Paint the town Red

      В понедельник, когда я пришел в участок, то первым делом пошел не в свой кабинет, а к Фредерику. Я хотел узнать у него пришло ли извещение с датой суда, и не было ли каких-то нареканий со стороны прокуратуры. Так что даже не оставив верхнюю одежду у себя, я уже стучал в дверь кабинета начальника. Он почти сразу отреагировал и, когда я услышал знакомое «Войдите!», то я незамедлительно открыл дверь и вошел в уже давно знакомый мне кабинет. Фредерик сам недавно пришел в участок, поэтому в его кабинете все еще пахло нашим аппаратным кофе.       — Ты что-то хотел?       — Да, я хотел…хотел узнать то там с датой суда.       — Ах, это…       Он достал один из пока еще закрытых конвертов на столе, и протянул его мне. Фред сказал открыть его, ведь он сам еще не успел разобрать утреннюю почту. Взяв нож для бумаги со стакана на столе начальника, я аккуратно вскрыл конверт и достал оттуда лист. Я расправил лист и прочитал, что заседание суда для рассмотрения дела Макса назначено на эту пятницу.       — Ну, когда там будет суд?       — В пятницу.       — Довольно быстро. Я же говорил, что ты хорошо подготовил дело, так что в прокуратуре его сразу пустили в ход.       — А повестки? Мне их разнести, позвонить и сообщить или отправить по почте?       — Мы разошлем их сами, а ты лучше подготовься к самому суду.       Я кивнул, а Фред сел за свой стол, после чего сказал сесть и мне. Я присел, а он, выждав короткий момент, вздохнул и посмотрел на меня с сожалением.       — Мне следовало отстранить тебя от дела, чтобы тебя сейчас оставили в покое.       — Меня бы все равно вызывали на допросы.       — На допрос, один. И в суд. И тебе не пришлось бы так часто видеться с Ферштаппеном.       Я прикусил губу изнутри, а Фред добавил, что видел, как я переживал после каждого допроса, и что Лиам каждый раз ходил меня приводить в чувства. Он сказал, что я могу не присутствовать в зале суда, пока идет заседание, а лишь прийти для дачи показаний и после этого сразу уйти, чтобы избежать переживаний, но я отказался. Каким-то чудом мне удалось заверить его, что со мной все будет в порядке и я без проблем пробуду там от начала до конца. Наверное, легко врать людям, когда ты сам ни грамма не веришь в свои слова.       Мы бы проговорили с Фредом подольше, но ему позвонили, а я не хотел мешать ему своим присутствием, так что я тихо попрощался и вышел из кабинета. Пора идти к себе, чтобы пройтись глазами по делу и освежить в памяти детали, которые мне смогут пригодиться на суде.       Оставшийся день прошел довольно спокойно: ко мне зашел Мик за подписью на протоколах допроса, затем приходили Эстебан с Логаном и спрашивали как дела, и, конечно, заходил Лиам. Со всеми у меня был не очень длинный разговор, ведь я все еще надеялся поработать, так что поговорив от силы по двадцать минут, я старался тонко намекнуть, что им пора. Слава богу, что они это понимали и ретировались из моего кабинета.       Вторник прошел не менее спокойно, только вот визитов было меньше, зато звонков по телефону было в разы больше. Семьям убитых вручили повестки в суд и они все стали названивать и спрашивать детали, которые я пока не могу разглашать. Но после звонка матери Пьера и её слов о том, что я сдержал свое слово и поймал убийцу ее сына, мне захотелось разрыдаться прямо в кабинете. Само собой, я не позволил себе такой слабости на рабочем месте, но ночью на меня снова накатили эмоции и я просто лежал и рыдал в подушку. На меня снова накатило чувство беспомощности, обреченности, невероятной боли и всепоглощающей тоски, так что я просто дал волю свои эмоциям.       