Помогите Доре найти мародёра

      Дора не сразу поняла, что пришла весна. В горах Шотландии снег по-прежнему лежал плотным, почти нетронутым слоем, и воздух оставался морозным. Лишь когда птичьи трели прорезали тишину ни свет ни заря и разбудили Тонкс беспощаднее любого будильника, та сверилась с календарём и признала: да, март всё же наступил.       Со сменой сезона пришла и смена луны — а вместе с тем и самая трудная пора для Римуса. И теперь, зная о его ликантропии, Дора намеревалась стать его крепкой опорой в трудный момент.       Нуждался ли он в её помощи? Да не особо. Годы недуга научили Римуса выкарабкиваться в одиночку и незаметно для окружающих. Да, почти не ел, да, был молчалив, да, переводил уроки в формат самообучения, лишь бы лишний раз не говорить и не слышать чужих голосов. Морщился, медленно шёл, хрустел суставами. Однако он умело держал лицо, и, если не присматриваться, можно было предположить, что у него мигрень или похмелье, или и то и другое вместе — а не то, что его тело дважды лопнуло и срослось за несколько часов.       Доре хотелось помочь ему пережить эти трудные дни. Она не могла забрать всю его боль — никто не мог — но была в силах хотя бы попытаться облегчить её, окружить Римуса комфортом и покоем, необходимым для поправки. Опыт у неё был, и немалый: в школьные годы она делила спальню не только с Пенни, но и с Кьярой, а та тоже жила под проклятием луны. К слову, после своего открытия Дора всё чаще и чаще вспоминала её, подумывала написать ей пару уточняющих вопросов. Но как подступиться? «Лобоска, что делать, если к моему парню прилагается пушистая проблема?» — так, что ли?       И вот, набрав в аптеке Хогсмида всё нужное — а также сменив школьную мантию на припасённую облегающую лимонную форму Мунго — она постучалась к Римусу.       — Медсестру вызывали? — игриво покрутилась она вокруг своей оси, когда он, наконец, отворил.       Люпин устало нахмурился, рука на косяке сжалась до скрипа дерева.       «Ясненько, шутка не достигла цели».       — Нет-нет, ты не подумай, — хлопотно затараторила Дора. — Я действительно пришла позаботиться о тебе, а не ради переодеваний. Я вижу, тебе нехорошо.       — Ничего серьёзного, — сдавленно проговорил он, — мне всего лишь нужно время…       — Время и забота, — перебила она, решительно протискиваясь мимо него в комнату. — Ты же знаешь, я так просто не отступлю, — победоносно посмотрела она на него, — поэтому просто ложись и расслабься. Оставлю тебе выбор: диван или кровать — остальным заправляю я.       Найдись в Римусе хоть немного сил, он впервые отказал бы Доре. Истощенный и уставший, он попросту проигнорировал её, развернулся и медленно побрёл в спальню, где тяжело опустился на кровать. Со стороны это могло показаться покорностью. Точнее, так могло показаться Доре, ведь в её наивной фантазии сопротивления не предусмотрено: вот она приходит, вытягивает Римуса силой нескончаемого энтузиазма, а потом он моментально выздоравливает и целует её золотые рученьки. Та-да-а!       Но нет, надежды Тонкс с треском разрушились об скалы трудного пациента. Она никогда не сталкивалась с мужским стыдом за немощность и попросту не оказалась готова. Римус не просто сопротивлялся, он закрывался в себе и уходил глубже, чем можно было дотянуться словами или прикосновением. Любое присутствие рядом казалось лишним, если не тягостным. Он жаждал только одного — чтобы его оставили в покое. Не трогали, не смотрели, не подходили, а лучше вообще не дышали в его сторону. Дора с уважением отнеслась бы к желанию Римуса, если бы не видела, насколько ему плохо, как его бездействие и безразличие к себе перерастает в самое настоящее самоистязание.       Вскоре забота перестала быть чем-то светлым и превратилась в испытание. Правильно говорила Кьяра: в работе медсестрой много сложностей, и одна из них — спасение больного, который сам того не хочет. Когда он упрямо отворачивается от любого доброго жеста, когда каждое действие становится борьбой: за глоток воды, за принятое зелье, за дозволение прикоснуться.       В этой борьбе нет настоящей победы, а только изматывающее сопротивление, в котором Доре пришлось выбирать: либо оставить Римуса наедине с его саморазрушением, либо продолжить навязывать заботу. В один момент ей пришлось выйти, продышаться и даже немного проплакаться, прежде чем растереть слёзы по лицу и вернуться с улыбкой до ушей да закатанными рукавами, как будто надлома не было вовсе.       Легче не стало. Римус по прежнему мог резко бросить «хватит», мог дёрнуться от неё, словно от боли, порой порывался забрать у неё из рук лекарство. Сам он не ел, а когда Дора пыталась его хоть как-то накормить, то стискивал пересохшие, потрескавшиеся губы и отворачивался.       