Кошмарного Хэллоуина!

Свинцовые тучи объяли одинокий город, отправив в мир искушения и холодного огня.  Подвал, заброшенный и убитый временем, утопал в чернильном мраке улиц и хранил в облупившихся стенах следы некогда бурной жизни. Сырой бетон, изношенный и треснувший, был покрыт налетом плесени, а потолок низко нависал, создавая чувство сдавленности. Тусклый свет едва пробивался сквозь грязные окна, проникая страшную обитель, где каждый угол, мгновение и даже время пропитаны тошнотворными запахами, которые трудно забыть. Стойкий аромат крови и живой плоти сливался в единый звуковой фон, заставляющий сердце замирать от страха. Трупы и изодранные туши покорно лежали в морозильной камере, уставившись в потолок стеклянными глазами. Они были закутаны в тени, не оставляя следов, словно сами по себе стремились к нирване, став частью подземного мира...  Очередной замах топором, и с покрытых растёртой персиковой помадой губ срывается последний вздох. Кроткий и тихий. Парень деланно рассматривает отрубленную голову, схватившись за скомканные, похожие на сухую солому волосы, хмурится и отбрасывает её в сторону. Внутри разгорался приятный и обжигающий огонь тепла радости и неутолимого желания.  Кожа без особых трудностей слетает с мяса, словно расплавленный сыр. Густая кровь тёмно-алого цвета неприятно прилипает к перчаткам. Дейвисон поднимает отрубленную руку, подносит к лицу и чересчур внимательно, проходясь голодным взглядом чуть ли не по каждому мёртвому мышцу, рассматривает, изучает с видом безумного учёного. — Идеально. В прочем, как и всегда, малышка Дженна, — парень расплывается в улыбке, чей оскал блестит в тусклом свету, отрезает кусок мяса, откидывая после ненужную часть в сторону, и через плечо кидает быстрый взгляд на голову. Обычная, ничем не примечательная и столь жалкая, старающаяся изо всех сил выглядеть лучше, чем есть на самом деле. С фальшивыми горящими глазами, где искры давно потухли, словно светлячки, и превратились в ничего не значащую пыль, готовностью помочь и взамен получить лишь нож в истерзанную спину, открытой душой и сердцем, в котором нет места, кроме собственной неуверенности и вечных страхов, сжирающих всё живое изнутри… — Ты мне должна была сказать спасибо, подруга, за то, что я убил тебя. Так в действительности стало лучше… и для тебя, и для остальных. Ло достаёт из верхнего ящика бутылку полусухого алого вина, ставит рядом с подготовленной тарелкой, где лежат аккуратно свёрнутые ошмётки мяса с засохшей кровью на поджаренной человеческой коже, забирает отрезанную плоть со стола, включает недавно купленный гриль, ставит на слабый огонь и без промедлений кидает её. Придавливает для пущего эффекта, но после тяжело вздыхает, разворачивается к широкому дивану и устало падает на него, запрокинув голову назад. Он устал. До яростного ужаса, от которого коленки бешено трясутся, а слабое сердце ходит ходуном. Скука, как тихий и невидимый враг, медленно, но неотвратимо проникает в потрёпанную временем и людьми душу, заполняя каждый уголок тупым однообразием. Мягко, почти что невесомо касается сознания, словно лёгкий налет пыли на книжной полке, и затягивает в тугие оковы, мешая сдвинуться с места. Минуты перерастают в долгие часы, а часы — в бесполезные целые дни, где монотонные звуки повседневности сливаются в зловещую симфонию безысходности. Ощущение безразличия с каждым моментом становится тяжелее, невыносимее… Пространство вокруг сжимается, а воздух становится вязким, напоминая о тоске и забытой неудовлетворенности, что обожгла сердце, оставив до сих пор кровоточащий след. Безмятежная и приевшееся тоска, подобная блуждающей по пятам тени, вдруг ощетинивается, превращаясь в ярость, глядя на мир сквозь призму тускло-голубых глаз. Сердце начинает биться быстрее, мысли остры, как ножи, готовы разорвать всё на пути, не думая о последствиях. Внутренняя буря, разгул эмоций и недовольства вырывается наружу: парень подбирает с рядом стоящего стола пустую бутылку шампанского и со всей возможной силой кидает в стену. Осколки разлетаются в разные стороны, задевая снующиеся туда-сюда души чужих. Дейвисон поднимается с дивана, подходит к грилю, бегло выключает, достаёт чуть не подгоревшую плоть, интенсивно кидает её на скукожившееся мясо и упирается ладонями в потрёпанную, с ясными шрамами на каждом углу столешницу, пока внезапно нахлынувшие эмоции, забытие чувства и больные воспоминания окатили его с ног до головы ледяной, подобно айсбергу, водой, стараясь привести в порядок… Его трясло от ярости и любви, адскую смесь которых смог подарить один единственный человек, сумевший пробраться настолько глубоко, что сам погряз в объятиях бездны… — Уверен, тебе понравится мой подарок, любимый. Я ведь старался, делал очень долго всё… для тебя. Парень срывается на тихий хохот, что со временем перерос в громкий, заливистый смех безумца, сумевшего до мерцающих звёзд в глазах полюбить… Как всё могло стать настолько глупым и смешным?