В среду я сидел в своем кабинете, когда ко мне зашел Фредерик и сообщил, что в течение дня ко мне придут мастера, чтобы убрать из кабинета рабочее место Макса. Я возразил, сказав, что вместо него же могут прислать кого-то другого, так зачем по сотне раз все переставлять. Мои слова заставили Фреда задуматься на минуту, и он сказал, что в ближайшее время такого точно не будет. Я все же настоял на том, чтобы рабочее место Макса оставалось на своем месте. Видя, что я настроен серьезно, Фред все же согласился со мной и разрешил оставить все как есть.       Ночью я снова рыдал в подушку, потому что понял, что до сих пор не могу отпустить Макса, и то, что я настоял на оставлении его стола в моем кабинете, служило этому ярким подтверждением.       В четверг я снова пролистывал дело, а после работы устроил себе долгую прогулку по городу. Чем ближе пятница, тем больше я волновался и переживал из-за суда. Хотя кого я обманываю? Я переживал из-за Макса и из-за того, как я отреагирую на него в суде. Он умеет выводить меня на эмоции, даже когда я уверен на все сто, что ему этого сделать не удастся. Поэтому я гулял по улицам города, по набережной, даже снова забрел в ботанический сад. Мне хотелось проветрить голову, но из-за своих воспоминаний о Максе и наших прогулках по этим местам, все мои мысли все равно возвращались к завтрашнему дню. Я понимал, что прогулки по этим местам не принесут мне никакого удовольствия, но я не могу избегать мест, где был с Максом, ведь мы гуляли практически везде. Единственный выход — переехать куда подальше. В другой город, в другую страну, на другой континент, свалить к чертям на другую планету.       Я вернулся домой настолько морально уставшим, что мне не хотелось вообще ничего. Хорошо, что Юки теперь работает допоздна, так что я успел быстро принять душ, принять седативный препарат и лечь спать еще до его прихода.       В пятницу я проснулся по сигналу будильника, но как только я осознал, какой сегодня день, мне захотелось тут же найти сотню причин не идти в зал суда. Забавно, что причину я могу найти, а вот основания — нет. Слишком поздно уже для этого, так что я заставил себя подняться с постели и принять душ. Я заранее подготовил костюм для себя, так что я надел его, после чего пошел на кухню, чтобы попить кофе. Завтракать я не собирался, так как мне кусок в горло не лезет из-за переживаний, а вот кофе выпить — это для меня святое.       В девять утра к дому подъехала машина — Эстебан сказал, что заедет за мной и мы поедем вместе к зданию суда. Ему тоже предстоит сегодня дать показания, как и Логану, Лиаму, и мне. Мы непосредственно были заняты делом и имели тесный контакт с Максом, поэтому нас допрашивают сегодня. В понедельник будут давать показания другие люди: психиатр, свидетельница, обвинившая меня, Юки, и, само собой, представители семей жертв. Чтобы не растягивать слушание дела, судья постановил вызвать по одному члену семьи для дачи показаний — тех, с кем больше всего убитый общался перед смертью.       Когда мы приехали к зданию, то у входа нас уже ждал Фредерик, Логан и Дэниель. Лиам сообщил, что приедет к самому началу заседания, так что мы впятером пошли внутрь, чтобы занять свои места в зале. В зале было немного людей, ведь заседание было закрытым, так что мы заняли места со стороны прокурора. Макс и его адвокат уже были на месте, и я должен признать, что я часто украдкой посматривал на него. Я будто бы пытался найти в этом серьезном, прямосидящем человеке того Макса, в которого влюбился. Будто бы я видел его в последний раз в жизни, и от осознания этого мне становилось лишь больнее. Когда я в очередной раз посмотрел на него, то Логан несильно пихнул меня в бок и шикнул: «Соберись, Чарльз». Я кивнул и отвел взгляд, глядя просто перед собой.       