Уходящая луна оказалась кошмаром для них обоих, спасением же стал «сон без сновидений»: пауза для вечно беспокойного разума Римуса, ускоренная регенерация для измождённого тела, моральная передышка для Тонкс. Только в эти часы она могла спокойно смазать его тело бальзамом, не встречая сопротивления.       Состояние внутри тела Люпина улучшилось лишь спустя пару дней. Но улучшилось ли состояние внутри их отношений? Римус продолжал избегать Дору взглядом, часто отмалчивался с укором за то, что она возилась с ним, как с беспомощным. Улыбка же Доры перестала касаться глаз — её всё же одолела бесконечная внутренняя усталость. Тонкс уже всё равно, кто из них постарался больше, кто из них больше вытерпел, кто сильнее сломался. Ведь она на его стороне, так почему он всё время был против неё?       Разговоры не складывались, они начинались и обрывались, растворяясь в тяжёлом, многозначительном молчании.       — Я посетила Хогсмид.       — Да?       — Да. Там повесили объявление о пропавшей кошке. Как раз в полнолуние.       — М-м, — протянул он и чуть отвернулся, надеясь, что щетина скроет свежие царапины на щеке. Выдал очевидное безучастным голосом: — Такое случается, когда животных отпускают гулять одних. Особенно рядом с Запретным лесом. Дорогая, а у тебя откуда шрам на переносице?       — Да?       — Да. Раньше его не было.       — М-м, — она невольно повторила его интонацию и коснулась переносицы, где случайно проявилась метаморфомагия, на ходу придумала отговорку: — Обычно он бледный. Сейчас, наверное, просто воспалился. Такое бывает.       У обоих на языке повис вопрос: «ты точно не хочешь ничего мне сказать?» В уклончивом взгляде обоих прочитался ясный ответ.

***

      Едва переступив порог класса ЗОТИ, Дора смекнула, что предстоящее занятие будет отличаться от обычных. Вдоль одной из стен тянулся узкий экран для проектора, а центр помещения был освобождён от парт, словно здесь собирались что-то показывать или отрабатывать на практике. Ставни были наглухо закрыты, и лишь тусклый свет нескольких свечей обозначал границы просторного помещения, оставляя середину в приглушённой полутьме.       Впрочем, Тонкс никак на это не отреагировала, потому что мысли её упрямо возвращались к контакту с Кьярой. Конечно, лучше было бы встретиться лично, но все выходные она уже отгуляла, поэтому придётся ограничиться письмом.       — Дорогие ведьмы и волшебники, — спокойно произнёс Люпин, зажигая лампу у кафедры, чтобы его было видно. — Вы, безусловно, помните объявление директора Дамблдора после каникул: этот учебный год официально объявлен годом оборотней. Это коснулось и плана уроков: Министерствo распорядилось, что ученики должны уметь отличать оборотня от крупного волка, и не по картинке из учебника — поэтому сегодня мы закрепим уже пройденный материал живой демонстрацией.       До класса не сразу дошло, что именно имел в виду Римус. Лёгкое движение его палочки, и слайд-проектор зашипел, оживая, наполняя полутьму дрожащим светом. На широком полотне возникло изображение оборотня, вписанного в круг Леонардо: вытянутые конечности, наложенные друг на друга силуэты человека и зверя, застывшие в пересечении.       — Формат строго регламентирован: вопрос-ответ. Сейчас же вам предстоит сделать выбор. Если вы готовы к взаимодействию с носителем проклятия — оставайтесь на своих местах. Если нет — прошу пересесть за дальние парты. Уверяю вас, это не будет расценено как трусость. Независимо от решения, вы находитесь в полной безопасности.       Его слова подействовали на старшекурсников сильнее любого «Ступефая». Где-то у окна тихо скрипнула лавка: Пенелопа медленно поднялась, прижимая к груди учебник, и, стараясь двигаться как можно незаметнее, пересела на самый дальний ряд. Её движение разрушило общее оцепенение, и вслед за ней остальные начали подниматься, переглядываться, спешно выбирать сторону, так что вскоре класс разделился — по одну и по другую сторону границы, которую очертил Люпин.       С задних парт раздался нервный смешок:       — Если он начнёт выть, я первым побегу к дверям. — Парень при этом расслабленно откинулся на спинку стула, но его ноги были предварительно развернуты к проходу.       Люпин проигнорировал его, переходя к главной части урока:       — Раз все готовы, разрешите представить наших гостей…       А Дора по-прежнему не слышала и не замечала ничего вокруг. Не заметила, как воздух наэлектризовался, как стало очень тесно и душно, когда к классу подступили ещё двое проклятых. Тонкс всё оставалась погружённой в свои мысли о том, как всё-таки написать Кьяре и с чего начать этот разговор: «"Мисс Лобоска"… Так, почему "мисс Лобоска"? "Кьяра", вот, надо сказать "Кьяра, ты просила написать, если я когда-нибудь встречу оборотня. Я пошла в школу…" Блин, долго всё это. Надо сказать "Кьяра, вот тот оборотень, о котором ты спрашивала"… Почему "тот самый?" "Кьяра, когда ты сказала мне написать об оборотне, я подумала". Нет. Нужно сказать проще, как-то проще Тонкс, ну давай, думай. Нужно сказать: "Кьяра, вот мой оборотень". Нет, ещё проще. "Кьяра, помоги". "Кьяра, СОС. Кьяра, СОС. Кьяра СОС".»       — … мисс Кьяра Лобоска и мистер Борф.       И лишь когда в класс вошла её подруга в сопровождении огромного оборотня в облике волка, Дора внезапно вынырнула из облаков и, не успев ни осознать происходящее, ни соотнести его с контекстом урока, громко воскликнула:       — А-а! Оборотень в классе!       Секунда, и сокурсники взорвались смехом, сбрасывая скопившееся напряжение.       — Спасибо, что присоединились к занятию, мисс Грюм, — смешливо прокомментировал Римус. — Уважаемые гости, приглашаю вас на кафедру.       «Вот так совпадение!» — заулыбалась во все зубы Дора, провожая взглядом проходящую мимо Кьяру. В этот день она выбрала джинсовый костюм, на её шее тяжело покачивался массивный лунный кулон, отливая холодным светом при каждом движении. Сдержанность Кьяры чувствовалась во всём: в редких словах (да что и говорить, она вообще пропустила приветствие), в экономных жестах, в том, как она держалась чуть в стороне. Эта внутренняя закрытость лишь усиливала её холодную, отстранённую красоту. Платиновые волосы, остриженные в каре — некогда посоветованное Дорой — обрамляли бледное лицо, почти лишённое красок: даже губы едва отличались по цвету от кожи. Кьяру, к слову, метаморф не любила копировать. В её сдержанности уже было что-то завершённое, и любое вмешательство только нарушит баланс.       А ещё Дора выхватила одну важную деталь. Кьяра выглядела ухоженной — да, в её лице читалась лёгкая усталость, но она не гасила, а лишь оттеняла её внутреннюю собранность. Невольно сравнивая её с Римусом, Дора поразилась: какая же это разница — почти пропасть — между оборотнем, который давно поставил на себе крест, и тем, кто живёт, сохраняя достоинство.       Борф же выглядел… ну, Борфом. Огромный волк обладал жёсткой, клочковатой серой шерстью, торчащей в разные стороны, словно её ни разу в жизни не касалась ни расчёска, ни магия ухода. Его уши стояли неровно: одно настороженно вздёрнуто, другое чуть завалено набок, придавая морде выражение вечного недоумения. Чуть косые глаза с щенячьим взглядом совершенно не вязались с внушительными клыками. А язык… язык, как всегда, свисал набок, розовый и нелепый, превращая всё его грозное великолепие в пародию на хищника. Казалось, Борф вот-вот радостно завиляет хвостом и побежит за брошенной Кьярой палкой, забыв о собственной устрашающей природе.       И в то время как у большинства не возникло ни малейших вопросов к Борфу, куда большее волнение вызвала Кьяра. Её простой, почти небрежный джинсовый кэжуал образ отчего-то насторожил самых опасливых:       — Эй, да она выглядит как обычный человек! — прозвучало с тревогой, будто именно это и было самым подозрительным.       — А как она, по-твоему, должна выглядеть, кретин? — огрызнулся кто-то из группы смельчаков.       — Ну-ну, проявим же уважение к нашим гостям, — с мягкой строгостью напомнил Люпин о приличном поведении. — Однако, признаюсь, я удивлён, что центром вашей озадаченности стал внешний вид именно мисс Лобоски…       Все притихли, и только одного Перси озарило несоответствие:       — Погодите, а почему Борф на четырёх лапах, если сейчас не полнолуние? Это же противоречит всем учебникам!       Люпин негромко и удовлетворённо хмыкнул, словно именно этого вопроса он и ждал с самого начала, однако отвечать сам не стал и, чуть повернувшись, уступил слово:       — Мисс Лобоска, не возьмёте ли вы ответ на себя? У вас всегда получалось… красиво и увлекательно представлять ваш вид.       — Конечно, профес-сор, — процедила Кьяра, бросив на него быстрый, колючий взгляд. Напряжение между ними было ощутимо: двум — нет, трём — оборотням было слишком тесно в компании друг друга. Однако к классу она обратилась очень даже дружелюбно: — Кхм-кхм. Как известно из редких записей о стаях Запретного леса, Борф принадлежит к одной из древнейших линий, происходящих от двух оборотней, что сошлись в своём зверином облике в ночь полной луны — явление исключительное. В отличие от людей, поражённых ликантропией, рождённые волками не подвержены превращениям. Они остаются волками по своей сути и форме и не проявляют свирепость в полнолуние.       Всё это время её рука почти неосознанно скользила по шерсти Борфа. Она гладила привычно и уверенно, будто бы не сверххищника, а старого, надёжного друга. Контраст её холодной, сдержанной натуры и тёпое обращение с существом, от одного вида которого у всех перехватывало дыхание, сформировал в классе тихое уважение.       — Благодарю, мисс Лобоска. Именно по причине отсутствия агрессии у Борфа Министерство допустило его на урок, — подчеркнул Люпин, чтобы развеять страхи учеников. — Я же представлю мисс Лобоску: выпускница Хогвартса, факультета Пуффендуй 91-го года, в настоящий момент она строит весьма успешную карьеру в центральном отделении Мунго. Как зарегистрированный оборотень — а таковых, напомню, не более трёх процентов от всего магического населения, — она полностью интегрирована в общество. По правде говоря, вы бы не отличили её от обычной волшебницы… если бы не обязательный отличительный знак — лунный камень.       Кьяра подцепила цепочку на шее, демонстрируя кулон.       — Предлагаю перейти сразу к вопросам? — меланхолично предложила она — ей явно претило выступать экспонатом, на которого все пялятся с противоречивыми эмоциями.       Дора тут же задрала руку скорее подразнить подругу, нежели из интереса:       — Какое твоё любимое мясо?       Все в очередной раз нервно хохотнули.       — Прошу прощение, мисс Лобоска, не обращайте на полное отсутствие такта у мисс Грюм. Видите ли, она поставила своей личной миссией саботировать каждый мой урок.       — Мисс Грюм? — с непониманием переспросила Кьяра, вглядевшись в Дору, а после некоторой паузы разразилась грубым, хрипло-лающим смехом, который совсем не соответствовал её внешности. — Отвечу так: раньше я была неразборчива. Теперь у меня, знаешь ли, принципы… и холодильник.       Кьяра чуть склонила голову, дав немое обещание: «я тебе это припомню». Впрочем, уже в следующую секунду она отстранилась от мелкой личной перепалки и переключилась на вопросы посерьёзнее. Атмосфера в классе окончательно оттаяла: напряжение, ещё недавно висевшее в воздухе, растворилось, и ученики — уже без опаски — принялись расспрашивать её обо всём, что их тревожило и интересовало.       Были как и академические уточнения: — Как влияет ликантропия на магические способности вне полнолуния? — Влияет ли проклятие на продолжительность жизни?       …сочувствующие: — Это… больно? Когда происходит превращение? — Вы помните, что делаете в ту ночь? — Вам нужно изолироваться каждый раз? Или есть альтернативы? — Случалось ли, что вы не успевали подготовиться?       …так и совсем личные: — Были люди, которые отвернулись от вас из-за проклятия? — Если бы у вас был выбор, вы бы избавились от ликантропии? — Вы считаете себя опасной?       Кьяра отвечала сдержанно, но прямо. Она не смягчала формулировки и не пыталась казаться удобнее, чем была, совершенно не боясь ни оттолкнуть, ни напугать. В представлении пуффендуйки честность была ключом к взаимопониманию, потому что доверие между оборотнями и людьми могло вырасти только из ясного, неприукрашенного знания. Борф же оставался скорее её молчаливым компаньоном, чем полноценным участником беседы. Лишь изредка он позволял себе вмешаться: тихим фырканьем, негромким ворчанием или ленивым взмахом хвоста, добавляя к её ответам свои, по-волчьи экспрессивные комментарии.       Дора изо всех сил делала вид внимательного слушателя, стараясь не выбиваться из общего ритма урока. Сама же всеми фибрами ощущала на себе пронизывающий взгляд Римуса, отслеживающий каждую её реакцию.       «И как я, безголовая, раньше не заметила, что он оборотень?» Теперь, прокручивая все подсказки заново, Дора с нарастающим изумлением осознала, сколько же всего очевидного пролетело мимо ее дырявой головы за эти месяцы. Ну ладно его «месячные», их она ещё могла списать на совпадение, хотя любая уважающая себя девушка, умеющая пользоваться календарём, давно начала бы что-то подозревать. Но ведь было и многое другое, куда более очевидное! Как насчет позывного «Ромул» в Ордене? А обязательные лунные часы в Большом зале? Неизменный знак «гримм» при гадании на него по чайным листьям? Но не-ет, Тонкс мастерски игнорировала знаки — как и чувство опасности, исходящее от него, как и его неестественную силу. Следы, которые он оставлял на её коже, заживали только после втирки серебра. И все чудовища у Римуса по струнке ходят, и от ароматов лунных цветов он балдеет, и, пардоньте, коленно-локтевая поза у него любимая.       Да Мерлин его подери!.. Дора ведь разглядела волка в Люпине ещё в самый первый день, через проявляющие очки Грюма, и всё равно слепо списала всё на другое объяснение!       А урок всё шёл. За увлекательными ответами Кьяры никто и не заметил, как час подошёл к концу. Тонкс готова была поклясться: многие успели не только привыкнуть к присутствию оборотней, но и по-своему проникнуться ими — иначе чем объяснить это лёгкое, почти детское разочарование, когда настало время прощаться? Люпин без лишних слов сопроводил Кьяру и Борфа в свой кабинет, прежде чем позволить ученикам свободно передвигаться.       — Минуту внимания, — остановил он их у выхода. Шорох и галдёж стихли по его команде. — Директор Дамблдор утвердил план выпускного экзамена. Помимо ЖАБА перед комиссией, каждому из вас предстоит преодолеть полосу препятствий, составленную мной… индивидуально. Пройти её можно в любое время, начиная с сегодняшнего дня и вплоть до самого выпуска. Главное — заранее записаться в листе регистрации, который будет висеть у выхода, — завершил он объявление, и уже вдогонку добавил: — Мисс Грюм, задержитесь.       «Гриндилоу», — выругалась про себя Тонкс, раздражённо чиркнув подошвой ботинка по полу. Улизнуть незаметно, как она надеялась, не вышло. Проходя мимо, друзья и знакомые бросали ей беззлобные ремарки и вполголоса желали удачи, а Тонкс с привычной бодростью отшучивалась, уверяя, что профессор ещё пожалеет, оставив её на очередное внеклассное занятие.       И всё же её бодрость заметно потускнела, стоило ей остаться в опустевшем классе среди глухой тишины, скелетов и чучел. Римус погасил главный источник света, прокрутив колёсико лампы кафедры.       — Прошу, подождите меня несколько мгновений, мне необходимо прибраться, — произнёс он обманчиво мягким тоном, в котором вежливость звучала отчуждённее обычного. — Тем временем можете занять любое удобное вам место.       Дора не сразу двинулась, но затем всё же неспешно пошла вперёд, словно проверяя пространство на безопасность; в полумраке она несколько раз едва не споткнулась, потому что света по-прежнему не прибавилось — лишь тусклый слайд проектора да редкие холодные отблески на стеклянных деталях приборов обозначали очертания предметов.       Люпин пришёл в движение, и класс послушно менялся под его короткими, точными пасами: столы, скамьи и стулья один за другим сдвигались к стене, выстраиваясь в ровные ряды, освобождая пространство, так что огромный зал с колоннами вдруг стал казаться ещё шире и пустее, чем прежде. Когда всё было закончено, Римус шагнул вперёд, и луч проектора, словно ожидавший этого момента, поймал его фигуру, заключив в круг оборотня так, что на мгновение он стал частью схемы.       — Итак, мисс Грюм, что вы думаете об уроке?       Дора едва заметно напряглась, понимая, что разговор не ограничится формальностью и за каждым словом будет скрываться второй смысл, а значит, отвечать придётся осторожно.       — Познавательно, профессор.       — Познавательно, — вторил он, словно пытался разгадать, что она вложила в это ёмкое слово. — И?.. — Римус медленно двинулся вокруг неё. Он не приближался, и от этого становилось только тревожнее: шаги его почти не звучали, лишь изредка отдаваясь глухим откликом по каменному полу, и Доре приходилось усилием воли сдерживать себя, чтобы не оборачиваться слишком резко на каждый звук.       — Хм-м, вы хотите от меня устную рецензию? Что ж, отзывы в основном положительные. Те, кто ставят средние отметки, жалуются на бодрящее чувство напряжения, другие же называют его уникальным опытом. Единицы, правда, остались недовольны оборотнями, но, как правило, это вопрос отсутствия просвящения, репутации Сивого и неудачно выбранной фазы луны. Так что средняя оценка — «Выше ожидаемого».       Где-то в темноте скрипнула стойка с чучелом.       — Смелое замечание, — тихо отозвался он.       Дора проследила взглядом за источником голоса, но там, где, по идее, должен был стоять Люпин, была только колонна и тень, слишком густая, чтобы в ней можно было что-то различить. На мгновение ей показалось, что она осталась в классе одна, и это ощущение пустоты оказалось неожиданно холодным.       По её плечам пробежал озноб, пальцы невольно сжались, а дыхание на секунду сбилось, прежде чем она сумела взять себя в руки. Лишь спустя мгновение до неё дошло, что это не просто страх и не игра воображения — Римус давил на неё, проверяя, как она отреагирует.       — Ликантропия — не то, что способно испортить мнение о человеке, — бойко повторила она свою позицию, стараясь удержать в голосе уверенность. — Во всяком случае, не моё.       — Это в теории. — Люпин оказался совсем рядом, и от этой внезапной близости она едва заметно вздрогнула. — Вы ведь понимаете, мисс Грюм, что теория часто расходится с реальностью?       Дора шагнула в его сторону, но почти сразу оказалась на пути луча проектора, и резкий свет на мгновение ослепил её, выбив из равновесия. Когда она попыталась вновь сосредоточиться, Римус уже снова исчез, продолжая свой медленный обход, проверяя её на прочность снова и снова.       — Тогда будет разумно проверить это на практике, — отозвалась она, уже не скрывая раздражения. — Да что же это, Люпин!.. Я не какая-нибудь трусиха! И разве целью этого урока не было снятие недопонимания? Профессор, вы противоречите себе же.       Она вновь вышла в полумрак и машинально провела рукой по глазам, пытаясь избавиться от слепящих бликов, но тёмные пятна продолжали плыть перед взглядом.       — Ты сильная, Дора. Сильная, но опрометчивая, — произнёс он у неё за спиной у самой шеи, и на этот раз она не сдержалась и дёрнулась. Римус твёрдо взял её за плечи и развернул вперёд, не давая отойти, отвести взгляд от слайда перед ней. — Эта упрощённая реальность ликантропии в твоих глазах, эта бесполезная программа Министерства… Дорогая, оборотни обречены не только превращаться в чудовищ, но и ломать чужие жизни. — Он стиснул её плечи совсем: недостаточно, чтобы она испытала боль, но достаточно, чтобы она почувствовала беспомощность. Затем так же резко отпустил, и без поддержки его рук Дора едва не упала на пол. — Запомни это.       