***

Парень, стянув наушники на шею, изредка кидает косые взгляды на сидящего за соседней партой Ло. Растрёпанного, с мешками под глазами, но такого счастливого. Дилан мог прожигать его глазами часами, вырисовывая жгучие узоры, но не может себе этого позволить. Никто не должен заметить, что ему интересен этот парень. «Кто я, а кто он…»  В новом учебном году они оказались у одного преподавателя для разных потоков, на чьей лекции засыпал каждый второй. Дилан — потому что хотя и считается замкнутым в себе социопатом с повышенной агрессией, неукротимой и сносящей всех с ног, но самым умным в школе. Лололошка — потому что… захотел. Просто так, без повода и ясной на то причины.  И теперь раз в неделю они будут сидеть рядом, и Ди чувствует, как ее неудержимо тянет к нему.  «Это неправильно…» Он всегда один. Везде и всюду, не взирая на обстоятельства и людей. В целом людей… Изолированный от общества, он навсегда обрёк себя на одиночества, ведь так гораздо… спокойнее. Нет лишней суматохи. Нет тех, кто постоянно трахает и без того загруженную голову. Лишь покой, ноутбук и собственный ворох мыслей. Навязчивых и столь глубоких, словно дно океана в небытие. Вязкое, тягучее и грязное, прилипающее к коже…  — Долго рассматривать будешь?  Никакой реакции. Фантазия распустилась дивным цветком, перекрывая рассудок. Дилан хочет — до безумия, искр в тусклых глазах и пелены перед глазами, — приблизится, схватить за воротник и вместо невыносимой лекции уложить на учительский стол. Медленно снять одежду, изучить досконально, до мельчайших деталей закрытое тело, попробовать на вкус…  — Дилан, может перестанешь так откровенно пялиться, а? — Наконец вырывает из фантазий, столь необычных и горячих, голос Ло, который делано поправил кудрявые волосы, упёрся щекой на кулак и с нарастающем интересом стал рассматривать в ответ.  — Иди нахуй, — отвечает чересчур резко парень рассерженно. Он ненавидит себя за то, что хочет коснуться его. За то, что думает, каковы на вкус его губы и умеет ли он целоваться. За то, что хочет узнать о нём больше.  «Намного… чёрт возьми, намного больше!»  Он опускает глаза, хотя хочется улыбаться так, чтобы болели губы…  Пара заканчивается, гул уставших и раздражённых студентов вместе с преподавателем сначала больно бьёт по ушам, но потом теряется в длинных коридорах. Только Ло и Дилан выходят последними: один мешкает, ища что-то в своей сумке, а другой нарочно задерживается, только зачем — сам не понимает. Они вместе подходят к двери, чтобы выйти из залитой удивительно ясным для ноябрьского дня солнцем аудитории. Сердце отчего-то колотится как ненормальное. Вдруг Дейвисон медленно оборачивается, невзначай касается холодной, словно чистый хрустальный лёд, и внимательно смотрит. — Я что-то сделал не так? — Спрашивает он тихо. Дилан сжимает ручку двери, судорожно выдыхает и поднимает голову, через силу смотря в голубые глаза. Наивные и живые, искрящиеся от любой мелочи, они напоминали бездонную яму, в которой парень тонул из раза в раз.  — Я тебя ненавижу, — шепчет наконец Уолер, делая шаг вперёд, роняя сумку и прижимаясь к Ло, не в силах понять ни свое тело, ни свой затуманенный разум. А после вдруг первым целует: жадно, с напором и почти отчаянием. А он, ошарашенный и до смешного сбитый с толку, отвечает — неумело, но ласково, бережно гладя по волосам и разрешая до боли впиваться пальцами в его плечи…  Внезапно в помещении гаснет свет. Разбитые лампы падают на трескающийся, словно хрупкая ваза, пол, уши заложило от адского звона вперемежку с отголосками миллиона яростных криков. Перед глазами стали мелькать искры чужой Вселенной, а вместо сердца в груди забилась испуганная и потерянная звезда… Земля под ногами задрожала, трещины разрослись до немыслимых размеров. Парни вцепились в друг друга и быстрыми шагами пошли вдоль стены, желая скрыться в дальней части аудитории. Воздух пропитался спёртым  ароматом винограда и спирта, от которых тошнило, голова кружилась, а глаза невольно закрывались. Подняв голову, Дилан встретился с кошмаром: тени ползали по стенам, как клопы, выжидали подходящего момента, чтобы наброситься и истерзать, разорвать душу и плоть. Вдруг парень спотыкается, выпуская из рук чужую, и весь чернильный мрак с горящими алыми глазами кинулись к нему, облепляя со всех сторон, точно прозрачные пираньи. Уолер не отбивался — знал, что невозможно, и лишь закрыл голову с лицом руками.  — Дилан!  Душераздирающий крик теряется в пучине страха. Поглощающего и тянущего на самое дно пропасти, которую Уолер сам выкопал для них, поставив на отношениях жирный кровоточащий крест.  Тьма стала другом. Вечным и верным. Пугающим и столь манящим одновременно, в котором хотелось скрыться от внешнего мира и забыть того, кто оставил жгучие шрамы вперемежку с сладкими поцелуями на бледной коже…  

