Кошмарного Хэллоуина!

«Интересно, каково это: сгореть заживо?»  Сообщение в никуда.  Вопрос без ответа. И он без своего света. Одинокий и потерянный среди кукурузного лабиринта. С золотистыми стеблями, сожжёнными под напором закатного солнца. Такими же, как его сердце, чей пепел развеялся в пять лет назад.  В день смерти их любви.  Он шагал по шоссе, омываемый лёгким и игривым ветерком, который приносил с собой остатки летнего тепла, несмотря на холодное объятие ночи, где тусклые звёзды скрываются за свинцовыми облаками. В глубине его души, словно бескрайнее пространство, царила пустота, где некогда резонировали мечты и надежды. Она напоминала запустевший зал, стены которого покрыты пылью забытых воспоминаний, а эхо смеха давно растворилось в воздухе. Каждый день, просыпаясь, он ощущал, как череда серых будней безжалостно затягивает его в мрачные объятия. Сердце, когда-то полное жизнью и трепетной любовью, стало простым эхо, бьющимся о стены одиночества.  Он искал смысл в безразличии окружающего мира, но находил лишь отражение своей досады в стеклянных витринах и собственных глазах. Больное осознание, что жизнь проходит, а он остается в тени, стало невыносимым. Ледяная и непроглядная бездна обнимала его, навязчиво заставляла думать, здраво осознавать, что теперь его душа, избитая и потерянная, останется навсегда заблудшей в лабиринте безрадостных дней, где свет все чаще меркнет, а надежда уходит в небытие…  Вдруг взгляд тёмно-синих глаз перешёл от пыльного асфальта к бескрайним полям, растянувшимся до самого горизонта. Там, где прежде колосились пшеница и рожь, теперь царила безмолвная тишина и брешь, обрамленная густым коричневым дымом, где некогда всё живое обратилось в память. Рядом — торчащие из земли чёрные стебли, точки в виде пеньков и сизый туман. Гладкие ветви, некогда искры чересчур сладких и нежных плодов, теперь угасли, как мечты, поглощенные огнём. Каждый шаг приближал его к этому грозному зрелищу, где слух уловил бы едва различимый шёпот земли — жалобный и щемящий. Молящий о пощаде и благословении небес…  Мир замер в больном ожидании ответа, на который они никогда не найдут желанного ответа. Ветер вдруг зашептал ему на ухо что-то неразборчивое, унося с собой последние обрывки солнечного света, и стал подгонять вперёд. Всё ближе и ближе к искажённому тенью сожжённому лесу с персиками.  Почва напоминала вязкую, чернильную, словно безграничный космос, смолу и  излучала запах тлена и копоти, от которых скручивало низ живота вместе с органами в тугой узел, а к горлу подступал ком. Беспокойное, но в то же время давно мёртвое сердце сжалось от понимания собственных, необдуманных и желанных, действий. Каждый стебель, каждая трещина в земле кричали об их прошлом — о весёлых днях, когда яркие персики собирались в корзины, а жизнь казалась безоблачной, об его беззаботной и искренней улыбке; о тихих разговорах, когда они сбегали из дома и лёжа в полях пшеницы с кукурузой вглядывались в силуэты звёзд…  Но сейчас всё изменилось, превратилось в сплошную пустошь, нарушаемую лишь треском веток под его ногами и едва слышным пением сверчков.  Парень продолжал двигаться вперёд, шаг за шагом, куда-то вглубь неизвестности, что некогда была раем. Остановившись, он наконец огляделся по сторонам, последний раз взглянув вдаль, в сторону к шоссе, сглотнул вставший поперёк горла и мешающий дышать ком солёных слёз, опустился на колени, запустил пальцы в слишком сухую почву, перебрал с минуту её в ладонях, судорожно выдохнул и под совиный гул лёг на землю, смотря на бесчисленные и столь далёкие от него звёзды и вспоминая по-настоящему счастливую улыбку того, кто заменил солнце и луну, подарил вырванное из груди кровоточащее сердце и искреннюю заботу, показал целый мир и жизнь по ту сторону одиночества… Кто научил слабости и любви. 