Дверь за её спиной протяжно скрипнула, и в класс на мгновение ворвался свет из коридора вместе с шумом перемены — голосами, шагами, смехом, — но всё это исчезло так же быстро, как появилось. Тонкс осталась одна-одинёшенька, перед ней, в холодном свете проектора, по-прежнему застыло изображение человека-волка, заключённого в круг, в этом бесконечном, замкнутом превращении, из которого не было выхода.       «Какого Мордреда сейчас произошло? — часто-часто задышала она сквозь поджатые губы, чтобы поскорее сбросить с себя липкое чувство. — Он что, запугивал меня?!»       Дора выбежала вслед за Люпином, огляделась в ближайших коридорах, но нигде не обнаружила. «Ага, молодец какой, свалил, Гудини. Сигаретки, должно быть, свои покуривает, хвост поджав. Ну, Римус, ну, погоди! Я тебе ещё столько шоколадок в стейк подложу! Настрадаешься!»       Дора кипятилась — в прямом смысле. Из побагровевших ушей повалил пар, как от жгучей конфетки «Берти Боттс». Ей пришлось зайти в зал для отработки дуэльных навыков и выплеснуть накопившееся негодование на паре тренировочных манекенов, прежде чем эмоции, наконец, начали утихать, уступая место усталости. Протирая лоб рукавом и стараясь выровнять дыхание, она уже подумывала вернуться к себе, смыть с себя остатки этого дня и просто выспаться, но планам не суждено было сбыться.       — Далеко собралась, актриса? — свистнула ей вдогонку Кьяра, следуя прямо по пятам. — Дора невольно вжала голову в плечи и обернулась, скованно указывала на себя, надеясь, что речь идёт не о ней. — Да-да, это я тебе, «мисс Грюм». Или ты видишь здесь других метаморфов?       — Дора, приве-ет! — вынырнула из-за её спины Пенни, помахивая солнышком из растопыренных пальцев.       Тонкс машинально принялась комично ощупывать и растягивать собственное лицо, проверяя, не слетела ли маскировка, но всё было на месте, и это только усилило её недоумение: как её раскусили так быстро? Впрочем, если вспомнить, сколько раз она разыгрывала их метаморфозами за годы учёбы…       — Ме-ерлин… — протянула она, окончательно сдаваясь, и, сокрушённо вздохнув, опустилась на корточки прямо посреди лестницы. — Я самый провальный агент в истории аврората.       — Неправда, — по-доброму возразила Пенни, опускаясь рядом с ней у поручней. — Ты просто пытаешься шифроваться в компании подруг, которые знают тебя вдоль и поперёк. Трудно не узнать твой любимый набор чокеров на шее, а портупею мы с тобой вообще вместе выбирали.       — И потом, ты даже не представляешь, насколько сложно обмануть нюх оборотня, — добавила Кьяра, устраиваясь на ступеньках и вытягивая длинные ноги вдоль пролёта. — Так что отпусти и не заморачивайся, тут все свои. — Она прищурилась, внимательно вглядываясь в Дору. — Меня больше волнует другое: почему ты выглядишь так, будто тебя хорошенько потрепали? Может, поделишься со своим Орденом Тёплого Сердца, что происходит, чтобы мы не додумали лишнего?       — Да-а много навалилось… всякого, — Дора неловко поморщилась и машинально потерла шею, собираясь с мыслями и подбирая слова.       — Это как-то связано с работой?       Тонкс покачала головой в знаке «и да, и нет», но всё же начала рассказ о невзгодах с предложенной темы:       — В целом с ней у меня всё… сносно. Иногда, конечно, невыносимо скучно и однообразно, но у кого иначе? — Она на секунду замялась, прежде чем продолжить: — Просто в процессе я начала задаваться вопросами, и так вышло, что… фактически открыла собственное расследование. И в какой-то момент оно стало для меня важнее всего остального, даже моих прямых обязанностей. — Дора выдохнула, чуть пожав плечами. — Так что волнуюсь я именно из-за него.       — Как-то нечестно, что я узнаю об этом только сейчас, — буркнула Пенни, подперев подбородок кулаком. — Я в Хогвартсе уже пару месяцев, могла бы и раньше ко мне обратиться.       — Ты не забыла ма-аленький нюанс, что моё задание не подлежит разглашению?       — А вот и нет, — спокойно возразила она. — Секретно то, за что тебе платят, а твоя личная инициатива — только твоя.       Дора было открыла рот, чтобы возразить, но слов не нашлось, и вместо этого она лишь выдохнула, поймав на себе тот самый настойчивый огонёк любопытства в глазах подруг, который слишком хорошо знала. Она понимала, что одним разговором дело не ограничится — они не из тех, кто просто выслушает и забудет.       — Хейвуд… а ты ведь права, — признала она, чуть склонив голову. — Но вам точно это интересно? И тебе, Кьяра?       — Не знаю, как Пенни, — якобы безразлично пожала плечами та, — но я не против отвлечься от пациентов. Вне смен, конечно же.       — А мне от котлов, — с готовностью подхватила Хейвуд.       