Кошмарного Хэллоуина!

Ещё никогда в его истории конец не был столь близок… Обширное и некогда расцветающее жизнью поле сожжено дотла. Леденящий душу озноб пробирался под кожу, цеплялся за мясо и прыскал ядом в вены, в которых бешено бегала наэлектризованная кровь. Череда скалистых валунов и обугленных деревьев служили жалким, призрачным укрытием для миллионов взбудораженных, полностью потерявших контроль монстров, чьи искажённые тела собрали в себе дыхание животной ярости. Их глаза, сверкающие как угли, сканировали, изучали и досконально следили за каждым уголоком, ожидая своей жертвы в мрачной и удушающей тишине, которую разрывает лишь звук истошных воплей. Он шагал вперёд, уверенно, не колеблясь, снимая чудом выжившую траву под подошвами увесистых берцев, и отдавал одну за другой команды, сопровождаемые несдержанными ругательствами. Он снова зарывается в зловонную пелену, изредка теряясь в сизом, ядовитом тумане. Каждый шаг приносит новость, больно стреляющую в ухе, каждый выстрел — зыбкую надежду, напоминающую жалкую песчинку в бесконечном океане обугленного песка и неминуемой смерти. Панический страх сливается с каменной решимостью, а протянутая рука может стать спасением или потерей… Каждое воспоминание о нём порождает слабость. Парень перепрыгивает через поваленное за жалкую секунду дерево, отдаёт команду в микрофон, встроенный в шлеме, сжимает до щемящей боли автомат и стреляет без доли сомнения, стоит только заприметить рядом тех, кто напоминают его проклятие. С каждым ударом, выстрелом, криком и кротким «босс!» внутри разрастается бесконечная пустота, а с свинцового неба опадает пепел потерянных легко, но тяжело забываемых дней мимолётного счастья. Лазурно-голубые глаза, смешиваясь с чужими, не менее родными и удивительно очаровательными карими, сверкали в закатном солнце, что окрашивало чистое небо в оранжево-алые с резкими переливами в сумрачный, тёмно-синий оттенки. Звонкий, с еле слышной хрипотцой смех терялся среди бесконечных стволов деревьев и тонких стеблей высокой, медленно умирающей в незаметном огне травы. Они звали его вперёд, он повиновался и зазывал дальше, в самую глубь неизвестности. На край обрыва, где они смогут обрести крылья, кроме него… Вдруг парень спотыкается и едва удерживает равновесие. Охотники, подобно одиноким волкам, мелькают перед затуманенными глазами, движутся в разнобой, но держаться рядом. Они чувствуются как единое целое, обмениваясь взглядами и многозначительными жестами, планируя свою атаку. Каждое сердце стучит в ритме ожидания. Оружия с бурлящей жидкостью кислотно-зелёного цвета сверкают в алых глазах суровой мощью. Страх и адреналин сплетаются в страшный танец, не имеющий конец. Однажды запланированный, но с громким криком превратившийся в ничто… — М-мистер Харрис! У н-нас… у нас беда! — Ну что опять? — Сквозь стиснутые зубы спрашивает Джон, поворачиваясь чересчур резко и неожиданно даже для себя к парню, что рвано и жадно хватает воздух в баллонах. — Если ты ослеп из-за тумана и не видишь, что мы и так в не радужной ситуации, то… — Объект 00 вдруг… начал странно себя вести. Как будто… б-будто… Парень задыхался, окружённый собственными демонами и медленно тонувший во тьме океана. Он опускается на колени заливается судорожным кашлем, пока из рта не начинает течь кровь, а ядовитый воздух не пробираться под костюм. Джон, парализованный на долю секунды и изнеможенный собственной ненавистью, опускает голову и застывает, стоит увидеть на браслете вместо тонкой алой линии с равномерным пульсом полный хаос из резких и заострённых, словно новенькие ножи, углов, переходящих в нечто… безумное, не поддающееся логике и встроенным настройкам. — Сумасшедший ублюдок. Прикусив нижнюю губу до крови и отдаленно почувствовав, как запястье обжигает пламя, безудержное и яростное, он срывается с места и бежит к выходу, которого никогда и не было.