Вскоре к нам присоединился Лиам, и через пару минут нам объявили о начале судебного заседания. Судья занял свое место, прокурор зачитал суть обвинения, затем судья спросил признает ли обвиняемый свою вину и, получив отрицательный ответ, судья велел прокурору приступать к работе. Он стал предъявлять обвинения Максу по всем четырем убийствам, но помимо этого были обвинения в фальсификации документов, препятствии следствию и еще нескольким статьям. Да, списочек оказался весьма впечатлительным, а я все никак не мог до конца смириться с тем, что этот все и правда сотворил Макс.       Сегодня в зале не было свидетелей, поэтому после вводного слова прокурор приступил к допросу специалистов. В нашем случае — это был я, Эстебан, Логан, Лиам и Дэниэл. Нас и вызывали в таком порядке: детектив, судмедэксперт, эксперт по компьютерным вопросам, профайлер и психиатр. Когда прокурор назвал мое имя, то меня заметно передернуло, но я изо всех сил старался не смотреть на Макса и не подавать вида, что внутри я ужасно переживаю.       Я прошел к трибуне и произнес всем известную клятву, после чего занял место на трибуне. Мне было не по себе, но не из-за того, что я в зале суда, а из-за того, что я свидетельствую против человека, которого до сих пор не могу выкинуть не из головы, не из сердца. Я старался не смотреть в его сторону, а лишь фокусировал свой взгляд на том человеке, кто задает мне вопрос — прокурор, адвокат или судья. Но я чувствовал, что он не отрываясь смотрит на меня, и я уверен, что это заметил не только я один.       Прокурор задавал мне общие вопросы по делу, о ходе расследования, о моих взаимоотношениях с жертвами и, конечно, с убийцей. Я рассказывал обо всем, ведь я отлично помню все детали дела — в конце концов, именно я приводил его в порядок. И я не скрывал того, что находился в отношениях с Максом и наши отношения давно вышли за рамки сугубо профессиональных.       Но когда пришла очередь адвоката задавать свои вопросы, то мне становилось некомфортно во всех смыслах этого слова. Он задавал личные вопросы, которые едва ли касались дела, и в какой-то момент я даже удивился, что он не спросил про нашу с Максом интимную жизнь, ведь всё к тому и шло.       — Значит, это вы обнаружили нож на кухне у моего подзащитного?       — Верно.       — А что вы вообще делали у него дома в тот день?       — Мы с утра ездили на мероприятие в ресторан к нашему общему другу, после чего решили поехать к нему, чтобы провести время вместе.       — Вместе как друзья, или вместе как пара?       — А это имеет значение?       — Раз я спрашиваю, значит, имеет. Ответьте на вопрос.       — Как пара.       — И чем вы занимались у него дома?       — Протестую!       Пока прокурор и адвокат выясняли какое это имеет отношение к делу, я сидел и невольно посмотрел на Макса. Наши взгляды встретились, а по моему телу пробежалась толпа мурашек. Я снова увидел те голубые глаза цвета моря и прикусил губу изнутри. Кажется, я пришел в себя только когда услышал стук молотка судьи.       — Господин Леклер, вы в порядке?       — Да, да, конечно.       — Вы можете продолжать?       — Да.       Я кивнул, а адвокат продолжил вести свой допрос с пристрастием. Его предыдущий вопрос судья отклонил, но это не остановило его от вопросов про нашу с Максом личную жизнь. Конечно, от внимания адвоката не ушел тот факт, что свидетельница одного из преступлений ошибочно опознала меня как убийцу. Но когда я стал отрицать свою причастность, что подтверждалось в письменном виде в самом деле, он как-то саркастично усмехнулся и перешел к другим вопросам.       Он спрашивал про наши личные взаимоотношения, о наших профессиональных отношениях, о совместной работе и как наши чувства отражались на нашей работе. Но всеми своими вопросами он будто бы пытался выставить преступником меня, а не Макса.       — Во всех четырех убийствах мотивом послужила ревность.       — Протестую! Этот мотив был приписан лишь к трем убийствам.       — Протест принят. Продолжайте.       — Итак, в трех убийствах мотивом послужила ревность. Кто кого ревновал?       — Макс, то есть, ваш подзащитный, ревновал меня.       — Мой подзащитный во время допроса сказал о своем мотиве, цитирую: «Ревность. Я ревновал тебя. И убил я его из-за тебя. И для тебя». Что вы можете об этом сказать?       — Я не знаю как это комментировать.       — Он убил из-за вас и для вас. Как это понять?       — Макс…ваш подзащитный любил меня, а все те, кого он убил, были мне близки. Он не хотел меня ни с кем делить, поэтому и убирал, как он сказал «конкурентов».       — Но он сказал, что убивал для вас. Значит ли это, что вы его подталкивали к совершению преступления?       — Что? Нет конечно.       Прокурор запротестовал и снова начались споры, на этот раз об «оказании давления на свидетеля». Я вновь посмотрел на Макса и по его лицу я видел, что он сам не ожидал такого от своего адвоката. Он, конечно, давал мне понять, что он делал все это для меня, но никогда напрямую не обвинял меня в убийстве. Прокурор с адвокатом горячо спорили об обоснованности вопросов, и обвинение даже упрекнуло защиту в том, что он намеренно пытается перевести вину с Макса на меня, тем самым и ему смягчив наказание, и меня привлечь к ответственности по статье. Судья не стал долго выслушивать распри сторон и с ударом своего молотка приказал всем соблюдать порядок в зале суда. После он спросил есть ли еще вопросы ко мне у сторон, и как адвокат, так и прокурор ответили отрицательно. Судья сказал занять мне место в зале и после этого начался допрос Эстебана.       Прокурор задавал ему вопросы о его работе в деле, об экспертизах, о вероятности неточностей в отчетах и, конечно, о его отношениях с Максом. Эстебан отвечал четко и точно, как и полагается судмедэксперту, и его ответы вполне удовлетворили как прокурора, так и судью. О взаимоотношениях с Максом Эстебан ничего особо сказать не мог, так как общался с ним только по работе и не мог охарактеризовать его как человека, только как коллегу.       Адвокат старался подловить Окона на каких-то оговорках или формулировках, но у него этого не получалось — ответы Эсти были весьма короткими, а к таким очень трудно подкопаться, даже если очень захотеть.       Допрос Логана был таким же, как с Эстебаном — он отвечал коротко, но точно и ясно. Он ответил на все вопросы прокурора о гаджетах, взломах, экспертизах устройств как всех жертв, так и Макса. Рассказал про «одноразовые телефоны», способы, которыми с большой вероятностью пользовался Макс для отслеживания своих жертв, и еще всякие детали, которые в полной мере понимают лишь те, кто занимается компьютерными технологиями.       Когда адвокат задавал вопросы Сардженту, то он снова делал намеки на то, что он, как эксперт, наверняка видел всю переписку между мной и Максом. Он спрашивал, не было ли в наших переписках чего-то необычного, каких-нибудь странных просьб или намеков. Логан усмехнулся и сказал: «Ну, для меня странным было фантазировать о сексе, когда твоя пара живет в паре сотне метров от тебя». Я тут же смутился, а Макс, улыбаясь, закрыл глаза рукой. Мы часто с ним общались на «горячие» темы, не говоря уже о так называемом «виртуальном сексе», которым мы иногда баловались, но я никогда бы не подумал, что это всплывёт в суде в деле об убийстве. После этого вопроса адвокат закончил свой допрос, а судья вызвал следующего специалиста — Лиама.       И снова — прокурор задавал более профессиональные вопросы, которые напрямую относились к делу и следствию. Он спрашивал о психологическом портрете подозреваемого, насколько он совпал с Максом, какие еще особенности он заметил в Максе, его характере, его поведении и так далее. Лиам, в привычной для себя манере, спокойно рассказывал о том, насколько совпали характеристика Макса с теми, которые он приписывал убийце. Он рассказал об анализе, который ему удалось провести, какие он сделал личные заметки и прочее, так что во время допроса все его ответы были настолько исчерпывающими, что у прокурора в принципе к нему не было вопросов.       