошу крысу! — рыкнул Сириус.       В этом рыке укрылось слишком многое: ярость, бунт, отчаянное упрямство человека, который боится, что если остановится, то всё пережитое окажется бессмысленным. Римус отвёл взгляд. Понимал ведь: вечно сдерживать Сириуса невозможно. Как и знал, что жажда мести почти наверняка станет причиной его поимки. Ожидать каких-то изменений было бы глупо, и всё же Римус не считал, что его старания тратятся впустую — и потому делал всё от него зависящее, лишь бы отодвинуть неизбежное как можно дальше.       — Именно из-за этого… упорства, — осторожно продолжил он, — детектив Шарп сумел обозначить область твоего перемещения. Из хорошего — на нашей стороне непогода, мракоборцы не горят желанием выслеживать тебя в лютый шотландский мороз и пургу. — Он перевернул страницу ежедневника. — Но ты прокололся как анимаг. Некоторые уже проверяют теорию, что к тебе ведёт чёрная призрачная гончая. Тебе повезло, что гриммов хватает при каждом церковном дворе, и что пока эту версию не воспринимают всерьёз.       Блэк ссутулился. Что-что, а свою собачью форму он отказывался оставлять. Он встал, и через секунду на его месте уже стоял чёрный пёс. Гримм тяжело запрыгнул на диван, разлёгся, вытянув лапы, по-собачьи показывая Римусу, что думает о его планах, когда тот продолжил рассуждения: то ухом дёргал, то хвостом стучал, и много протяжно пыхтел носом.       А сам Сириус, спрятавшись за звериной тишиной, уже прокручивал в голове новую засаду для Хвоста.       Рандеву с Питером Сириус решил не откладывать. Как только Римус покинул его на следующий день, выждал ещё немного времени и отправился следом сквозь снег и буран, всё так же собакой.       В Хогвартс он пробирался через Визжащую хижину. «Не могу поверить, что это было убежищем Римуса в юношеские годы», — отметил он про себя, пересекая свистящую от ветра рухлядь. Да, это был подарок Дамблдора… но неужели чуткому, ранимому мальчишке не нашлось места получше? Эта развалина скорее давила и шептала, что именно здесь и место чудовищам, а не спасала. Горечь неприятно сдавила горло. Блэка вообще постоянно накрывали сожаления о прошлом, но чаще всего — о Римусе, о том, что тогда он не смог обеспечить его ничем лучше в непростые для него времена.       Он тряхнул мордой, стараясь не выпадать из задачи, и, миновав яростные удары Дракучей Ивы, проскользнул в Хогвартс — где, разумеется, на него никто не обратил внимания. Да и кто бы стал? Когда вокруг призраки, говорящие портреты и вспышки заклинаний, мало кто станет пялиться на обычного чёрного пса.       В коридоре старшекурсница играла с неловким пухлощёким мальчишкой в плюй-камни. Собачье зрение плохо различало цвета, но Блэк был готов поставить собственный хвост, что она рыжая. По итогам партии малой победил, а девчонка театрально сокрушалась поражению — ровно до того момента, пока не заметила… его.       «Нечего тут разглядывать, милочка, — мысленно фыркнул Блэк, потрусив вдоль стены и держась теней. — Просто обычный чёрный пёс».       Но рыжая не отставала. Увязалась за ним хвостом, исполненная настороженностью и любопытством с энтузиазмом натуралиста. А потом и вовсе обошла его и преградила дорогу, бойко расставив ноги.       — Ну и куда это ты собрался? С такими-то колтунами. Пойдём, распутаю.       «Не твоё собачье дело», — мрачно поправил её про себя Блэк и выбрал проверенную тактику игнорирования: если не реагировать, она потеряет интерес и отстанет.       — Ты выглядишь сообразительным, — ничуть не смутилась она, шагая рядом. — И изголодавшимся. Не думаю, правда, что лапами дотянешься пощекотать грушу натюрморта для прохода на кухню. А вот я могу тебя пропустить.       Она предложила взятку и по-хозяйски потянулась к нему. Мерлин Блэку свидетель, он уже собирался цапнуть её за руку — чисто из принципа, — но девчонка оказалась проворнее и почесала его ровно в том запретно-прекрасном месте, от которого вся тушка Бродяги предательски задрожала от удовольствия. На какой-то момент Сириус принял решение оставить свою гордость — пока никто не видит — и ввериться женским рукам, ведь чего-чего, а заботы он не испытывал целую вечность.       А рыжая побаловала его на славу, прямо как на курорте! Сначала вычесала из шерсти слипшийся снег, бормоча что-то успокаивающее, будто он был потерявшейся бродяжкой с трагической судьбой. Потом притащила с кухни свиную ножку. А затем — что окончательно подорвало его остатки самообладания — раздобыла массажную щётку и принялась долго, методично водить ею по его спине. Это ощущалось настолько божественно, что Сириус едва не застонал. Или захрапел. Или и то и другое сразу. Он из последних сил сидел ровно, если не считать того, что лапы периодически предательски разъезжались в стороны, когда расслабление плавно перетекало в дремоту.       Иногда девчонка лепетала что-то бессвязное, а в какой-то момент и вовсе обняла его за шею и тоскливо привалилась щекой к его боку:       — Не вижу, чтобы твой хозяин хорошо заботился о тебе… Вот бы ты умел говорить и рассказал мне, как он поживает. Я… я совсем запуталась в своём отношении к нему. Вроде и беспокоюсь, и боюсь. Страшно, когда родной человек, которого ты знал, который воспитывал тебя… вдруг срывается и делает ужасные вещи. Но вдруг… вдруг профессор всё же прав, и всё не так, как кажется? Мерлин, до чего же сложно… Поможешь мне, гримм?       Сириус в душе не ведал, о чём именно она говорит, но мысленно неловко кашлянул. За заботу спасибо, конечно, но у него, вообще-то, план мести. Он уже и так потратил непозволительно много времени на груминг. Поведя плечами, он аккуратно дал понять прилипале, что сеанс тисканья завершён, как бы приятно ему ни было.       Блэк выдвинулся на охоту. Рыжая не отставала, но и не мешала — держалась на расстоянии и больше подглядывала за тем, что он делает.       «Да плевать». Вскоре навстречу ему вышел сообщник, с которым он недавно скорешился… Живоглот. «Хреново, конечно, что я могу полагаться лишь на книззла, но выбирать не приходится».       — На этой неделе пароль «Гриффиндор», — мурлыкающе доложился кот. — И да, бестолковый сэр Кадоган по-прежнему пускает любого, кто его назовёт.       Тупой портрет — находка для преступника. Но сейчас был слишком ранний час, чтобы проникать в логово львов: такой манёвр можно провернуть незаметно только ночью.       — Сегодня действуем иначе, наперехват. Значит так: ты гонишь крысу ко мне, в засаду, где я её и сцапаю, — ответил Сириус гортанным собачьим звуком, понятным животным, но не людям.       