***

Гневсмешался с вырвавшимся из-под замков волнением, ненависть породила интерес. Джон быстрым шагом шёл вперёд, игнорируя малейшее противостояние со стороны напуганных до танцующих чёртиков в глазах других. Ничтожные и забившиеся в угол крысы, не способные понять ни банальной истины, ни его чувств, эмоций и восставшего из пепела мира. Они всегда реагировали на спектакли, едва видные издалека сцены с миллионом масок. Слепая ярость вырвалась из стальных оков, оставив здравый рассудок и холодную голову на другом берегу сознания. Выросшую из ниоткуда трещину, бездонную, до ужаса глубокую и извилистую, больше ничем не заделать. Она останется навсегда в каменном сердце и спрятавшейся за непробиваемой стеной из металла и пустого хладнокровия душе. И разорвёт его на части при малейшей возможности, слабости… Вдруг взгляд цепляется за закрытую дверь по левую сторону, поблескивающую в тусклом свете серебряную табличку с подписью объекта и глянцевую фотографию. Вдруг до его взбудораженного мозга медленно доходит, что отрёкшееся от разума тело прошло только половину. Ничтожно жалкую по сравнению с целью и до невозможности отвратительную, как остывший кофе вместе с заплесневелой булкой на вокзале. Дрожащие в лёгкой судороге ладони сжимаются в кулаки, ногти больно впиваются под кожу, готовые содрать её с мясом, а к горлу подступает горький ком слёз. Ненавистный и разрывающий душу на части из раза в раз, стоит только взглянуть на фотографию. С двумя искажёнными лицами, чёрными, вытекающими, словно чернила, глазами, запредельно выходящими за весь спектр логики ожогами, пробитых насквозь дырками, гематомами… Внезапно от отвешивает себе пощёчину и, пошатнувшись, опирается на тумбочку у противоположной стены. Сердце забилось быстрее, будто бы стремясь вырваться из груди, а дыхание стало тяжёлым, словно металл, и прерывистым. Внутри поднялась волна неясного страха. Как звук, даже самый незначительный, казался оглушающим. Воздух, вязкий и разгорячённый, накрыл его, как тяжелая шаль. Внезапно комната начинает медленно, но верно, словно в замедленной съёмке, сжиматься вокруг; стены, окрашенные в бледные тона, пытались поглотить целиком, а в ушах застыли звуки, резкие и невыносимые, — шипение, шорохи, надрывистые шепоты, будто тени сговаривались, вырвались наружу и напали в самый неподходящий момент. Стеклянный и потерянный взгляд карих глаз метался, будто ища желанного спасение в мелочах; знак, который помог бы остановить нарастающее и обволакивающее тело, подобно розе с ядовитыми шипами, безумие. Джон попытался схватиться за что-то реальное — край тумбочки, стены или металлический стул — но весь мир стал в один кроткий миг призрачным, потерял былую четкость и уверенность… Паника, захлестнувшая его, вызывала желание бежать. Но куда? Каждая мысль обрывалась, как нежданная встреча с непреодолимым препятствием. Чем больше Джон боролся, тем глубже погружался в водоворот бесконечной тревоги, в котором нет даже малейшего просвета, луча мнимой надежды, что просочиться сквозь пальцы и не оставит и следа, словно песок в море знойной пустыни… Он закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в единое целое, но, чем больше он старался, тем более неуловимым становилось спокойствие. В паническом танце эмоций он отчаянно искал выход, но каждый путь казался замкнутым. Вдох, выдох… вдох, выдох… Сердцес трудом, но успокоилось, картины прошлого перед глазами сменили отчёты и тонна текста в потоке бумаг, разваленных на его столе. Вдох, выдох… вдох, выдох… Судорога сходит на «нет», сизый туман перед глазами рассеивается, напряжение прячется за закрытой наглухо дверью. Там, где он оставил свою родную кровь; там, где навсегда похоронил их «тогда, сейчас и потом» и закрыл эмоции на амбарный, неподъёмный замок. Никаких чувств — никаких обязательств. Джон приглаживает слегка взъерошенные и большее послушные, чем у них, волосы, тяжело вздыхает, поправляет ворот грязно-белой рубашки вместе с халатом, разворачивается и шагает в самый конец. На встречу своей ненависти; своего отчаяния и щемящей в груди болью; своему неподдельному интересу и увлечению, что имеет такие же чертовски искренние, по-детски наивные и одновременно серьёзные глаза с тусклыми бликами, которые медленно сжимали крысы и лазеры. Браслет на запястье снова обжигает кожу и пускает по венам ток, но Джон не чувствует ничего, кроме нарастающей заново с новой силой ярости и желания увидеться, посмотреть в глаза и…