Когда же адвокат взялся за Лиама, то он снова спрашивал больше о личных делах, чем о профессиональных. Само собой, он не забыл спросить его о нашей «потасовке» в кабинете Лиама, когда я обвинил его, на что Лиам сказал, что не держит на меня зла и что он прекрасно понимал, что меня ввели в заблуждение, причем сделал это подзащитный. Мне даже показалось, что адвокат пытался приписать косвенную вину Лиаму, мол он и я вместе решили провоцировать Макса на совершение преступлений.       — Но если так и было, почему тогда я еще жив? Почему Макс не убил меня, как и любую другую из четырех жертв? Ведь, судя по этой логике, я тоже мог отнять у него Ча…господина Леклера.       — Возможно, вы были на очереди.       — Тогда очередь слишком затянулась, ведь возможностей у него было слишком много.       Адвокат все пытался подловить на мелочах Лиама, даже в какой-то момент стал намекать на его чувства ко мне, раз он так стремится мне помочь, но это показалось смешным даже судье, и он прервал его на полуслове. Когда же у него иссякли вопросы, а перевернуть суть происходящего у него не получилось, он закончил со своим опросом.       Последним к трибуне был вызван новый психиатр Макса — Дэниэл. Он с виду вообще не кажется серьезным человеком, но когда дело касается профессиональных аспектов — лучше него трудно найти. Прокурор задавал ему вопросы о психическом состоянии Макса, о его диагнозе — подтвержден ли он или нет, какие тесты проводились и как его диагностировали и все в таком духе. Дэниель рассказывал и нередко пользовался медицинскими терминами в своей речи, что вызывало недопонимание у окружающих.       Судья иногда просил его пояснить тот или иной термин, и он с легкостью пояснял так, что даже ребенок его бы понял. Так как Дэн совсем недавно занял место предыдущего психиатра Макса, то у прокурора к нему было не так много вопросов.       Вопросы адвоката в основном базировались на том, что можно ли считать Макса легко поддающимся влиянию, на он получил отрицательный ответ и довольно исчерпывающее пояснение от Дэна почему. Он попросил его охарактеризовать Макса с точки зрения судебной психиатрии, и Дэн повторил все то, что написал в его характеристики для полицейского отчета. Кроме того, Дэн добавил, что он более, чем уверен, что Макс совершенно вменяем и совершал преступления с холодным расчетом.       При упоминании адвокатом случая с Оскаром, Дэн просто ответил: «Это объяснимо, ведь у него ПРЛ. Он может проявлять импульсивность, но для этого его нужно спровоцировать, что и сделала вторая жертва».       Когда адвокат понял, что у него не получится выставить Макса невменяемым, то он снова вернулся к своей любимой цели — ко мне. Он спросил у Дэна про мой психотип и мог бы я подстрекать его на совершение такие преступлений. Психиатр сперва засмеялся, после чего извинился перед судом и спокойным голосом ответил, что этого точно быть не может. «Такое мог сделать лишь человек с эгоистическим, даже нарциссическим поведением, а господин Леклерк совершенно к таким не относится» — он уверенно произнес, после чего адвокат сказал, что вопросов больше нет и судья закончил допрос специалистов.       Впереди еще допрос свидетелей, исследование доказательств и прения, но судья перенес это все на понедельник. «Чтобы у вас было время хорошо подготовиться к предоставлению доказательств. Особенно, это касается сторону защиты» — сказал судья, после чего постучал своим молотком, объявил о дате и времени следующего слушания, и покинул зал.       