Дора счастливо потёрла руки, но тут же посерьёзнела.       — Даже если так… при привлечении штатских к делу я должна оформить протоколы, а вы — дать обеты о неразглашении.       — Клятва с ладонью на гербе Пуффендуя подойдёт? — невозмутимо предложила Кьяра.       Их барсук был делом священным, и клятва на нём значила для любого пуффендуйца куда больше, чем волшебные обеты.       — По рукам, — почти сразу сдалась Дора, и сопротивление в ней угасло так же быстро, как и возникло.        Она поделилась всеми дилеммами без утайки. До чего же ей не хватало возможности просто выговориться, без необходимости держать себя в руках и составлять протокол! Слова шли неровно и сбивчиво, словно Дора сама не успевала за собственными мыслями; она теребила чокер, машинально цеплялась за ткань колготок, то и дело морщила нос или подгрызала маникюр, даже не замечая этого. А зачарованная лестница под ними скрипела камнем и медленно возила их то туда, то сюда, перемещая по Хогвартсу, словно давая этому разговору пространство и время наконец прозвучать до конца.       — …вот так и вышло, что я увязла в этом болоте ожидания, — устало закончила Дора, проводя ладонью по лицу. — Я так хочу встретиться с дядей, поговорить с ним по-настоящему… Если он невиновен, то нужно собрать хоть какие-то доказательства в его защиту. Но за двенадцать лет всё изменилось: документы исчезли или утратили силу, а среди живых свидетелей не осталось никого, кто мог бы сказать что-то в его пользу, кто мог бы привести в его убежище. У Сириуса ведь был заступник, профессор МакГонагалл, но даже её показания не уберегли его от тюрьмы двенадцать лет назад. И сейчас его кто-то покрывает, но, опять же, его невозможно вычислить.       Римуса она не упомянула, да и вообще не хотела говорить о нём, когда у них всё было сложно.       — Можно снова поговорить с профессором, можно попытаться уговорить миссис Тонкс… — задумчиво протянула Пенни.       — Мама ни слова о брате не скажет, — резко оборвала её Дора.       — …а можно надавить на кое-кого ещё, — негромко добавила Кьяра. — Есть одна ведьма, которая заждалась нас… я бы даже сказала, засиделась.       — Ты же не говоришь о…       — Патриция Рейкпик, — подтвердила Кьяра, с явным презрением прорыкивая каждую «р».       Дора на мгновение замолчала, словно натолкнулась на мысль, которую давно отталкивала. Патриция… сокурсница Сириуса, одна из тех, чьё имя числилось в списке подозреваемых. И ведь она сама не раз думала о том, чтобы допросить её, но каждый раз откладывала.       — А ведь её действительно можно разговорить… — медленно признала она, собираясь с мыслями. — Дайте мне неделю на подготовку, и мы наведаемся к Рейкпик.

***

      Однажды Невилл поинтересовался у Доры, почему она метит в мракоборцы. Тонкс, признаться, ответила не сразу. Ей не хотелось вытаскивать на свет историю о неудачной первой любви, не хотелось и прятаться за дежурным «престижная работа». А потому она ловко перевела стрелки:       — А ты почему спрашиваешь?       Слово за слово, и выяснилось, что Невилл просто хотел раскрыть секрет её храбрости.       — К-каждый год у нас что-то происходит… — он смущённо повертел в руке сферу-напоминалку. — То тролль, то акромантул. А я всё отсиживаюсь, как будто и не гриффиндорец вовсе. И эти кошмары с преподавателями ЗОТИ последних лет… ты ведь, наверное, слышала.       Дора фыркнула, махнув рукой:       — Ой, да у вас ещё цветочки. Вот у меня была ЗОТИ-шница — всем вашим дала бы фору. Такая стерва, что хоть в книгу рекордов заноси.       Невилл прислушался:       — Неужели бывает хуже Квиррелла?       — Ещё как.       Он помедлил, потом осторожно:       — А расскажешь?       Тонкс быстренько выполнила ментальную гимнастику, как рассказать историю в реалиях своего псевдо-прошлого из Ильверморни и не сдать никого из настоящих учеников, ведь в ней фигурировали все старшие Уизли. «Мерлин, только бы не запутаться», — мелькнуло у неё. Она прислонилась к часовому шкафу гостиной и начала тоном слагателя легенд:       — Дело было так… пришла к нам однажды преподавательница из Кастелобрушу, бывшая ликвидатор проклятий Гринготтса. Вся такая молодая, мятежная авантюристка, для полноты образа ей не хватало только хлыста на бедре. Помимо преподавания, она разбиралась со всякой дрянью, которая, скажем так, любила бродить по замку ещё с десятого века.       — Но ведь Ильверморни основали в семнадцатом… — осторожно поправил Невилл.       «Мерлин, Долгопупс, ты слишком умный для своего же блага!»       — Я округлила, — отмахнулась она. — Не придирайся к деталям, вернёмся к нашим кошмарам. Профессор не считала учеников слабыми. Никогда. Видела, кто на что способен, и вытаскивала это наружу, даже если юный волшебник сам в себя не верил. Наиболее способного студента она взяла себе в ассистенты в исследованиях.       — Звучит как мечта, нам бы такую.       — О, так может показаться на первый взгляд, но ты не торопись с выводами. — Тонкс чуть помедлила, выстраивая рассказ точнее: — Профессор состояла в подпольной организации тёмных магов. Все артефакты, которые она находила, отправлялись в их хранилища. И в школе она была не чтобы преподавать, а грабить, и с учениками индивидуально занималась не по доброте душевной, а для наложения «Империо», чтобы они выполняли её грязные поручения.       — Ничего себе…       — Мы тогда об этом не знали, — заверила его Дора. — Однажды несколько студентов проследили за ней в Запретный лес из чистого любопытства, которое оказалось сильнее осторожности. Э-э… в наш Запретный лес. Он как у вас, только, гм, в Америке. Ну, ты понял, короче. — Невилл закивал головой, мол, понял-понял. — А там она заавадила одного из них.       Тут Невилл выпучил глаза. В Хогвартсе происходило многое, но смерть всегда оставалась чем-то невозможным.       — Но убийца просчиталась, оставив трёх свидетелей. Они не хотели ждать вмешательства Министерства, поэтому основали свой круг, чтобы отомстить за погибшую. Как ты можешь предположить, парочки учеников недостаточно, чтобы выступить против целой магической банды преступников. Как думаешь, сколько нас объединилось?       — Не представляю…       — Двадцать. Кстати, больше всего мстителей оказалось с П… пацифического факультета. Это так, к слову.       — А ты? Ты точно сражалась в первых рядах.       — М-м, если бы. Я скорее занималась диверсией и инфильтрацией вражеских рядов. Словом, всем, что остаётся за кадром.       Дора напрягла память, припоминая детали. К удивлению многих, самой активной мстительницей среди пуффендуйцев тогда выступала «цветочек» Пенни. Тонкс подозревала, что в её подруге кроется ка-апелька социопатии, но, эй, кто из них не без изъянов?       — И чем всё закончилось? — поторопил её Невилл, полностью увлечённый леденящей душу историей.       — Мы победили, конечно же. Хотя в решающий момент появились мракоборцы, и все лавры приписали им.       — А с профессором? Что с ней?       Дора кратко выдохнула «пу-пу-пу», потому что ситуация с Патрицией была морально неоднозначной.       — Один из наших отрядов прижал её отдельно. Меня в их числе не было, но перед основателем круга стал выбор: отомстить кровью за кровь, или сдать убийцу закону. Она выбрала последнее, хотя я не буду лукавить, что многие настаивали на первом варианте.       — Я понимаю, — признался Невилл, его руки сжались в кулаки на коленях. В его памяти жила одна ведьма, которую он бы предпочёл видеть мёртвой, а не в Азкабане.       — Так или иначе, Невилл, своим примером я хотела показать, что не нужно быть героем на передовой, чтобы бороться. И не бойся бояться, страх — это нормальный защитный механизм. Он непременно отступит, когда ты найдёшь то, за что стоит сражаться. И я уверена, что ты не будешь один.       Невилл смущённо, благодарно улыбнулся. Юный гриффиндорец воспрянул духом, его фантазии рисовали все уготованные ему подвиги.       — Дора, скажи, а ты собираешься со своим кругом для новых дел?       — Нет. Каждый из нас… большинство из нас окончили школу и пошли своей дорогой. Хотя спасибо, что напомнил, Невилл. Кое-кто заждался меня, и мне, пожалуй, пора.       Они попрощались, и Дора побрела к Хогсмиду. Она старалась не вспоминать ни об убитой Роуэн Ханна, ни о круге её имени, и уж тем более ни об убившей её Патриции Рейкпик и преступной группировке «Р». Но поведав Невиллу страницу своего прошлого, история Роуэн вдруг стала невероятно личной. Дойдя до её могилы, на лицо Доры легла тень. До чего же несправедливо… Они все были беззаботными учениками, каждый со своими мечтами и амбициями, любимым вкусом мороженого и запахом чернил. Роуэн же хотела стать самым молодым профессором в Хогвартсе и преподавать Историю Магии, но вместо этого стала историей, которую почти забыли.       — Я скучаю по тебе, — тихо призналась Дора.       Она произнесла «Орхидеус», и место покоя окутали лианы синих орхидей, в цвет факультета Роуэн. Среди подтаявшего снега раскрылись двадцать цветков, по одному за каждого участника круга Ханны. Тонкс не помнила, сколько простояла там. Заморосил ледяной весенний дождь, после которого наверняка всё покроется коркой льда. Спустя некоторое время, к Тонкс приблизились Кьяра и Пенни.       — Мы знали, что найдём тебя здесь, — сказали они после того, как каждая из них почтила память Роуэн. — Ты готова устроить допрос Рейкпик?       Дора дёрнула плечами. Сейчас они стоят точно так же, как когда хоронили Ханну. «Роуэн мертва, — сказали они тогда, — но наша дружба останется на века».       — Погнали, — в конце концов кивнула Тонкс.       «Прости, Роуэн, — попросила она про себя, когда, взяв под руки Пенни с Кьярой, трансгрессировала их в Азкабан, — потому что для спасения дяди мне предстоит подкупить твою убийцу».