***

…Жужжание тусклых остаётся позади. Потолок, обвисший под тяжестью старых стропил, сохранил в себе следы сотен лет безжалостного труда. Каменные стены, потемневшие от времени, хранят в себе забытые шёпоты недавнего прошлого. Едкий запах, тяжёлый и пронзительный, смесь крови и живой плоти, как будто сама смерть, пронзенная горьким криком угнетённых душ, укрылась среди тени, ударил в момент по носу. На полу, желтоватые пятна впитывали в себя болезненную и давно завершённую историю так же, как и другие, оставленные неисчислимыми жертвами, которые, казалось бы, так и остались навсегда в этом месте. Среди завуалированной сырости, в закоулках подвала, лежат спрятанные тела, затаившие хрустящую тишину. Каждый из них, немой свидетель жестоких ритуалов, словно воплотил собой печать бесчеловечности. Их жизни были отняты в тихом аду, где ветер не дует, а время замерло, оставив пространство в удушающем мрак, скрывающим ужасы, о которых никто не смел бы сказать ни слова. Джон снова замахивается, попадает в висок, из которого и без того сочиться багряная кровь, поднимает парня с земли и, приложив толику силы вперемежку с магией, прижимает к стене. За линзами очков не видно, как сверкают глаза, но слышно, как сердце беспощадно задевает с каждым ударом рёбра, оставляя новые трещины. Он — зло воплоти. Неконтролируемый сгусток энергии, напоминающей мглу Вселенной, при малейшем касании которая стремительно проникает под кожу, обжигает и замораживает кровь. Он — проклятье вечности. Поглощённый невыносимой и растянувшейся в последнюю вечность ребёнок, навек забывший о мнимом счастье, что просочилось в короткий миг сквозь его пальцы, а разум заволокла тьма. Он — его ошибка. Случайная, необдуманная досконально связь, что сковала цепями и приковала к неимеющему конца и края несчастью, сжирающему изнутри и оставляющему едва ощутимые поцелуи. Он — его отчаяние, страх и сомнения, ненависть и ярость, — толком не осознавая, завладел им полностью, утянув на дно их глубокого океана и укрыв в бесконечных объятиях мглы. — Д-джон, прошу… Вдруг по мертвецки-бледным щекам стекают кристаллы слёз. Тонкие струйки медленно перерастают в спокойный водопад из тупого отчаяния и выцветшей боли, что завяла, подобно молодым ромашкам, глубоко в душе, под кожей и в самом сердце, обратившись в пепел. Отстриженные коротко волосы цвета пушистых облаков в период знойного лета спутались, прилипли к мокрому лбу и смешались с грязно-алым. Он сломлен. Окончательно и навсегда. Так же, как и сам Джон, по инерции пробравшийся пальцами к горлу и начинающий его сжимать без чувств, эмоций и страха. Былой интерес, любопытство и желание испарились, подобно туману в его голове, и превратились в жалкие осколки воспоминаний. Теперь нет ничего, кроме усталого безразличия и пустоты, поглотившей целиком и полностью вялое тело. Настал конец его — или их? — истории. Мгла окончательно поглотила обоих, стоило двум душам пойти в разные стороны, а сухим и окровавленным губам встретится и оставить новые укусы и ожоги их общей ненависти, смешанной с больным трепетом в груди...