Запах ванили и сигаретный дым

«Я пытаюсь остаться с тобой, но глаза кричат обратное. Мы в ссоре не впервой, и моё тело ватное. Сражаться за успех, что превышает наши старания? Или мы лишь результат сгорания? Я знаю проложенный путь, но без тебя не уснуть, Когда летишь вдоль полос стараясь от себя улизнуть. Мы ставим ультиматумы с приходом зимы, Решая разойдутся ли наши пути.» — Да блять! — ругается Слем и устало трёт глаза, когда слышит очередной звонок на телефоне. Мужчина ощущает холод стопами и продолжая тереть глаза, читает имя своего подопечного и уже предвкушает неладное: — Да, Глеб. — Спрашивать разбудил ли я тебя глупо? — Серёжа сразу считывает в прокуренном голосе Глеба надрыв. — Да, но похуй уже. Что случилось? — Ты дома? — Да. А что? — Я возле тебя. Откроешь? Серёжа сразу просыпается от этой новости и быстрым шагом идёт к входной двери поправляя пояс халата. Он смотрит по камерам и действительно видит по ту сторону Викторова, сразу думая о самом плохом — накрыло, но открывая дверь он только читает боль в глазах друга. Глеб стоит молча, отведя глаза в сторону и покусывая нижнюю губу, в руках две сумки, а на лице смесь из отчаяния и вины. — Прости, что припёся, просто реально не знал куда податься, — говорит осипшим голосом парень. — Не говори хуйни, заходи, — Серёжа забирает одну из сумок ощущая их внушительный вес — как будто в ней куда больше вещей, чем рассчитывал вместить производитель. Глеб заходит, прикрывая за собой дверь, ощущая, что его ноги совсем ватные. — Чё произошло….Э, Глеб! — Викторов валится от общей усталости, скатывается вниз вдоль двери и роняет голову в руки, перепуганный Серёжа присаживается напротив, — Хуёво? Может Лизе позвонить? — Чтобы она мне третью сумку привезла? — Глеб горько усмехается и сжимает корни волос, ощущая боль от натяжение, но это лучше той боли, что разрывает рёбра. Слем переваривает информацию и приходит к выводу, что Викторову действительно плохо, но это не отхода, это то, что новой дозой не загасить, а когда осматривает две тяжёлые сумки и анализирует само присутствие музыканта здесь — всё понимает: — Она выгнала тебя? — Нет, точнее, да, но я сам ушел… Короче, это пиздец, Серёга, — Глеб трёт лицо, облокачивается затылком на деревянную дверь и убирая ладони смотрит на Серёжу, — Я сгондонился…прямо на её глазах, напиздел во всём, что обещал… — Что она сказала? — Что не хочет это продолжать, чтобы я оставил её, — Глеб разводит руками и жмурится, — А я не могу, понимаешь? Не хочу быть без неё, а рядом с ней не вывожу… — Если вы возьмёте перерыв, то хуй знает, что будет, Глеб, — поясняет Слем, зная, что «Давай поживём отдельно.», ничего хорошим не заканчивается. — Я попросил её подождать. — Охуенно… — устало тянет Слем и встаёт, наворачивая круги по прихожей — он не знает чем помочь, что предложить. Серёжа знал, что прочность отношений этой пары давно похожа на сурьму, чем на вольфрам — так же легко рассыпается при малейшей провокации. Только провокаций было куда больше, однако Глеб их игнорировал, а Лиза длительное время терпела. Серёжу вообще однажды посетила мысль о том, что хорошо, что пара не успела узаконить отношения, иначе ещё один неудачный брак отпечатался бы на них. Но и данную ситуацию назвать лучшим вариантом нельзя — неоднозначность отношений самый плохой расклад, ведь ни один, ни вторая, не знали, что делают. Лиза, которая, как ей казалось, всё решила прислушалась к последней просьбе Глеба и не знает, стоило ли ей это делать. — Подожди до окончания тура, — говорит Викторов, а Лиза не понимает смысл этой просьбы. Музыкант смотрит на ключи от квартиры, но их не берёт, вместо этого поднимает собранные девушкой сумки и заглядывает ей в глаза, читая непонимание. — Зачем ждать окончание тура? Ты хочешь жить в неопределенности? Для чего? Мы уже достаточно друг другу сделали за это время. — Не мы, а я, — перебивает её Глеб, — Хочешь называть вещи своими именами — называй. Да, я уёбок конченный, который сгондонился сразу после твоего «Да»… — Глеб… — Послушай, и я не вывожу находясь рядом с тобой, потому что не могу выразить словами ту хуйню, что мною движет. А видеть твои слёзы, причиной которых я являюсь — мне страшно, поэтому