Кошмарного Хэллоуина!

***

Шаг, второй, третий… Он тонул во мраке пустых улиц.  Тонул в собственных мыслях, бездумных размышлениях и будущем. Столь неясном и дурманящем мозг хлеще любого наркотика, манящем и чужом одновременно. Как найти к нему дорогу? Как воссоздать, достичь совершенства и идеала в голове, что врос в тело с корнями? Как…  Безжалостный ветер бил по лицу с каждым коротким, переменным порывом, листья мёртвых деревьев падали на асфальт и растворялись в пустоте, подобно светлячкам в лесу. Он думал — бесконечно долго, до изнеможения и сухости в горле и собственной голове — и вспоминал. Много, в крошечных деталях, которые без проблем открыла память.  Четвёртый, пятый, шестой…  Настоящего для него больше нет.  И никогда не будет.  Так же, как и прошлого.  Он застрял в сухом тумане, таящем неизвестность, и не хотел выбираться. Незнание истины и ложь куда слаще и приятнее, чем падающая на не затянувшиеся раны соль истины. В сердце больше нет щемящей боли, криков и жалких мольб о невозможном — о свободе или небытие?  Седьмой, восьмой, девятый… Солнце медленно погружалось в кровавое марево. Он провожал его взглядом как старого, но порядком надоевшего приятеля и улыбался. Словно безумец, сошедший со страниц книг. Невыносимый дневной зной испортил прическу и, в куда большей степени, характер. Узкие улочки, петляющие меж до изысканной банальности простых и однообразных домов, манили тьмой.  Десятый шаг и…  Словно из воздуха на изможденных, пропитанных духотой тротуарах появились женщины в яркой одежде. Они звучно хохотали, браслеты на загорелых руках мелодично звенели. Босые ноги без страха ступали по мокрому асфальту и оставляли искры тусклых звёзд. Парень останавливается и, словно заворожённый принц перед больным очарованием, пропускает незнакомок сквозь себя. Туман вдруг на малейшую долю секунды растворяется в пылком свете золота, но стоит ему исчезнуть так же быстро, всё возвращается на места. Снова гулкое ощущение пустоты ударяет со всей силы по мёртвому сердцу. Он судорожно выдыхает, смахивает с ресниц кристаллы слёз и не успевает сделать и шага вперёд, как пронизывающий насквозь хохот и неприятный ветер завлекают с небывалой лёгкостью в крепкие объятия. Сознание на кроткий миг теряется в какофонии звуков и мелькающих перед глазами лиц людей — от незнакомцев с улицы до родных, принявших его целиком и полностью, но бросившие в неясный день.  — Хочешь ли ты стать счастливым? Раздаётся вдруг томный, с заметной хрипотцой — от сигарет? — шёпот, после которого наступает мрак, а тело без ответа с пришитыми алой нитью губами летит вниз и… 

***

…Мечты и покой разбиваются вдребезги так же, как и он. Мрак навис над головой свинцовой тучей, предвещающей скорый, до ужаса банальный и опустошённый финал, а миллион зеркал окружили его, перекрыв выход. Парень поднимается, садится на колени, прокашливается, готовый вот-вот выклюнуть лёгкие вперемежку с густой чёрной кровью, оглядывается и застывает, стоит заприметить собственный облик по ту сторону.  Роскошь… настоящая роскошь на грани разорения. Лёгкая ткань, не похожая ни на хлопок, ни на шёлк; полупрозрачная и невесомая, с объёмными рукавами, которые английские портные называют «епископскими»; простой стоячий воротник и запредельная элегантность — он потерял голову, едва коснувшись чуда на Яву. Огляделся по сторонам снова: кругом лишь одно — его лицо. Везде и одновременно нигде. Поднявшись с затёкших колен, парень сжимает руки в кулаки и, слыша где-то далеко, будто бы из другого мира шёпот неизвестности, бьёт по первому попавшему зеркалу. Тысяча осколков разлетается по сторонам, застывают в пространстве и в момент впиваются в кожу, пронзают насквозь. В них воспоминания, эмоции, чувства… Весь мир — их или только его? — в один момент сгоревший в огне отчаяния так же быстро, как и их совместное, с чуткостью и незримой любовью выращенное среди сизого пепела счастье…  И снова туман. Беспросветный и пробравшийся под кожу, смешавшись с кровью. Парень с трудом поднимается с пропахшей сыростью и удивительной чистотой земли, потирает гудевшие виски, пока в ушах до сих пор уживается незнакомый шёпот вперемежку с жутким и раздражающим в разы сильнее звоном. Бегло проверяет себя на целостность, оглядывается, словно сумасшедший по сторонам и застывает, подобно статуе.  Сложно было не заметить, как разговоры стали затихать, стоило только заприметить его в толпе. Сидящем на земле в роскошной рубашке, с большими глазами и потерянным взглядом, как у щенка. Чересчур резко, до медленно сгущающейся темноты вокруг встав, парень снова оглядывается и отходит слегка в сторону, стараясь слиться с толпой.  