***

Лунный свет, проникая сквозь облака, мягко освещал искрящиеся остатки когда-то живой радости. Гигантские колеса обозрения, теперь молчаливые гиганты, стояли среди металлических конструкций, оплетенных виноградной лозой. Повсюду лежали остатки прежней жизни: обрывки флажков, поблекшие постеры, обещавшие счастье и неподдельное веселье. Парень осторожно пробирался меж уложенных досок, резко контрастирующих с мягким покрывалом травы. Ветер бессвязным и надоедливым шумом звенел в ушах, а старые аттракционы, будто живые, тихо подвывали ему в ответ, поддакивали. Он сделал шаг к карусели, где некогда пёстрая краска облезла, оголила старую ржавчину и стёрла улыбки. Затянувшаяся тишина нарушалась только шагами и шёпотом воспоминаний о счастье, утраченном среди полупустых рядов палаток. Силуэты фонарей, с моргающим и тусклым грязно-жёлтым светом, напоминали потерявшихся в небытие призраков, что выбрались прогуляться по странной сказке втайне от всех. Парень минует окончательно сломанный «Вальс», — отломанные куски до невозможности ржавого металла, брошенные в разнобой «ракушки» с прогрызенными насквозь сиденьями, платформа, что теперь напоминала брошенную и разобранную детскую кухню, — пугали до слепого ужаса, когда тело насквозь парализовано, а перед глазами ничего, кроме столь жуткой разрухи, — проходит вдоль дорожки и, бегло оглядевшись по сторонам, поднимает голову вверх. Под звёздным небом, осыпанным искрящимися огнями, он невольно чувствовал себя единственным свидетелем забытых мгновений. Огромные теневые силуэты шатров и палаток при каждом случайном взгляде на них напоминали о былом веселье, когда смех и звон монет сливались в единый хоровод радости. Теперь же лишь ветер, шепчащий неразборчиво свои тайны, пробегал среди опустошённых ларьков, где когда-то продавались сладости и игрушки. Луна, словно глаз божества, наблюдала за ним, его шагами и открытыми нараспашку мыслями, освещая тропу, усеянную ржавыми метками времени. Парень сглатывает горькую слюну, разворачивается и не успевает сделать и шага вперёд, как замечает старую игровую площадку с потрёпанными мягкими игрушками, безмолвно упрятавшими в себе щемящую в груди тоску ушедших дней. Помешкавшись на месте с минуту-другую, он подходит ближе с осторожностью и едва контролируемым желанием стать ближе, обнимает ностальгию призрачными объятиями, что пускали по телу мгновенный, парализующий холод, и на один кроткий миг — недосягаемый и слишком быстрый, — он слышит, как всюду раздаются давние голоса, которые ждут своего часа, дабы вновь наполнить сизую пустоту смехом и радостью… «Я скучаю…» И он уходит прочь, убирает руки в карманы и шагает снова в неизвестность. Время затерялось в безмолвии, листья, пожухшие от старости, шепчут о забытой весне, и заносчивый ветер, как путник, сквозь ветви проносит призраков надоедливых, слишком назойливых воспоминаний. Одинокие скамейки, на которых не сидел никто давно, напоминают о потерянных моментах, что затерялись в бесконечной Вселенной. В воздухе витала тяжесть, насыщенная запахом гнили и разложения, а одиночество вжалось в него с новой силой, хватаясь за каждую клетку тела целиком и полностью ледяными руками тщетной надежды. Каждый шаг отзывается эхом тоски, и душу терзает обуза несбывшегося. Он пытается найти утешение в лунном свете, пробивающемся сквозь тонкие ветви и ржавые аттракционы, но лишь видит отголоски их прошлого… Каждый шорох листвы становится напоминанием о том, кто ушёл; кто больше не вернётся никогда. Истерзанная временем и однообразными днями душа, закованная в кандалы переживаний, жаждет света, но находит только глухое молчание. Вместо того чтобы бежать вперёд, кричать, срывая голос, или противиться судьбе, он просто плыл в глубоком океане безмолвного страдания, теряя себя в бездне внутренних