Кот молчал, глядя на него своими огромными глазами-блюдцами. «Мерлин, до чего же у него тупая морда с этим приплюснутым носом…» Сириус занервничал: а вдруг схема окажется слишком сложной для кошачьего мозга?       — Ты это… хоть дай знать, что усёк.       — Я, может, и книззл, но не бестолковый, человечиш-шка, — хвост Живоглота раздражённо дёрнулся.       — Ага-ага, — Сириус не воспринял замечание всерьёз. — Тогда брысь за дело. Я жду.       Живоглот недовольно шикнул в ответ, но задирать огромного пса не стал и отправился исполнять свою часть плана. К приятному удивлению Блэка, сообразительный книззл управился в рекордные сроки. К неприятному шоку Блэка, рыжая яростно кинулась на него в ту же секунду, как только он сомкнул челюсти на Петтигрю.       — А ну, Коросту не тронь! Фу!       В его круп прилетел такой тяжёлый ботинок, что Блэк аж взвыл. «Мордред, бешеная!» — выругался он, уворачиваясь от последующей попытки схватить его за загривок.       — Плюнь, я сказала! — девчонка рванула за ним, не отставая. — Плохой, плохой гримм! Как тебе не стыдно! После всего, что я для тебя сделала!.. Нет, всё, мой кредит доверия исчерпан. Правильно говорят: какой хозяин — такой и питомец. Я хотела по-хорошему, честно-честно, но ты не оставляешь мне выбора!       Мерзавка достала из сумки ошейник — да какая ученица вообще таскает его с собой?! — резко расправила ремень, так что кожа щёлкнула, и двинулась на Сириуса с выражением подозрительно знакомой опасной одержимости. Примерно так выглядела Белла, когда чего-то очень сильно хотела. Обычно — причинить кому-нибудь боль.       Убийство Хвоста тут же отложилось, теперь Сириус всерьёз забеспокоился за сохранность собственной шкуры. Он рванул прочь, девчонка — за ним, и не отставала ни на шаг, какие бы манёвры он ни предпринимал.       В какой-то момент он решил затеряться в толпе и метнулся в самое людное место замка, в Большой зал, где юркнул под стол Когтеврана. Зря он надеялся, что на этом всё закончится. Рыжая не полезла под стол, а запрыгнула на него сверху и понеслась, как по подиуму — пусть даже с одним ботинком — сбивая тарелки, кубки и ужин под шокированные вопли студентов. Кто-то вскочил, кто-то отшатнулся, кто-то, кажется, даже начал аплодировать, решив, что это какой-то новый розыгрыш.       Когда Сириус вынырнул из-под стола, собираясь сменить направление и уйти к выходу, эта одуревшая девчонка сиганула сверху и врезалась в него всем весом так, что из лёгких выбило весь воздух — Питера и подавно, и тот, подлец, исчез в ближайшей норке, разъярённо вереща.       — Попался, чтоб тебя! — победно провозгласила она, вскинув руки.       Блэк взвыл в негодовании. «Ах ты ж дура, из-за тебя я упустил кровного врага!» Злость захлестнула его настолько, что он поступил как самый настоящий пёс, а именно: цапнул рыжую за задницу. Короткая секунда болевого шока, и она заголосила на весь зал. Звук, надо признать, для ушей мстительного Бродяги оказался неожиданно приятным.       Но девчонка в долгу не осталась: воспользовалась его заминкой, изловчилась и одним движением затянула на его шее треклятый ошейник.       Именно в этот момент к их драме подоспели окончательно огорошенные профессора.       — Мисс Грюм, что это вы себе позволяете! — запричитал профессор Флитвик, одновременно накладывая на устроившую погром ученицу путы и тем самым открывая Сириусу драгоценное окно для побега из этого хаоса.       Чем всё закончилось, Блэк так и не узнал — он едва выволок свою тушу из зала и мешком развалился в вестибюле. «Мордред… этот ошейник что, транквилизаторами напичкан? Писец, что теперь носят при себе школьницы…» Тело почти не слушалось, язык распух. Сириусу оставалось только беспомощно вращать глазами, чувствуя, как удавка медленно вытягивает из него магию, и как анимагия опасно дрожит на грани распада.       Кто-то — Блэк не мог повернуть шею, чтобы рассмотреть, кто — опустился рядом на корточки и устало вздохнул.       — Договаривались же мы, Бродяга, тщательно продумывать все твои покушения на Петтигрю, — тихо, но с ощутимой усталостью проговорил Римус, аккуратно стягивая с него ошейник. — И вот к чему привела твоя импульсивность — очередной провал. Только представь, чем всё могло закончиться, окажись мисс Грюм хоть на щепотку удачливее.       Блэк раздражённо закатил глаза, всё ещё не в силах пошевелиться. Из горла выходило только собачье бурчание, когда Римус без лишних слов подхватил его на руки и понёс прочь от места его очередного, очень публичного фиаско.       «Ну погоди, Питер!.. В следующий раз я точно до тебя доберусь».

***

      Некоторым временем ранее…       Дора наслаждалась перерывом между сдвоенным ЗОТИ, сидя на парте и штопая пиджак Люпина. Только что закончился урок у выпускников: во время отработки заклинаний одно шальное проклятие сорвалось с траектории и полетело прямиком в Пенелопу. Люпин успел её прикрыть, но луч всё же чиркнул по его плечу, распоров ткань. А Дора, разумеется, не упустила шанс — и заботу проявить, и стянуть с него предмет одежды.       Она беззаботно болтала ногами под потолочным скелетом дракона, довольная и жизнью, и обновкой. На днях она выложила весьма приличную сумму за панковскую юбку-килт с заклёпками от Вивьен Вествуд. Пусть юбка и доходила ниже колена, Тонкс всё равно чувствовала себя невозможной крутышкой, сочетая её с гольфами и тяжёлыми мартинсами. Казалось, ничто не способно разрушить идиллию тихого рукоделия, но, как известно, именно такие моменты Слизерин выбирает для запрещённых приёмов.       — А вот и наша Грюм. Подрабатывает домовушкой у нищего профессора в надежде вернуть его фаворитизм, — раздался глумливо-сладкий голос.       Перед ней остановилась Фарли с выражением приторного умиления, будто чужая забота действительно могла её растрогать. Дора невольно втянула голову в плечи: не на такое приветствие она не рассчитывала. Да и слова Фарли… Если с первой половиной всё ясно, то со второй…       — Ой, язык проглотила? — Джемма тихо хихикнула в ладонь. — Бедняжка. Похоже, ты ещё ничего не знаешь.       — И в курс какого же дела я должна срочно влиться, Фарли? Будь добра, просвети, — Тонкс демонстративно скрестила и руки, и ноги, принимая максимально невозмутимую, закрытую позу. Змеиные выпады её нисколечко не тревожили.       Блондинка уже набрала воздуха, чтобы выдать неприятную правду о Люпине без прикрас… но в последний момент передумала. Похоже, решила растянуть удовольствие.       — Предлагаю поступить иначе, Грюм, — лукаво предложила Джемма, сузив глаза в просчитывающей манере. — Докажи, что ты всё ещё остаёшься профессорской любимицей, и я удостоверюсь, что о вас никто не шепчется.       — Да раз плюнуть. Что от меня требуется?       — Отвлеки Люпина минимум на пять минут во время проверочной, — втиснулся в их разговор Маркус Флинт. Фарли метнула в него раздражённый взгляд — конкуренцию в ехидстве она терпела плохо. — А что? — невозмутимо продолжил он. — Ещё никому не удавалось списать у него на ЗОТИ. Он сквозь любые уловки видит, так что нам позарез нужен отвлекающий манёвр. Грюм либо справится… либо нет. И, честно говоря, я не уверен, чего мне хочется больше, — он одарил Дору колкой ухмылкой.       — Вызов принят, — спокойно отозвалась она.       Вместо того чтобы накручивать себя слизеринскими слушками, Тонкс спрыгнула со стола и направилась к профессору разведать обстановку. На репутацию ей было плевать, а вот сомнения требовали немедленного уничтожения — в первую очередь, её собственные. Делить Римуса с кем-то ещё? От одной только мысли об этом её метаморфомагия становилась неустойчивой: черты заострились, глаза ушли в ревнивую зелень, волосы потускнели, будто кто-то забрал её яркость.       — Профессор Люпин… — бодро окликнула она, хотя в голосе всё равно проскользнула предательская нотка уязвимости.       — Да-да? — Поднял тот глаза из ежедневника, где до этого стремительно выводил паутины сложных ритуальных схем.       — Между нами ведь всё, — она запнулась, подбирая формулировку, — тип-топ?..       Ответом ей была мягкая, заверяющая улыбка. Такая, что кончики ушей Тонкс смущённо запылали.       — Несомненно. И не переживайте о профессоре МакГонагалл. У нас с ней тёплые отношения; я знаю к ней подход, да и она ведьма рассудительная. Я всё возьму на себя, Дора. Помните: со мной вам не о чем беспокоиться. А теперь, если позволите, мне нужно вернуться к срочным делам.       — А… да…       Дора нахмурилась, заторможенно вернулась на своё место, где подцепила пиджак профессора и принялась заколдовывать наложенный шов, чтобы нити слились с тканью, будто разрыва никогда и не было. Но тревожное ощущение не уходило, а только крепло: будто все о чём-то знают. Все, кроме неё.       «И при чём тут вообще Минерва?..»       Постепенно в класс подтягивался шестой курс, свободных мест среди изогнутых свечей-позвоночников почти не оставалось. Анджелина рухнула подле Тонкс. Вид у неё был крайне воинственный, прям кипящий, что она подчеркнула режущим по ушам скрежетом, когда задвигала скамью.       — Чудовищно! Я. Не. Могу. В это. Поверить! Грюм, а ну, немедленно выкинь тряпьё ЗОТИшника! — она вырвала пиджак из рук Тонкс и метнула в сторону Люпина взгляд, способный прожечь защитные чары средней сложности.       Тонкс на всплеск подруги отреагировала с чисто девчачьим азартом, оглядевшись по сторонам со смешливым выражением «о-о, сейчас что-то будет».       — И чем же тебя так раздраконил профессор? — зашептала она, уже предвкушая сочную сплетню, и принялась тыкать Джонсон в предплечье.       — Да Люпин, будь он неладен! — Анджелина подалась вперёд так, будто собиралась перепрыгнуть через парту и расцарапать его ногтями. — Гр-р! Как же меня бесят такие мужчины! С виду — приличные тихони, интеллигентные, книжки читают, а на деле… Дора, я не хочу рушить твои романтические фантазии, но молчать тоже не буду. Люпин — бабник.       — Чего? — не на шутку напряглась Тонкс, услышав второй по счёту намёк на неверность Римуса.       — Того! Только Грейнджер всем растрепала про ваше секретное свидание в саду — я за тебя порадовалась, честно! — как сегодня утром до занятий я застала его сосущимся с какой-то розововолосой давалкой! И это не считая того, что он заваливает домашкой каждый раз, когда ты к нему подкатываешь! А теперь ты ещё и как жёнушка ему прикид штопаешь! Отлично устроился: с одной мутит, другой пользуется! Всё, держи меня — я сейчас пойду и всё ему выскажу!       Тонкс едва не упала, выслушав тираду Джонсон. «Ситуация уморительная, и теперь я хотя бы знаю, из-за чего надо мной посмеиваются все кому не лень. Пометка на будущее: меньше приставать к профессору вне спальни. Поцелуй для унылой школы — это не для сплетен повод, а для целых летописей!»       Она едва успела перехватить Анджелину за локоть, пока та не сорвалась к Люпину. Он был полностью погружён в ритуальные схемы и даже не подозревал, какой эмоциональный ураган на него надвигался.       — За мной! — Тонкс огляделась в поисках укромного места для срочного девичника-разбора и, не найдя ничего лучше, юркнула под парту, утягивая Джонсон за собой.       — Даже не думай его защищать! — забрыкалась та, всё норовя выбраться, чтобы продолжить свой наезд, но Дора остановила её.       — Анджелина, это я.       — И что это меняет? — она дёрнулась, ударилась головой о стол и тихо ухнула, растирая ушиб.       — Нет, ты не поняла. Та розововолосая ведьма — это я.       Тонкс достала из кармана бутафорское зелье, которое всегда держала при себе на случай подобных объяснений. Она показательно отпила и сняла маскировку, являя себя настоящую… ту самую, которую Джонсон минуту назад щедро наградила целым букетом сомнительных эпитетов.       — Да ты гонишь! — ошарашенно пискнула Анджелина, и Тонкс молниеносно зажала ей рот ладонью.       Вокруг их парты уже начали ползти заинтересованные шепотки.       — Ты ничего не видела, — вкрадчиво проговорила Дора низким голосом, возвращая внешность гриффиндорки. — Ай, до чего же трудно объяснить! Суть вот в чём: последнее, что мне нужно — чтобы ты закатывала ему сцену.       Джонсон была настолько шокирована, что даже не задумалась, как оборотное зелье может и подействовать, и сойти так быстро. Её пытливый девичий мозг мчался по совершенно другой дорожке и вскоре выдал абсолютно неверный, но по-своему впечатляющий вывод:       — Дора! Ну ты и даёшь! Обращаться взрослой ведьмой, чтобы соблазнить профессора… Вау, просто вау. У каждой девушки припрятаны свои секретики, но ты обошла нас всех!       Тонкс сощурилась и мысленно досчитала до десяти. Поправлять Анджелину ей не хотелось: пусть думает так, лишь бы опустила тему. Но тут Джонсон переменилась: боевой пыл сменился виноватым видом.       — Ой… неловко как… — Приложила она пальцы к губам.       — Что? — насторожилась Тонкс, но Джонсон продолжала смотреть на неё коровьими глазами. — Да что, Анджелина? Ну не молчи же ты!       — Ну… Видишь ли, Дора. Я была так зла. И мне было так обидно за тебя… что я… возможно… написала бабушке письмо с просьбой сглазить Люпина на импотенцию. И… ещё… пожаловалась нашему декану на его возмутительное поведение. МакКошка была не в восторге. И, кажется… его ждёт выговор.       — Срочно вели своей чёртовой сове разворачиваться обратно, иначе я сама полечу за ней на метле! — Дора схватила Анджелину за плечи и затрясла так, что парта заходила ходуном, а перья и чернильницы посыпались на пол. — Клянусь Мерлином, ты треплешься хуже Скитер!       — Прости-и! — всхлипнула Анджелина, сложив ладони у лица. — Но что мне оставалось делать? Я же не знала про твой коварный план! И вообще, даже если так… Дора, ты разве не ревнуешь, что Римус отвечает взаимностью обеим версиям тебя?       — Прошу всех занять свои места! — раздался голос профессора, обрывая подстольную перепалку. Игла граммофона мягко опустилась на пластинку. В классе зазвучала лёгкая музыка, сигнал к началу занятия и одновременно намёк, что двум гриффиндоркам пора выбираться из укрытия.       — Анджелина, я не вчера родилась. Не волнуйся, ладно? — как можно мягче заверила Тонкс.       — Но вдруг он поступит с тобой непорядочно…       — Тогда мы все вместе продумаем ему такую месть, что он учебник ЗОТИ напишет на основе личного опыта. Фреда с Джорджем подключим. Но сейчас — не лезь, хорошо?       Этот аргумент, казалось, убедил Анджелину.       — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — обняла её Анджелина, вкладывая этот жест и свою привязанность, и извинение, и беспокойство.       Мелкие косички щекотали лицо Тонкс, а аромат ванили и карите только усилил теплоту объятий. Дора приятно расслабилась, отпуская отголоски недовольства. Всё же приятно, когда о тебе заботятся. Да, по-гриффиндорски — порывисто и не думая о последствиях — но зато от всего честного, благородного сердца.       Подруги вылезли из-под стола и устроились на скамье, хитренько переглядываясь после разделённого секрета. Анджелина кокетливо поправила волосы.       — Поверить не могу… моя подруга захомутала профессора!       — Тс-с, — прислонила Тонкс палец к губам, но они не выдержали, прыснули и заговорщически захихикали.       — Не хочу тушить ваш задор, мисс, но напомню, что сегодня у нас проверочная, — сделал ремарку Римус с преподавательской кафедры.       Дора всё же выдала ещё пару предательских смешков, после чего максимально незаметно отправила пиджак в его кабинет заклинанием левитации, освобождая стол. Затем, перегнувшись, подобрала рассыпанные потасовкой пергаменты и перьевую ручку.       Профессор раздавал листы с вопросами, постепенно подбираясь к Доре. Когда он положил лист перед ней, его ладонь на секунду задержалась, привлекая её внимание. «Черная повязка!» — дыхание Доры перехватило, стоило ей увидеть знак. Чёрный лоскут, опоясывающий запястье, приглашающий её-Тонкс в его покои. Они условились пользоваться им, так как Люпин не мог связываться с ней напрямую из-за осторожности Грюма. Тогда Дора придумала повязку: мол, она часто бывает в Хогвартсе, но секретно маскируется, и тем не менее увидит знак.       А как она его ждала! И всё равно оказалась совершенно не готова. Жар мгновенно залил щёки до самых корней волос.       — Что там? Сложно? — уточнил Оливер с другой стороны скамьи, который надеялся списать у кого-нибудь ответы.       Тонкс даже не услышала вопрос. Её взгляд невольно скользнул к лицу Римуса — но он уже продолжал раздавать задания с самым обычным профессорским видом, терпеливо отвечая на жалобы учеников и пообещав в конце занятия шоколад.       «Соберись, Тонкс. Не время возбуждаться во время проверочной», — мысленно одёрнула она себя, ёрзая на скамье и пытаясь унять предательское тепло под кожей.       — Сегодня мы промежуточно проверим ваши знания, дорогие ученики, чтобы выявить пробелы и закрыть их до конца учебного года…       — Только оценки за это всё равно ставятся, — донёсся до Доры мрачный бубнёж Перси с передней парты.       — Постарайтесь писать разборчиво. Работы, выполненные самостирающимися и корректирующими чернилами, не принимаются, — добавил Люпин, приглушая музыку, чтобы она не мешала сосредоточиться. Затем переворотом руки запустил песочные часы на шестьдесят минут. — У вас ровно час. Приступайте.       Тонкс не шелохнулась, мысленно она по прежнему порхала где-то в розово-романтических облаках со вкусом сахарной ваты. Только когда класс утонул в усердном скрипе перьев, она тяжело вздохнула и нехотя опустила взгляд на свой лист — скорее от скуки, чем из интереса. Тогда-то её и настигло второе потрясение за утро. «Это… что вообще за сюрприз?..» Пергамент был исписан заданиями, но не шестого курса, и даже не уровня ЖАБА. Большинство было по секретным книгам академии мракоборцев, а то и сложнее. Тонкс осторожно скосила глаза сначала в работу Вуда, затем — Джонсон. Нет, у них всё строго по пройденному материалу. Значит, этот билет — только для неё. Невезение? Или… очень личная педагогическая инициатива, попахивающая намеренным завалом?       Резко поднявшись, Тонкс подхватила лист и направилась к Римусу, который настраивал какое-то сложное стеклянное устройство у окна.       — Профессор Люпин…       — Да-да? — невозмутимо отозвался он, не отрываясь от работы.       Дежавю, да и только!       — Моя проверочная явно не соответствует уровню шестого курса. — она помахала пергаментом под смешки однокурсников. — Это розыгрыш?       — Никак нет, мисс Грюм, — спокойно ответил Римус. И хотя держался он отстранённо-профессионально, в глазах и уголках улыбки явно скользило лукавство. — Вы довольно долго и настойчиво убеждали меня, что мои занятия не дотягивают до вашего уровня. Вы не оставили мне выбора: пришлось поднять планку. — Он, наконец, посмотрел на неё прямо. — Не понимаю, почему вы волнуетесь. Если ваши заявления соответствуют действительности, то уверен, вы справитесь без особого труда. Только поспешите, — кивком он указал на часы, в которых песок успел заметно перевалить в нижнюю колбу.       «Вот же подстава!» — возмущённо вспыхнула Тонкс под плутоватым взглядом Люпина. Отвлёкся он лишь чтобы пресечь попытку обмена ответами между близнецами Уизли, которые явно решили воспользоваться его занятостью:       — Фред и Джордж, Джордж и Фред. Мне бы не хотелось верить слухам, что у вас одна голова на двоих — ведь тогда мне придётся и оценку тоже делить пополам.       Вернувшись за парту, Дора уставилась на вопросы так, будто те были её личными врагами. «И что мне теперь с вами делать?» — размышляла она, мусоля резцами нижнюю губу. Попросить билет, как у остальных, означало бы признать поражение, а уступать Тонкс не собиралась ни за что. А отвечать правильно?.. Тогда Римус окончательно уверится, что ей можно без зазрения совести повышать сложность и дальше. Перспектива пыхтеть над продвинутым ЗОТИ ради удовлетворения его педагогического эго казалась ей сомнительным удовольствием.       