Внутреннее патио незнакомого места оказалось огромным. Мозаичный пол сверкал в неверном свете масляных ламп, бело-голубая дорожка вела к небольшому бассейну, вокруг которого собрались немного людей с бокалами бурлящего шампанского — или яда? — в руках. С элегантных балюстрад второго этажа свисали живые растения, откуда-то раздавались чарующие звуки скрипки и виолончели. Возле него остановился слуга с подносом. Парень сдержанно улыбнулся, с неохотой взял высокий бокал и пригубил шампанское. Мимо прошли двое седеющих мужчин, один из них кивнул, делая вид, будто узнал его, потерянного незнакомца среди своих. Ответив шутовским полупоклоном, он отсалютовал бокалом и пошёл вперёд, любуясь причудливыми арками и растениями в больших разукрашенных кадках. Среди пышных цветников и высоких деревьев, царила удивительно спокойная атмосфера загадочности, утонченной элегантности. В центре величественно сияет в лучах искусственного света и постоянно прячущейся за облаками луны фонтан, чьи струи чистой воды взмывают в воздух, одаривая светом предвечерний сумрак. Незнакомцы неспешно прогуливались по мраморным дорожкам, обменяясь тихими шепотами и косыми взглядами, которые напоминают невидимую паутину интриг и вечных тайн. Легкий и нагретый до предела ветер взъерошивает непослушные волосы и приносит с собой ароматы свежесрезанных роз и жасмина, наполняя воздух сладким восторгом вперемежку с напряжением.  Вскоре парень увидел его. Того, чьё имя он никогда не забудет; чей образ, детальный и чётко занесённый в архивы памяти, до сих пор мелькает во снах; чей голос, хриплый, методичный и приторно-сладкий, доводит до слепого экстаза, безжалостно толкает в их общую бездну без права выбора и малейшего шанса найти выход… Одетый с иголочки, с зализанными чутка волосами и столь пустыми глазами, парень стоял спиной, а незнакомые женщины вокруг смотрели во все глаза на смутно знакомое лицо.  — Лорд Труман?  Парня пронзает судорога. Воспоминания обваливаются, подобно снежным комьям, на плечи сокрушительной волной, перекрывая воздух и голос.  «Это он… э-это Дилан, он самый…»   Ноги превращаются в вату, стоит парню подойти ближе, оставив спутниц далеко позади, — будто бы в прошлом, — растянуть губы в слабой и, казалось бы, измученной улыбке и едва коснуться кончиками пальцев ладони.  — Рад вас видеть. И, если уж сразу перейти к откровениям, очень заждался. Да так, что бездумно стал считать секунды до окончания банкета, лишь бы не сорваться к вам и…  Труман не даёт договорить, прижимая слегка вспотевшую ладонь к чужому рту. Сердце бешено колотило по рёбрам, воздух одним ударом выбило из лёгких, а щёки обожгло разрастающимся с каждой секундой огнём давно забытых чувств. Один невинный шаг — одиннадцатый? Или двенадцатый уже? — и он забудет себя, потеряется в трёх соснах и никогда не обретёт покой и будущее, никогда…  — Пойдём…те в наше место, лорд Труман. Давно мы не разговаривали… особенно наедине.  Неверный шаг, направляющий к истине?  Смешно. До невозможности и ужаса смешно.  Окружившие их выгравированные демоны насмехаются — с нескрываемым презрением или больным сочувствием? — над ним, ядовитые шипы тёмно-синих, словно мрак ночи, роз проходились по закрытым рукам, обвивали ватные ноги и утягивали в неизвестность — или покой? — шептали немыслимое… А перед глазами лишь его спина. Их пальцы переплетены в крепкий, нерушимый — или всё-таки нет? — замок, трепещущая теплота растекается по телу, подобно мёду, щемящая боль отходит на время назад, скрывается в привычной мгле и ждёт, ждёт и ждёт… выжидает подходящего часа, момента. Ждёт терпеливо, бесконечно долго и…  — Ты сегодня более тихий, чем обычно. Вдруг они останавливаются  — Т-ты тоже… Они обменялись понимающими взглядами. Графиня осталась довольна ответом, прильнула к моему плечу и надолго замолчала. Влажная ночь пахла фруктовыми деревьями и цве-тами. Звук наших шагов отражался от стен и напоминал шепот. Два охранника шли следом, словно безмолвные тени. Ричард поднял голову и посмотрел на диск луны, отчеканенный на темном полотне неба. Эта ночь была прекрасна во всех отношениях, начиная с приятной компании своей истинной любви — или заклятой ненависти? — и заканчивая… волшебством. Незримым и столь несерьёзным, что кружиться голова.  Тонкие пальцы Дилана ласкали чужую потную ладонь, пока с губ срывались шёпот, ласка и слабая улыбка. Изнеможенная, как и тело, и фальшивая, как и душа…  «А может, я просто сошёл с ума?»  Одно мгновение, и они теряются во тьме переулка. Там, где в объятиях теней их никто не узнает, забудет на ближайший век и оставят, исчезнут вместе с… Дилан слабо прижал Ричарда к стене. Стал целовать, жадно и нежно одновременно, с предельной осторожностью и нетерпением. Он медленно пожирал его, подобно охотнику, не пропускал ни единой частницы тела, эмоций и души.  