Помогите Доре найти мародёра

      Едва пережив аномалию, Тонкс тут же передала маховик Гермионе на несколько смен, рассудив, что справляться с ним — слишком опасная роскошь. Вопросы о причине не давали покоя, однако ни один трактат о Времени так и не объяснил, где именно всё сорвалось.       Оттого назидания Тонкс звучали предельно конкретно: «Эй, Герм, не мухлюй на контрольных и не занимайся сексом с маховиком на шее», — на что та одарила её выражением истинного отвращения.       Ну да Доре не привыкать. Зато она открыла для себя навеселейшее времяпрепровождение с Гарри: обстрелом Малфоя снежками из-под укрытия мантии-невидимки.       Так и тянулся январь, перетекая в февраль: в работе, любви и шуточных битвах на сосульках. И, пожалуй, всё было бы безупречно, если бы позже к этой картине не подмешались липкие сомнения, не имеющие ни истока, ни ответа.       Трудно было определить наверняка, когда всё началось. Вероятно, когда она нарвалась на отработку по ЗОТИ за дерзость? Да, именно тогда. Помнится, Дора и Римус сидели бок о бок и читали пыльные книги, отрываясь на лёгкий флирт. Тонкс прижалась к профессору и, дразня, указала на формулу с опечаткой:        — Этот журнал старше вас. Значит ли это, что его можно назвать древним?       — Осторожнее, — ответил он, проглотив смешок. — Я знаю несколько заклинаний, которые напомнят вам об уважении к старшим.       — Держу пари, вы слишком порядочный, чтобы сразить меня каким-либо из них.       Его губы подёрнулись.       — Возможно, вы будете удивлены.       «М-м, удивите меня, профессор». Едва Дора подготовилась к провокационному манёвру, как Люпин стал серьёзным, даже жёстким, и спросил:       — Скажите, мисс Грюм, достаточно ли одного свидетельства, чтобы сломать человеку жизнь?       Вопрос упал между ними тяжёлым камнем. Тогда ей не нашлось, что ответить. Помнится, она хватала воздух рыбёшкой, не понимая, почему ей совестно.       Так их встречи и продолжались. Профессор говорил о справедливости, о последствиях, о цене ошибки, он задавал всё больше беспощадных вопросов. Он давил, и не голосом, а тишиной после, которая вызывала чувство душащего стыда, отчаянное желание сбежать и оправдаться.       Хотя… за что?       Не из-за неё же дядя совершил злодеяния, да и настолько чудовищные, что его пленили без суда. Не её рукой был подписан приговор. Не она бросила его в холод каменных стен.       Но теперь мысль не давала покоя: а что, если система ошиблась? Что, если невиновный уже однажды лишился свободы, и теперь её действия станут вторыми кандалами? Тонкс и рада добраться до истины и проглотить, не подавившись, если бы не одно «но»: Римус завлекал её на свидания каждый раз, когда она собиралась покинуть Хогвартс на собственное расследование. Он умел ухаживать красиво: показывал красивейшие уголки Британии, водил по ресторанам и выступлениям зимнего театрального сезона. А потом долго-долго не выпускал из кровати, — до ватных ног, до невозможности даже подумать выползти из комнаты — что и говорить о длительном поисковом походе в Шотландскую зиму.       И снова Тонкс становилось стыдно… стыдно за свою слабость, за то, что она ставила своё удовольствие превыше дела.       Она любила Римуса. Правда любила. Но в какой-то момент она обнаружила себя пленницей противоречия, от которого стало тяжело дышать. Одна его часть — та, что смотрела на неё серьёзно и задавала неудобные вопросы — укоряла её за неведение и бездействие. Другая же часть Люпина — нежная, внимательная, настойчивая — как раз и соблазняла её, удерживала от действий. Он заполнял её время, её мысли, её силы. Он делал всё, чтобы ей не пришлось уходить.       И это её разрывало.       Ночами, когда Хогвартс засыпал, когда коридоры погружались в тишину, а время будто принадлежало только им двоим, он брал в руки скрипку. Его игра никогда не была спокойной, в ней не было утешения: мелодии лились напряжённо и с надрывом, отражая внутренние споры, которые он никогда не произнесёт вслух.       И тогда Дора начинала плакать.