Мы засобирались и направились к выходу, когда мимо нас проводили Макса. Он мимолетно взглянул на меня виноватым взглядом и как-то грустно улыбнулся, а у меня от этого кольнуло сердце. Может, он и правда чувствует свою вину? Или ему жаль, что его адвокат стал активно вмешивать в дело и меня? В любом случае, мне этого теперь не узнать.       Выйдя из здания суда, мы немного постояли у выхода, обсуждая само заседание и, в особенности, адвоката Макса. Логан похлопал меня по плечу, после чего произнес:       — Без обид, но, кажется, тебе стоит снова обратиться к Льюису.       — Да, этот адвокат прям нацелен на то, чтобы спихнуть хоть часть вины на тебя.       — У него просто нет шансов хоть на частичную победу в деле, поэтому он ищет лазейки.       — В любом случае, Чарльз, лучше проконсультируйся с Льюисом.       Я кивнул и пообещал обязательно связаться с ним и обсудить происходящее, причем в ближайшее время, ведь следующее заседание всего через два дня. Простояв за разговорами около получаса, я попросил Эсти подкинуть меня до дома, на что он согласился и вот уже меньше, чем через полчаса, я уже стоял в прихожей своего дома.       Я прошел в свою комнату и снял пиджак, а из его кармана выпал клочок бумаги. Сперва я подумал, что это какой-то чек или что-то в этом роде, но когда я его развернул, то увидел маленькое неаккуратное сердечко и слово «Прости» снизу. У меня тут же перехватило дыхание, а сердце болезненно сжалось. Это от Макса, я это точно знаю. Я сел на край кровати и, все еще глядя на этот клочок бумаги, сам не заметил, как по моим щекам потекли слезы. Хоть Макс и убийца, хоть я и пытался убедить себя в том, что не люблю его, хоть я и пытался быть холодным при нем, но я не могу отрицать очевидного — я любил его и все еще люблю.       Зная, что Юки еще какое-то время не будет дома, я лег на кровать и просто зарыдал. Я не плакал, я именно рыдал — мне было плохо как физически, так и морально. Сжимая в руках бумажку с этим сердечком, я просто в очередной раз дал волю своим эмоциям. Я снова вспоминал все хорошее, что между нами было, а голос разума повторял, что это больше никогда не повторится. От осознания этого мне становилось только хуже, и слезы лились с новой силой. Моё тело содрогалось от рыданий, а уголки глаз стало щипать от слёз. Мне стало физически холодно, хотя в доме было тепло. Я прижимал ладонь с бумажкой к своей груди, будто только она сейчас может меня согреть.       Мне трудно понять, сколько времени я так пролежал в постели, но когда я услышал, как захлопнулась входная дверь, я тут же спрятал бумажку в прикроватную тумбочку и ушел в свою ванную комнату. Я включил воду в душевой кабинке, чтобы если сосед заглянет ко мне, то понял, что я в душе.       Я уже перестал смотреть в свое отражение, ведь я и так прекрасно понимаю, как жалко выгляжу. Поэтому я просто снял с себя оставшуюся одежду и вошел в душевую кабинку. Может, теплые струи воды смогут хоть немного скрыть следы моего недавнего самобичевания, и я смогу выйти к Юки в более-менее приличном виде.       Через какое-то время я уже сидел за столом с Юки и рассказывал ему о сегодняшнем заседании, а он ярко реагировал на все выпады этого адвоката. Я заранее сказал, чтобы он сдерживался и не срывался на вопросах про Пьера, и он пообещал, что постарается этого не делать.       Мы поужинали, затем уже привычно посмотрели кино в гостиной, после чего разошлись каждый в свою комнату. Я лег в постель и взял телефон, с которого написал письмо Льюису на электронную почту. Уже было поздно, так что ответит он только завтра, поэтому я положил телефон на тумбочку, принял седативный препарат, привычно обнял подушку и, дождавшись действия таблетки, провалился в очередной беспокойный сон.