***

Он распахивает глаза и чересчур резко — аж до хруста костей — поднимается с кровати, рвано и жадно глотая воздух ртом. Перед покрытыми мокрой пеленой глазами до сих пор горят кроваво-алым дьявольским огнём чужие, кожа превратилась в живой пергамент, пот градом скатывался по содрогающемуся телу. Дикий ужас током пробил его, ударил в лёгкие, пронзил бешено бьющееся сердце насквозь и сжав тисками виски.  «Да блять…»  Согнувшись в три погибели, Дилан вцепился руками в плечи и закусил до крови нижнюю губу. Невыносимо больно и тошно настолько, что желчь неприятно скапливается на кончике языка. Словно пламя, боль судорогой прошлась по всему телу и осела в глубине души, со времени утихая и оставляя неприятный осадок. Выдохнув, Уолер поднимает голову, которая продолжала неистово гудеть, точно паровоз, оглядывает комнату с борющимися меж собой лучами ноябрьского солнца и миллионами сумеречных теней, закрывает глаза и падает обратно на подушки. Видеть сны — сущий ад. Из раза в раз терпеть то, что было… в прошлом. Детские ошибки, воспоминания, вызывающие больной трепет в груди, горящие от радости и слепой любви глаза, отражающие в себе отдельный мир с открытым небом над головой, голубыми полями с бесчисленным количеством нежных и душистых цветов… «Синий — твой символ смерти.» Внезапный и чересчур суровый, точно сама смерть, голос разума ударил по груди. Дилан резко поднимается, откашливается и, снова судорожно, будто бы в бреду, оглядевшись, свешивает ватные ноги на пол. Еле как поднимается, включает лампу, что в короткий миг осветила мелкую часть тусклым грязно-жёлтым светом, накидывает на плечи свободную футболку и собирается выйти на кухню, как замечает на рабочем столе бутылку, тарелку с небольшим кусочком пирога и сложенный вдвое листок бумаги. Парень медленно протирает глаза, снова смотрит на внезапный подарок и недоверчиво подходит ближе, забирая лист и дрожащими пальцами разворачивая его, изредка поглядывая на полусухое игристое алое, словно сама кровь, вино с блестящей этикеткой: «Кошмарных снов, любимый»  И всё вокруг меркнет. Лишь тихий шёпот, растекающийся по телу, словно мёд, заставляет откусить от сухого пирога кусок и запить лёгким алкоголем, позабыв обо всём на целом свете и окунувшись в сладостный мир, что объят безграничным полем из вечно цветущих синих цветов…