Труман припал к его шее и принялся осыпать поцелуями горячую кожу. Чужие впились в плечо, а проклятая палка с алым, подобно демонам, рубином уперлась в бок. С каждым мгновением становилось только больнее. — Твой скипетр, - задыхаясь, прошептал Ричард, — пытается пронзить меня насквозь. — Прости, я совсем забыл.  Они расхохотались, тихо и хрипло, судорожно глотая воздух и вдыхая аромат ночи и друг друга.  «Таких, как он, невозможно не любить…» Взявшись за руки, словно юные влюбленные, сбежавшие ночью из дома, они направились к освещенному крыльцу богом забытой гостиницы. Заспанный хозяин подал ключ от номера и цокнул языком, когда Дилан наклонился к парню и жадно вдохнул запах непослушных, пропавших сыростью волос. Тёмная лестница вызывала внутренний страх, заставляла параноика проснуться и забить тревогу, но чужие касания, чуткие и обжигающие пламенем, успокаивали, придавали сил, уверенности и…  «Какой же это шаг по счёту?» Пока Дилан давал указания охране, Ричард тихо вошёл в крошечную комнату, направился к окну и распахнул его. Внутрь ворвались ароматный ветер и лунный, искрящийся в его глазах и мокрых волосах свет, выхвативший из мрака толстый цветной ковер и большую кровать с витыми столбиками. Сев на узкий подоконник, парень подставил лицо приятному и отрезвляющему от внезапного возбуждения ветру и принялся медленно, словно в замедленной съёмке, расстегивать рубашку. В серебристых лучах ночного светила он должен был выглядеть неотразимо, чтобы он — лишь только он, и никто более в столь жалком и прогнившем насквозь мире! — растерял остатки бдительности. Бесшумно ступая, Дилан приблизился и бросила скипетр на пол. Сердце в одно жалкое мгновение рухнуло в пятки, разум окончательно растворился в сизом тумане, и ничего, кроме эмоций и их настоящего, его больше не волновало. Скинув рубашку, Ричард сошёл с подоконника, подошёл к своему графу.  «Ролевые игры? Почему бы и нет. Обожаю разнообразия… особенно в наших отношениях.» Его губы раскрылись в немом крике, подрагивающие в мелкой судороге ладони легли на чужие плечи, а грудь с беспокойно бьющемся сердцем вздымалась под тонкой тканью рубашки. Томно улыбнувшись, Дилан обвил его талию и прильнул языком к треснутым из-за игривого ветра — или их поцелуев? — губам, требуя большего. Как только они — или только один из них? — стали вновь тонуть в их океане незабываемых, когда-то давно живших в переплетённых, живых сердцах чувств поцелуй прервался. Резко и совершено неожиданно. Ричард обмяк в чужих, сильных и никогда родных до боли и судороги, руках и начала оседать на пол. — Что... ты...  И без того затуманенные глаза заволокло туманом. Сердце забилось медленнее, успокаиваясь и уступая место тьме, беспроглядной и ледяной.  Парень даже не знает, что хуже — вкус самого порошка или противоядия, которое он выпил ещё в машине перед банкетом. «Очень жаль, что последние воспоминания обо мне будут испорчены горечью снотворного… Прости меня.»  Он осторожно уложил обмякшего парня на кровать, накрыл тонким одеялом и начал раздеваться. Услышав шаги, бросился к окну и помахал рукой мужчине, который подошёл ближе и, прицелившись, швырнул пакет с одеждой. Неловкий от природы, Дилан едва не выронил его.  Теперь всё окончательно приобрело свои краски, свой незамысловатый финал: он переоделся в неприметную тобу, завязал отросшие волосы в низкий хвост и спрятал его под воротник. Вещи, некогда купленные для вечера, сложил в пакет, туда же запихнул скипетр. Оглядевшись и невольно задержав на утонувшем окончательно в чернильной тьме парне, Дилан бегло обходит комнату, проветривает её и, оставив открытыми нараспашку окна, залез на подоконник и без раздумий спрыгнул вниз.  Обманывать мужчин ему нравилось гораздо больше, чем женщин, если это не он…  Ноги пробила судорога и щемящая боль, что прошлись по всему телу, точно ток. Он морщиться, ругается под нос и, отряхнувшись, замечает в тусклых лучах вышедшей из-за туч луны, как фигура в капюшоне появляется из темноты, словно джин. Не просто вышла из нее, а буквально обрела плоть на глазах, поглотив всё живое в округе.  Гоня прочь суеверный страх, Дилан пошёл за ней. Инстинктивно, на автомате и стараясь не задумываться о спящем парне позади в пустом и до ужаса одиноком — такой же, как и он сам, — номере, на мягкой кровати, где они…  Быстро миновав пропахший птом и грязным бельем переулок, они свернули во внутренний двор. Тень открыла неприметную деревянную дверь, схватила за руку и переступила порог, перегрызая нить их судьбы; их связи и некогда существовавшей любви… или же ненависти?