В лопатку прилетел тычок. Тонкс зыркнула назад — и увидела Маркуса, который выразительно повёл бровями, напоминая о данном ею обещании. С первых парт на неё так же выжидающе смотрела Фарли, в ней так и читалось то самое слизеринское нетерпение, когда дело пахнет аккуратно провернутой интригой.       — Мистер Флинт, не отвлекайтесь и не отвлекайте других, — мгновенно одёрнул его Люпин.       Маркус, однако, успел повторно подать Доре знак поспешить, после чего недовольно стиснул челюсть и погрузился в свою писанину.       Тонкс медленно выдохнула, позволяя раздражению улечься и уступить место куда более знакомому чувству, азарту. «Так, хорошо, новая задача — саботаж. И как мне поступить?» Слизеринцы были правы: Люпин отличался почти пугающей проницательностью, а значит, любой грубый ход он раскусит мгновенно. Нужно было действовать тонко, незаметно. Так, чтобы он вынужденно отвлёкся в результате эффекта домино.       Взгляд Доры заскользил по классу, цепляясь за детали, пока наконец не остановился на часах. «Время. Точно!» Она прищурилась, стараясь разобрать положение стрелок, которые, как назло, были едва различимы с её места. И, разумеется, Слизерин не смог удержаться от участия: прямо в лоб ей прилетел бумажный журавлик от Джеммы с надписью: «Ты что, правда решила начать с гипноза циферблата?»       — Последнее предупреждение, Слизерин. Боюсь, скоро мне придётся начать вычитать баллы вашему факультету, — последовало замечание Римуса, после которого журавлик рассыпался на бумажное конфетти, несомненно, не без его вмешательства.       Дора тихо фыркнула, уже представляя, как сейчас закипает слизеринская половина класса. Ставки в этой маленькой игре заметно выросли. Теперь ей было необходимо сместить фокус внимания Римуса во что бы то ни стало. Улучшив зоркость, она наконец-то разглядела точное время и…       Дзынь-динь-динь!       Из кабинета при классе раздался звон колокольчика, оповещающий о каминном вызове. Перемещаться за пределы Хогвартса было запрещено, однако внутри замка каминная сеть работала, но только для профессоров. Люпин насторожился: если его вызывали во время урока, значит, дело действительно срочное.       Динь-динь-дзы-ы-ы-нь!       — Скоро вернусь, — предупредил он, пересекая класс широкими шагами. — Дверь открыта, я всё слышу. — И скрылся в кабинете.       Не прошло и секунды, как не верящие своему счастью ученики взорвались лихорадочным шушуканьем сверки ответов.       — Хитро, — тихо оценила Фарли, скосив взгляд на Тонкс. — Но сколько ты сможешь удерживать его внимание?       — А сколько нужно?       Джемма постучала пальчиком по подбородку, оценивая медленный поток песка в часах.       — Пятнадцать минут.       Пятнадцать минут казались короткими в повседневной жизни, но на проверочной они превращались в маленькую вечность.       — Будет сделано, — смело отозвалась Дора, уверенная, что она-из-будущего смекнёт, как заговорить зубы Римусу.       Люпин отсутствовал дольше, чем ожидалось, и класс начинал ликовать всё смелее. И именно тогда Тонкс ощутила… нечто. Сначала под кожей пробежал жалящий холодок, потом невидимые цепи медленно стянули грудную клетку. Её тело застыло, а изнутри разлилось болезненное давление. Она отчаянно пыталась вдохнуть полной грудью, но само пространство вокруг сопротивлялось этому вдоху. Время вокруг неё перестало течь ровно. Оно рвалось рывками, то стремительно ускоряясь, то вязко замедляясь, будто кто-то незримый проверял натяжение материи.       Рука Доры задвигалась сама, судорожно выводя слова на пергаменте без ведома самой Тонкс. Только она переживала это искажение, остальные же жили в обычном ритме. Ей стало страшно, из глаз потекли слёзы. Лишь песок в часах выдал правду. Он больше не падал ровным потоком: песчинки закрутились в вихрь, ударялись о стекло острыми пиками, будто пытались вырваться наружу.       «Я нарушила правило маховика…» — догадалась Тонкс сквозь боль. Хотя почему именно сейчас? Грейнджер ведь пользовалась маховиком ради учёбы, и Время терпело.       Аномалия оборвалась так же внезапно, как началась. Лёгкие Доры горели, мышцы дрожали, а кожа была холодной, как после лихорадки.       Со стены на неё меланхолично взирал портрет седовласой Дины Гекат, профессора ЗОТИ прошлого века. Когда-то она была невыразимцем и печально прославилась экспериментами со Временем, за что то отняло у неё молодость, оставив жить дальше в теле, которое больше не принадлежало её возрасту.       «Урок усвоен», — признала Дора свою оплошность, вытирая с лица проступивший пот и слёзы.       Как и заказывали, Люпин вернулся не сразу. Мало того, вид его был крайне озадаченный, осмысляющий. Коснулась ли аномалия и его?       — Профессор? — деликатно кашлянул Перси, — Я полагаю, нам пора сдавать работы?       Люпин дёрнулся, освобождаясь от транса. Несколько секунд он смотрел на класс так, словно пытался совместить два несовпадающих воспоминания, и лишь потом проследил взглядом за направлением жеста Уизли — к песочным часам, где весь песок уже покоился в нижнем сосуде.       — Да… — рассеянно отозвался он и измученно провёл ладонями по лицу. Самые внимательные, возможно, заметили бы, как он на мгновение пошатнулся. — Мисс Грюм, соберите пергаменты с ответами. Удостоверьтесь, что они подписаны, и занесите в мой кабинет. Все остальные — можете быть свободны. Благодарю, — только и сказал он, прежде чем удалиться, борясь с мигренью.       В классе повисла тишина. Все почуяли, что произошло что-то странное, но никто не мог сформулировать, что именно.       — Что ты сделала с ним, Грюм? — восхищённо прошептала Фарли, явно не ожидавшая настолько впечатляющего результата. Можно было считать, что она даже зауважала Дору.       — Не представляю, — буркнула Дора, собирая вещи.       Она действительно не догадывалась, какой погром учинила внутри Римуса. Лишь молилась Мерлину, Моргане и Основателям, чтобы сглаз бабки Джонсон обошёл его стороной.       — Мисс Грюм! — Ворвалась в класс МакГонагалл. — Пройдите за мной — немедленно!       «Ну уж нет, разговаривать с Минервой о Римусе я не готова», — струсила мракоборец Тонкс перед нравоучениями о скромности.       Наказания Времени хватило сполна. Да и что-то подсказывало ей избегать и Люпина, ожидающего её в своём кабинете. Дора ощутила себя настолько загнанной в угол, что пора было начинать принимать умиротворяющий бальзам, вопрос стоял лишь в том, примет ли тот её в ответ.       — Перс, контрольные на тебе! — пискнула она через плечо.       И, не дав совести даже шанса возмутиться, пустилась наутёк. Она поднырнула под руку возмущённой МакГонагалл так ловко, будто всю академию тренировалась на преподавателях, и молнией вылетела в коридор.       Разумеется, МакГонагалл не зря выбрали деканом львиного факультета.       — Мисс Грюм!       За спиной Тонкс вспыхнуло сразу несколько заклинаний, трансфигурирующих интерьер в сдерживающие препятствия. Коридор послушно взбрыкнул: ковёр свернулся валиком, доспехи шагнули вперёд, вытягивая алебарды, а одна из скамеек перекрыла путь полностью.       — Ух ты ж Мерлин! — выдохнула Дора и перешла на зигзаг, перепрыгивая через ковёр, проскальзывая между доспехами и, не глядя, перелетая через скамью.       Где-то позади строго цокнули каблуки. Подмога пришла неожиданно:       — Сюда! — схватила её за ладонь Пенни, шустро утягивая Дору по своему маршруту побега: в боковой коридор, потом ещё в один, потом вниз по лестнице, потом почему-то вверх по другой.       Они мчались по достаточно долго, но останавливаться не хотелось просто из принципа. Пенни распахнула первую попавшуюся незапертую дверь. Комната оказалась ничейным кабинетом: немного пыльным и почти пустым, пахнущим старыми книгами и с предметами под простынями. Но камин горел, приятно освещая и грея помещение.       Пенни упёрлась ладонями в колени, переводя дыхание, и вдруг начала хихикать, потом громче, потом уже откровенно смеяться, зажимая рот рукой.       — Часто помогаешь ученикам сбегать от профессоров? — спросила Дора.       — Только тем, кто мне нравится, —подмигнула Пенни, очаровательная в своей обезоруживающей честности. Она, как всегда, выглядела трогательно: романтичная косичка у лица, забавные серёжки-цветочки — сегодня ромашки, конечно же ромашки. И никакая строгая чёрная лабораторная мантия зельевара не могла затмить тот мягкий внутренний свет истинной пуффендуйки. — За что МакГонагалл вызвала тебя на ковёр?       — За тайные свидания с профессором… которые, благодаря одной чрезмерно бдительной заучке, внезапно растеряли всю свою тайность.       Пенни заговорщически ахнула, как подруга, которой только что доверили что-то безумно личное.       — О, в этом мы союзницы!       Дора перешла в режим повышенного внимания, стоило тону их междусобойчика смениться от «прячемся от декана» на «наклонись поближе, сейчас будут тайны». Пенни смущённо намотала кончик косички на палец.       — Ну, моя любовь к Зельеварению пошла не от любования котлами…       Дора моргнула. Потом ещё раз.       — Хейвуд.       — М?       — Снейп?! Серьёзно?!       Пенни прижала ладони к щекам, но вместо стыда на лице расползлась счастливая, совершенно девичья улыбка.       — Он такой… очаровательный, когда ворчит. Ну правда! Этот его взгляд «вы все безнадёжны», и то, как он едва заметно смягчается, если кто-то старается… — она тихо рассмеялась. — Я хотела признаться ему сразу после выпускного. Но тогда… он бы меня не уважал. — Она выдохнула, и в голосе прозвучала мягкая гордость. — Поэтому я взяла пару лет. Подтянула мастерство, повысила квалификацию. Стала специалистом, а не девочкой с влюблёнными глазами. И теперь… работая под его началом… я наконец-то чувствую, что он может увидеть меня по-настоящему. Он как… он как стабилизатор к моим взрывным смесям, как кипящий градус к моему терпкому настою…       — Окей-окей, я поняла, — Дора тут же перебила, пока метафоры Пенни не скатились до пестиков и тычинок в контексте зельеваров.       — Ну а ты? Откуда проросли корни твоей привязанности к профессору Люпину?       — Почему сразу к нему? — попыталась состроить она удивление, на что Пенни фыркнула.       — Выбор в школе не то чтобы велик, а судя по твоей реакции, Северус отметается. Ну так?       — Полагаю… сначала меня зацепила его расцветка, — Дора произнесла это вопросительно, будто пробуя воспоминание на вкус. — Понимаешь, Пенни, в мире, где судят по обложке, все спешат скрыть дефекты пудрой, артефактом, настоем иллюзий. Но я-то знаю цену таким чарам, да и есть вещи, которые не скроешь ни одной замазкой. Можно покрыть лицо бальзамом красоты — и всё равно не спрятать неуверенность. Можно облачиться в лучший костюм — и не унять дрожь перед чужими взглядами. Можно всё — а отчего бы и нет? А Римус… Он не скрывает себя, являя себя во всей своей несовершенности. И знаешь, Пенни, я поняла: рядом с собой я хочу видеть человека, его историю, а не гладко вылизанный образ.       — Значит, дело во внешности?       — Нет, конечно нет. Меня… цепляет его внутренняя сила. Он терпелив, внимателен к чувствам других. Римус надёжный, мне это важно. И вопреки всему его разочарованию в мире, вопреки грусти, которую он в себе несет, он находит в себе силы оставаться открытым и дарить заботу тем, кто её ищет.       «Хотя сам в ней нуждается», — добавила про себя Дора — это Хейвуд знать не обязательно.       — Какие красивые чувства! — Пенни прониклась. Она внимательно слушала доверившующуюся ей Дору, разделяя эмоциональный подъем.       А Тонкс даже как-то стушевалась, и оттого поспешила прикрыть беззащитность колким мнением метаморфомага:       — Только давай без самообмана: внешность имеет значение, сколько бы мы ни пытались внушить себе обратное. Но важно не забывать и то, что красота всегда в глазах смотрящего — всегда! Что подтверждается и моей влюблённостью в человека крайне истощенной наружности, и твоей в — гм-м… — Дора замялась, чтобы деликатно подобрать нужный эпитет и не задеть чувства Пенни. — Снейпа.       А про себя Дора в очередной раз отметила полюбившуюся притягательность Римуса. Та была особого рода, почти тревожная. Римуса трудно не замечать, но не с точки зрения эстетики для созерцания. Он будто опасный зверь на виду: понимаешь, что лучше держаться подальше... но именно это понимание полностью завладевает вниманием.       — И всё равно. Ты невероятно смелая, раз не побоялась школьного осуждения.       — Скорее глупая.       — Все влюблённые в некой степени глупы.       Пенни вдруг встрепенулась, вспомнив что-то важное.       — Ой, а я как раз шла к профессору Люпину по важному делу! — Она виновато поморщилась. — Прости, что покидаю тебя так внезапно. Мне надо успеть до следующего урока. Увидимся позже, хорошо?       — Да без проблем, — Дора неосознанно попрощалась с Хейвуд секретным жестом их пуффендуйского трио, но воздушная блондинка с ромашками в голове никак не придала этому значение.       