бурь, что всякий раз поднимали его, прежде чем снова утянуть на дно и снова заключить в объятия родного одиночества… Бездумно шагая вперёд, парень наткнулся на комнату кривых зеркал. Пыльная, сдвинутая чуть в сторону, словно кто-то старался убрать её с места, и забытая. Сумрачный свет пробивался сквозь трещины стеклянных фасадов, бросая искажённые теневые силуэты на изрытую половицу, пока внутри танцевали его отражения, превращая реальность в калейдоскоп серых красок и сюрреализма. Каждое зеркало, покрытое пылью, хранило в себе шёпот забытого; здесь отражаются не только лица, но и старая память, потерянные мечты и погрязшие во тьме чувства… Стены, уставшие от логики и порядка, изгибаются в причудливые формы, словно желая изгнать норму. Каждое движение приводит к неожиданным результатам — знакомое лицо вдруг приобретает гротескные черты, а деформированные фигуры вызывают смутную, размытую ностальгии. Эхо смеха и шагов давно ушедших людей раскатывается в пустых углах, словно призывая к жизни застывшую неподвижность. Сквозь полчищу времени можно услышать глухие звуки шорохов, странное дыхание, тянущееся из далека, будто бы сама комната, охваченная забвением, жаждет быть услышанной, хочет рассказать свою историю, жалкую и ничего не значащую в столь огромном, необъятном мире иллюзий. Он проходит чуть вперёд, осторожно открывает чёрно-алую штору и в момент теряется среди своего отражения и бесчисленных зеркал. Кривых, искажённый во тьме, грязных и пустых. Они поглощали его, давили и сдирали кожу с мясом, оставляя лишь бесформенную оболочку с сухой кровью. Но он не кричал, не сопротивлялся… просто молчал и отдавался теням их прошлого. Вдруг перед глазами, поднятыми насильно вверх, из искр пламени зарождается свет. Едва уловимый и тусклый, далёкий и бесконечный. Родной до ужаса и чужой до невозможности… Он плескался в пучине тьмы, игрался с маленькими звёздами и дразнился, вынуждал противится оковам, теням и неизвестности. Сверкающие, словно закатное солнце, искры окутали скованное тело, заключили в нежны, еле ощутимые и столь желанные объятия, шептали что-то неразборчивое и просили, просили, просили о невозможном. «Я не могу, не могу…» Чувствуя, как горло начинает саднить, а грудь с висками сдавливают раскалённые тиски, парень встречается с размытым силуэтом своего счастья; своей любви и красоты; своего нестерпимого желания… Он здесь. Совсем рядом, в паре сантиметров от него. Улыбчивый и нежный, искрящийся миллионами звёзд, искренний и чересчур добрый, забытый всеми… в момент превращается в пепел. Сизый и горький, утонувший в мёртвом океане тупой тоски и гложущей боли. Он пробирается под одежду, в мокрые от слёз глаза, нос и глотку, оставляет жгучие ожоги по всему телу. Заставляет почувствовать то, что он испытывал в тот день, что стал обычным спустя недолгое время. Стал забытым, обыденным и ничем не примечательным… Это твоя вина! Крик, нестерпимый и слишком громкий, пронзает насквозь, словно молния в яростный ливень, оставляет свет, что медленно, но верно снова теряется во мраке, позади, пока разбитое однажды сердце собирается воедино и умирает вновь, а душераздирающий и беззвучный плач застревает костью поперёк горла и навсегда утопает в собственной тьме. Из пустых глаз беспрерывно льются солёные слёзы. Парень молит о пощаде, которую не заслужил, и вспоминает небесно-голубые, по-детски наивные и родные глаза, умирая в их прошлом так же, как и умерла однажды и их любовь. Он — его тьма.  Въевшийся под кожу осколок, что оставил внушительный шрам и повлёк за собой медленную гибель. Он — его солнце. Сверкающий так ярко, что режет глаза, и направляющий на тот путь, по которому они обязаны пройти только вдвоём, позабыв обо всём на свете. Даже о своих чувствах и желаниях. Лишь бы быть вместе до самой смерти…