я ухожу каждый раз, потому что знаю, что сорвусь. Викторов выпаливает всё на одном дыхании и поджимает губы, глядя на девушку с отчаянием, замечая, как трясётся побледневшая полоска губ, а из её глаз вновь стекают слёзы. Определено это не то, что нужно было Лизе в этот момент, но парень впервые за долгий период открывает ей свою боль, а не топит в зависимости. Девушка прикрывает рот ладонью, судорожно в неё выдыхая, ощущая, как слёзы стекают в ладонь, из-за чего Лиза сразу их смахивает и режущая боль опаляет щёки. Глеб хочет подойти и обнять, но не решается, впиваясь зубами в нижнюю губу и гасит желание. Он набирает воздух и на придыхании говорит: — Я не остановлюсь, не сейчас, я знаю. А возвращаться в твою жизнь с бадуна и под чем-то, чтобы доводить тебя до истерики, я не хочу. В этот момент выражение лица девушки принимает вид шока и Лиза с прискорбием понимает, что агония рецидива не вытеснила воспоминания из его головы, как это было раньше, когда его сознание стиралось в ноль веществами. Глеб знал, что должен это сказать. Да, красоты это не сделает, а даже усугубит ситуацию, но это был не тот вариант, где ложь во благо сработает. — Да, я всё помню, — продолжал Глеб, — Всё, блять, до мелочи. Всё, что ты мне говорила. Лиза не заставляет его долго ждать, выдавая эмоции: — Глеб, ты настоящий эгоистичный говнюк! — кричит девушка. — Который любит тебя, — на эти слова Лиза не отвечает, но отворачивается — смотрит в сторону, как будто не хочет принимать эти слова на свой счет. Она давно не слышала искренности в этих словах и сама не способна это сказать сейчас, не для галочки. Она ощущает, как её решимость сдаёт позиции, как она готова сдаться своим эмоциям, поэтому решат скрыться за обидой: — Просто уходи, пожалуйста. Этот разговор бесполезен, — говорит Лиза и обнимает себя, пытаясь найти хоть какую-то защиту. Внутри всё трясет, хотя и внешне тоже, когда Лиза замечает тремор в пальцах рук и сжимает их в кулак, пытаясь сдержать. По её спине бегут мурашки, когда Глеб делает пару шагов к девушке, осматривая её, тем самым нарушая её зону комфорта, а та лишь сжимается сильнее, пытаясь спрятаться в мешковатом худи. — Ты обещаешь подождать? — вопрос Глеба Лизу удивляет и она издаёт смешок, отрицательно машет головой своим чувствам, которые уговаривают согласиться. Она всё ещё не понимает, почему с таким большим количеством минусов в её листе сравнений побеждает единственный плюс. Каким образом логика растворяется в чувствах и как что-то еле тлеющее заставляет изменить своё решение. Лиза поднимет глаза на Глеба и всматривается в его темные омуты, демонстрируя свой парадокс, где холод преобладает, но тепло еле-еле проясняется. Глеб вновь борется с желанием прикоснуться, понимая, что невозможность быть рядом, сейчас ни с чем не сравнима — это самая худшая пытка, но, увы, заслуженная. — При одном условии, — Глеб напрягается, его сердце пропускает удар, — Мы не контактируем. Считай это полной изоляцией друг от друга. — Нет, Лиз, это… — Правильно, — жёстко отвечает девушка, — Мы официально в отношениях, но считай это отдельным отпуском. В другой ситуации я бы не согласилась, но я обещала твоей маме приехать на Новый год. Глеб прекрасно понимает, что дело не в обещании его маме и этот предлог даже самой девушке не нравится, ведь она бы просто извинилась и сообщила о расставании, считая, что её ментальное состояние дороже, чем какие-то традиции. Лиза знала, что у предложения Глеба два исхода и она больше склонялась к отрицательному результату, но единственное, что её останавливало — понимание Глеба ситуации и признание слабости перед его нынешним состоянием. Он увеличивает расстояние не из-за избегающего типа привязанности, а от осознания своих действий и их последствий. Глеб хочет возразить, но принимает это условие, кивая в подтверждение. Он смотрит на Лизу, которая не спешит что-либо говорит, она вообще надеяться, что этот диалог закончиться на этом и одиночество, что последнее время стало её сожителем сейчас так и останется её единственным, ведь всегда бывает кто-то лишний и сейчас это Викторов, который задает вопрос с еле тлеющей надеждой: — Я могу тебя обнять? Последний раз этот вопрос был