Пенни ушла, но Дора не почувствовала одиночества. Признание породило приятное чувство в груди, которое грело и щекотало изнутри, тянуло приложить руку к сердцу и глупо улыбнуться. Но без объекта обожания рядом это тепло рисковало постепенно превращаться в тоску.       «До чего же сильно хочу увидеть его», — Дора не могла оттягивать временной скачок, хотелось сиюминутно коснуться Люпина в своём истинном обличии. Мало того, ей непременно хотелось, чтобы это прикосновение переросло в интимную близость.       Останавливала её лишь дилемма с маховиком. Осматривая кулон с золотыми часиками, невольно вспомнилось наказание за игру со временем. Зародилось сомнение: может, всё-таки не стоит? Но вот где начиналось самое интересное: событие уже состоялось, и теперь Время обязывало Дору совершить его. В противном случае же… Нет, она побаивалась думать о последствиях.       Став собой, Дора вернулась в прошлое, готовая принять новое будущее, как бы она его ни исказила. Она подошла к камину, зачерпнула из кувшина на полке горсть поблескивающего порошка и решительно бросила его в огонь. Когда первый вызов профессора не сработал, она повторно закинула порошок.       — Профессор Люпин слушает, — вскоре строго отозвался изумрудный огонь. — Сразу оговорюсь, что не могу долго — я обязан следить за контрольной.       — Здравствуй, Римус, — в ответ игриво пропела Тонкс, раскачиваясь у камина. — Я тут заметила наш секретный знак. Скажи, ты скучал?       Воцарилось молчание, и на секунду Доре показалось, что связь между их каминами разорвалась.       — Как такое возможно? Не верю…       — Римус, ты чего? По твоему мнению, мракоборцы не умеют пользоваться каминной связью?       — Я… Мне необходимо убедиться, что ты — это ты. Прямо сейчас.       — Да без проблем, — прыснула Дора, не представляя, что он нашёл такого удивительного. — Приди ко мне и взгляни лично. А еще лучше — потрогай.       Римус буквально рванул из пламени, оглядываясь в поиске смельчака, задумавшего жестоко пошутить над ним. Но нет — перед ним была не запись и не иллюзия, не какой-то дешёвый, неудачный розыгрыш, а самая настоящая Дора. Плутоватый профессор полагал, что это он поставил в тупик свою ученицу сложными вопросами, когда на деле это она подкинула головоломку гораздо сложнее. Как Дора могла находиться в двух местах одновременно? Разум Люпина, привыкший с лёгкостью щёлкать любые задачи, сломался, не представляя, как одна и та же ведьма не может быть привязана ни ко внешности, ни к месту.       — Я не понимаю… — его щека дёрнулась.       — Римус, да в чём дело? — Дора закинула запястья ему на плечи, пальцами провела по воротнику. — Исправься, иначе у меня сложится впечатление, будто ты не рад меня видеть…       — Как это возможно… — Люпин медленно наклонился, обхватил ее лицо, большим пальцем поглаживая скулу, на которой всё ещё были следы высохших слез. Он строил одну теорию за другой и скомкано просипел, не узнавая свой голос: — Дорогая, ты оторвала меня от важного занятия.       — Как жаль, — Дора маняще провела по руке, дошла до повязки на запястье. Погладила её, подцепила узел и развязала, а после медленно-медленно затянула на глазах Люпина, лишая его способности видеть. — Римус, сделай для меня исключение. Всего разок — я ведь так старалась увидеться с тобой! Ты даже не представляешь, через что мне пришлось для этого пройти…       Из груди Люпина вырвался скомканный воющий стон, стоило ему погрузиться в слепоту. Девичья ладонь настойчиво толкнула его в грудь. Широкое кресло заскрипело под его весом, а после — ещё натужнее, когда Дора устроилась на нём сверху. У Римуса были свои пороки, и Дора определённо точно пополнила их список, особенно когда она ощущалась лучше, чем что-либо, к чему Римус когда-либо прикасался, теплая и нежная… Настолько убедительная, что он готов забыть хотя бы на мгновение, что её существование нарушает все мыслимые законы магии. Слишком мягкие, тонкие пальчики на его сухих щеках, губы со сладким блеском на его губах, запах дурмана в его ноздрях… как бальзам на душу со слишком глубокой раной, чтобы излечить полностью, но так хорошо её притупляющий.       И тогда она сделала нечто совершенно бесцеремонное, но от этого только нестерпимо возбуждающее: принялась тереться об него всем телом, используя Римуса для своего удовольствия. Её упругие, покусанные губы мокро скользнули по линии его челюсти, мочке уха и вниз по шершавой шее. Когнитивный диссонанс, смешанный с сенсорной депривацией и неконтролируемым желанием окончательно выбил землю из-под ног Римуса — ему казалось, что он парит в каком-то сне, невероятно приятном но оттого не менее невозможном. А порой… порой он мог поклясться, что она менялась прямо под его пальцами. В паху свербило, сверху амплитудно раскачивалась Дора, и всё это невероятно лишало рассудка.       — Доро-гая…       У него жар, горячка, безумие. Каждое чувство обострилось до максимума, разум и тело переполнились близостью Доры и всё равно жаждали большего. Хватка на её талии сжалась в крепкое объятие, дыхание стало прерывистым и хриплым. Его бедра подрагивали под ней, и он повернул голову, вслепую выискивая её губы, чтобы облизать взахлёб, поцеловать, прикусить. Рука скользнула к ее ягодицам, вжала в себя и направила движения так, чтобы теперь она тёрлась об его эрекцию.       — Римус, у меня есть для тебя вопрос… — игриво прошептала она ему на ухо, будто у него осталась способность думать, пока он проходил вознесение — только оживал он или умирал, непонятно. — Знаешь ли ты, что горцы носят под килтом?       Её ловкие руки едва протиснулись между их телами, чтобы выпустить его член — и тот тут же уткнулся в её мокрое и горячее лоно. Римус задохнулся от восторга. Он целовал её без перерыва, истязая губами и зубами её нежную плоть. Не выдержав, Римус рывком погрузился в нее.       Маховик в такт покачивался между её грудей, песчинки времени рвано вздымались. Пока Римус терял себя, Дора себя обретала. «Все говорят, как важно быть собой рядом с любимыми. Забавно… когда твоё «собой» никогда не бывает одним и тем же». Никто не представлял, насколько важно метаморфомагу быть разной. Лишив Римуса зрения, она позволила себе не сдерживаться — и её внешность переливалась, менялась с каждым приливом удовольствия. «Каких женщин ты предпочитаешь, Римус? Я могу быть крепкой, я могу быть хрупкой. Моя кожа может быть поцелована снегом или солнцем. Как тебе нравится? Когда у девушки можно пересчитать каждый позвонок, каждое рёбрышко? Или сочных и пышных, когда есть, за что ухватиться? Длинные волосы или ноги от ушей, родинки или веснушки? Ты только скажи, Римус, и я стану для тебя любой — ведь такова моя сущность, и в этом нет ничего зазорного», — лепетала она про себя, воплощая каждый перечисленный образ.       Римус врывался в Дору быстро и громко, насаживал на себя, скользил губами по виску. Она отзывалась то протяжным стоном, то трогательным всхлипом. Сердце ее трепыхалось птицей, его же — колошматило о рёбра до звона в ушах.       Дора вдруг издала громкий звук сквозь улыбку и откинула голову назад, сокращаясь вокруг Римуса, вжимая его лицо в свою грудь. Он хрипло рыкнул, увеличил темп, простонал сквозь стиснутую до побагровешего лица челюсть, когда наслаждение перехлестнуло через край.       — Ну здравствуй, — игриво проговорила Дора, стянув с его глаз повязку и взъерошив его пряди.       Римус разлепил глаза и тут же прищурился. Ярко-розовые волосы, искрящиеся глаза, счастливая улыбка… Подобно прекрасному образу волшебства, тяжело было не восторгаться лучезарностью Доры. Пусть даже если её выходки порой оставляли желать лучшего…       — Каждый раз, когда я думаю, что разгадал тебя, тебе удаётся снова перевернуть мой мир с ног на голову.       — Хотела бы я сказать, что мне жаль… — клюнула она его поцелуем в кончик носа, прежде чем слезть. — Но нет. Оно того стоило. Ты того стоишь, Римус.       Если подумать, возможно, именно этого Дора и добивалась — чтобы он сошёл с ума. Люпин хмыкнул, привёл себя в порядок неверными, путанными движениями. Провёл ладонями по безнадёжно измятому хлопку рубашки, растерянно запустил пятерню в волосы и твёрдо заявил:       — Ты идёшь со мной.       Дора польстилась, что Римус не может от неё оторваться. Она и сама не прочь провести с ним остаток дня, поэтому радостно взвизгнула, когда он подхватил её на руки и переступил порог камина, перенося их в кабинет ЗОТИ — и только там поставил её на ноги.       — Никуда не уходи, — попросил он её с такой беспомощностью, будто ему казалось, что она исчезнет, стоит ему спустить с неё глаза.       — Я буду здесь, — подняла она ладони в знаке смирения.       Римус кивнул, и, медитативно отдышавшись, вернулся в класс. Пробыл он там совсем недолго, а когда поднялся гул уходящих учеников, вернулся каким-то побледневшим. А как иначе, когда он увидел невинно склонившую голову Пандору, будто не причастную к его замешательству, стремительно перетекающему в помешательство.       Немного погодя за ним вошёл Перси:       — Профессор Люпин, вот собранные работы, — отчитался он, ответственно сложил пергаменты на рабочем столе ровной стопкой, после чего заметил Тонкс. — О, привет, как расследование?       — Не без осечек, — пожала она плечами, стараясь не вспоминать свой проигрыш собаке.       Всё это время Римус напряжённо наблюдал за их разговором, спрятав нижнюю часть лица за ладонью. В один момент он даже потянулся выдвинуть ящик с припасённой бутылкой огненного виски, но одёрнул себя: алкоголь окончательно разрушит его понимание происходящего.       — А мисс Грюм?.. — уточнил он у Перси — ведь именно ей было поручено собрать работы.       Тонкс резко вдохнула, осознав, насколько близко подошла к ещё большей временной аномалии. Чтобы успокоить нервишки, она прошлась по кабинету, отвлекая себя изменениями в коллекции тварей на изучение.       — Э-эм, она сбежала… Видите ли, пришла профессор МакГонагалл, крайне недовольная Грюм… вот она и…       — Всё ясно. Благодарю, мистер Уизли, не буду вас задерживать, — вежливо попрощался с ним Люпин, хоть и несколько резковато, чем обычно.       Дора и Римус остались наедине. Точнее, Тонкс осталась наедине — ведь Римус моментально погрузился в себя, думая о чём-то невообразимо сложном. Тонкс к этому привыкла: иногда у Люпина уходило некоторое времени на то, чтобы выдернуть себя из вихря размышлений. Тонкс только тогда подметила, что никогда не видела его настолько обеспокоенным, но не представляла, почему. «Личное, должно быть».       Их молчание нарушила Пенни: легкомысленно впорхнула в кабинет без стука и безо всяких предупреждений, как будто двери здесь существовали исключительно для декоративных целей.       — Добрый день! — бодро пропела она. — А ведь он такой добрый, не находите, мистер Люпин? Я принесла вам новую формулу.       Она положила кисет с табаком поверх стопки контрольных и, склонившись ближе, добавила уже тише, заговорщически:       — Я бы не советовала принимать первую дозу целиком… она экспериментальная. А мастер Снейп… м-м… не похоже, чтобы его сильно волновали ваши побочные эффекты. Если бы я не знала его лучше, сказала бы, что он на них даже рассчитывает.       Она выпрямилась, уже собираясь уходить, но вдруг заметила Дору, притаившуюся за одной из клеток.       — О-о… знакомое лицо! Не ожидала встретить тебя так скоро!       И Римус, и Тонкс всё это время почти синхронно показывали ей жест «пожалуйста, не разболтай лишнего». Они так же синхронно выдохнули с облегчением, когда Пенни, не задавая лишних вопросов, чирикнула прощание, развернулась и быстрым шагом выскользнула обратно, в сторону зельеварни.       — Что-то день вышел… напряжённым, — Тонкс подошла к Римусу, накинула на его плечи пиджак, который починила ещё в другом обличии. Обвила руками его шею и прижалась крепко-крепко. — Наверно, всё же я выбрала неподходящее время для встречи с тобой.       — Пустяки.       Люпин опустошённо откинул голову на её плечо, ища равновесие в колыбели её рук. Всё — абсолютно всё — было в равной степени нелепо и смешно, безрассудно, безумно… но главное — волшебно. Да, он до сих пор не понял, что происходит, однако это не меняло главного — его чувств к Доре. Порой необходимо смириться, отдаться течению, а не бороться с ним, и Римус был отнюдь не против, что унесёт его именно Дора.       — Поцелуй меня, — попросил он, положив ладонь на её шею, — успокой меня.       Сколько же надежды таилось в глубоком мягком голосе. Дора решительно подчинилась требованию, наполнив его своей нежностью. Римус прямо-таки вжался в её прикосновение. Это было… нечто особенное. До чего же было бы хорошо просто остаться в руках друг друга и ни о чём не думать, позволить миру катиться куда угодно без них.       Но у снежного кома событий, как обычно, были свои планы. Всего минута, и их чувственный поцелуй застала профессор МакГонагалл. Они одновременно отстранились ровно настолько, чтобы синхронно выдохнуть:       — О, Мордред…       Пара нервно рассмеялась и приготовились к последствиям — но на этот раз плечом к плечу, не размыкая объятий.