задан в студии, которая доказала в очередной раз, что эти двое не смогли противиться чувствам и признали любовь, от которой было страшно. В этот раз Глеб хочет получить подтверждение этому, как в последних написанных Лизой строчках, что он видел: «Идя вперёд и слыша осуждения, мы не забудем о горечи сражения. Мне твоих касаний вечно мало, на сердце вижу шрамы, но ни одного изъяна. Укутай меня бережно, как только могут твои руки, В погоне за мечтой ты истоптал уж все пороги, что привели по итогу же ко мне. Не бойся, твои поцелуи вечно останутся на мне.» Как жаль, что после этого большинство рифм Лизы имели другой смысл, из-за чего девушка даёт свой сухой ответ: — Нет. «Упиваться любовью первые полгода, Последующий месяц сомневаться в решении. Ещё месяца два жалеть о выборе долго, Чтобы целых три бояться твоего отражения. Тридцать дней любить монологи под вечер. Четыре недели забывать запах твоих сигарет. Чтобы через две узнать, что ты изувечен, А мне так легко за одну в твоих трипах сгореть. На день под номером семь тревога вдоль рёбер, Она, как пустота остаётся со мной на шестой. Как осознание, что мы не измены приходит на пятый, четвертый, А на третий ты решишь, что хочешь быть только со мной. На второй я не жду тебя — стало привычно, А ты, будто знаешь, труся в отрицание моим словам головой. Первый день я запомню на долго, он кажется вечным, Как и ты эти полгода, что провел не со мной. Ты просишь дать минуту на размышленья, Я не хочу давать и секунды, лучше сейчас отпусти. Ты говоришь, что любишь до изнеможения, Чем рискуешь до истерики меня довести. Ты просишь дать время, что уже убежало, Но ты клянёшься держать его в огрубевших руках. На щеках моих жгучих шрамов не мало, И предательский звон снова в ушах. Ты сдержал обещание — отпустить не намерен, А я совру, если скажу, что другого смогу полюбить. Ты говоришь, что справишься сам и в этом уверен, Дай повод сейчас не уйти и заветных слова три повторить.» — То есть в Москве и Питере вы будете выступать без Лизы? — спрашивает Слем, отпивая из чашки кофе и рефлекторно глядя на часы на дисплее телефона, который показывал 5.10 — Да, — отвечает Глеб и кусает губы на которых ощущает горьковатый привкус от напитка. Серёжа кивает, понимая какие изменения ему нужно будет внести, но решает оставить эту мысль до вечера, ведь его беспокоит более важный вопрос: — Ты знаешь, что с тобой происходит? — спрашивает Серёжа, наблюдая за выражением лица Глеба, который пытается погрузиться в своё состояние и дать ответ, но не может. — Мне просто хуёво, Серёг. Я херачу, чтобы отвлечься, но я не могу приехать к родне или остаться с Лизой, потому что я не могу просто ничего объяснить. Мама с батей может ещё и поймут, а Лиза… Я просто столько хуйни сделал за это время, я ничего никому не говорил, а она это глотала: каждый мой алкопсихоз, депресняк, мой приступ бессонницы, и среди этого всего я говорю ей «Прости, но надо подождать.». Чего, блять? Когда я разъебу менталку окончательно? Меня хуевертит, когда не кроет. Это пиздец какой-то. Диалог больше стал похож на монолог, где Глеб пытался найти ответ у самого себя, у того, кто начал все это, у того, кто позволил себе это. — Знаешь, у меня реально складывается впечатление, что в отражении это не я, а гондон, которого я презираю, но это на столько настоящая версия меня, что я нынешний это просто прототип, — продолжает Глеб, когда видит своё искаженное отражение в выкладной мозаике напротив себя. — Может просто эта версия слишком часто выходила в свет, что ты забыл уже какой на самом деле? — Серёжа выдыхает табачный дым, говоря эти слова легко, как будто это обыденно и Викторов иронично улыбается, вспоминая слова Лизы: «Ответь на вопрос, там ты был счастлив?» И сейчас он может дать ответ. «Нет, там не был счастлив ни я, ни моё отражение.» — Она это всё видит и молчит, — продолжает Глею, — Точнее уже молчит. Заебал её и заебался сам. Она концерты со мной смотрит, понимаешь? — Понимаю, — отвечает Серёжа и внимательно смотрит на Викторова, на лице которого читает немой вопрос, — Как-то после концерта она сказала: «Мне иногда кажется, что настоящий Глеб только на сцене, и я жалею, что этот концерт длится не более двух часов.» — Она тебе ещё что-то говорила? — Глеб поджигает сигарету, продолжая внимательно смотреть на продюсера, который вскидывает брови и тушит бычок в фарфоровую пепельницу с изысканными росписями, собственно, которую подарила Лиза после возвращения из Таиланда. — Что она может мне сказать? Сам знаешь, что молчит до талого. — Когда она говорила мне, я не слушал, — с горечью говорит Глеб, а голос становится ниже, когда табачный дым покидает лёгкие. — Ты вариант расставания вообще не рассматриваешь? — этот вопрос сразу заставляет Глеба измениться в выражении лица, что стимулирует Сережу пояснить, — Нет, пойми, я всегда за вас и я всем твержу, что охуеннее пары, чем вы я не знаю. Но усугубить в данной ситуации на много проще, чем выйти в плюс. Мужик, вам работать ещё вместе, ну или кто-то из вас съебёт от убитой менталки. — Я тебя не отпущу, — говорит с придыханием Викторов, а Лиза прижимается к его груди. — Не отпускай, — тихо отвечает девушка и трëтся носом о грудь парня через толстовку, ощущая тепло на лопатках от его горячих ладоней. Это он ей сказал больше года назад и держит своё слово, только сейчас уже всё изменилось — теперь Лиза умоляет об обратном, а Серёжа еще так аргументированно добивает его. Викторов соврёт, если скажет, что не замечал, как девушка пытается избегать его прикосновений, как её коробит и она увеличивает расстояние, дабы не контактировать. Он видел это раньше — в других, которым делал больно. Но тогда всё казалось иначе — обыденным для того периода времени, ведь «Мне похуй, если уйдешь, мне похуй, это любовь», — так думал музыкант, не зная, что настоящую любовь он испытыет только сейчас. Поэтому сопоставляя себя прошлого и себя нынешнего, ему становится тошно от осознания, что он допустил подобное с Лизой. А её то и обвинить нет в чём, если тех можно было в такой же созависимости, которая заставляла включать манипуляции, закатывать истерики и бить пощёчину за каждое не верное слово, то здесь кроме единичной истерики ему больше и вспомнить нечего. Он помнит лишь её карие глаза, что всё реже смотрели на него, губы, которые он всё реже целовал, тонкие пальцы рук, которые давно не перебирали его кудри, её звонкий голос, который сейчас чаще отдавал хрипотцой и холодом. Вот в один момент она замолчала больно подозрительно, но и это не смутило Викторова. «Мы понимаем апогей происходящего, когда становится совсем поздно. Постоянная боль даже самого любящего заставит уйти.» Это было крайнее, что ему сказала Лиза перед тем, как Глеб услышал ее тихое: «Отпусти меня…». Это уже и намёком не назвать, Лиза уже ткнула его носом в своё решение, а что сделал он? И так очевидно. — Она согласилась подождать до окончания тура, у меня есть время, — говорит Глеб, как заключение, поспешно потушив сигарету и подпирая подбородок кулаком. — Нет, Глеб, у тебя его нет, — Слем заглядывает Викторову в глаза, — Твой мозг будет работать на концерты, алко, сон, дай бог, дорогу до следующего города и вновь на концерты, и так по кругу, — Сережа жестикулирует, показывая круг: — И вот среди этой хуйни ты хочешь найти выход? Это, пиздец, тяжело. — Я знаю на что ты намекаешь, но ей я это не предложу, — Викторов откидывается на спинку стула и всматривается в столешницу, в витиеватых узорах которой пытается спрятать свои мысли, которые его уже посещали — Лиза должна поехать с ним в тур. Нет, этого нельзя допустить. — Почему? — Я справлюсь сам. — Не пизди. — Серёг, — Глеб уже повышает голос, заставляя продюсера замолчать, а сам отдёргивает себя и трёт глаза продолжая, — Ты её не видел. Это не то, что было в 2023, не когда я был в рехабе. Это… Короче, нет, я сам справлюсь, я ей обещал. Викторов облокачивается локтями на стол и закрывает лицо руками, давя большими пальцами на виски — он понимает, что его молчание — следствие молчания Лизы, это как игра, из которой никто не вышел победителем, только депрессия — которая пожирала Глеба. «Не надо меня спасать, мне жалко твои глаза, я знаю всё это сам. Я лучше сожгу дотла, чтобы переписать историю наших ран Я этих недосказанных триггеров не боюсь, давно все они прожиты в дневнике наших чувств. Не надо меня спасать, я сделаю это сам, ведь я тебе обещал.»