Devil I know

1914 год       Азирафель не помнил, как оказался дома.       Его сознание было обрывочным, спутанным, погружённым в вязкую темноту. Лестница растянулась перед ним, словно бесконечная пропасть, воздух был густым, давящим, каждый шаг отдавался тупой болью в ребрах.       Дрожащие пальцы с трудом нащупали ключ, но даже когда дверь распахнулась перед ним, он не почувствовал облегчения.       Мир вокруг словно покачивался, стены сжимались, и он, спотыкаясь, прошёл внутрь, захлопнул за собой дверь и сполз вниз по стене.       Он не помнил, сколько времени сидел так — без движения, без мыслей, без надежды. Гулкий звон в ушах заглушал всё остальное, тело ощущалось тяжёлым, разбитым, чужим. Азирафель смотрел в пустоту перед собой, не осознавая ни пространства, ни времени, и лишь когда холод прошёлся по его коже ледяными иглами, заставил себя встать.       Азирафель взял полотенце, смочил его и осторожно провёл по шее, по плечам, по груди, телу. Смывал кровь, грязь, следы чужих рук, чужих слов, чужих криков. Но сколько бы он ни тёр, сколько бы ни пытался стереть всё это с себя — оно не исчезало.       Оно впиталось глубже, чем могла достать вода.       Кровать приняла его, но не дала облегчения. Он рухнул на неё, словно сбитая птица, распластавшись среди спутанных простыней, вцепившись в подушку с таким отчаянием, будто она могла удержать его, спасти, не дать исчезнуть в этом бесконечном, вязком мраке. Но это было ложью. Это было пустым, бессмысленным жестом.       Воздуха не хватало. Азирафель судорожно втягивал его, но лёгкие отказывались работать, будто что-то невидимое сжимало их, не давая наполниться до конца. Горло жгло, глухо, мучительно, внутри разрастался холод — не тот, что заставляет тело дрожать, а тот, который заползает под рёбра, цепляется за сердце, окутывает его ледяными пальцами и не отпускает.       Слёзы текли горячими дорожками, падали на ткань, оставляя влажные, пропитанные солью следы. Азирафель глотал их, задыхался ими, его тело содрогалось в беззвучных рыданиях, но он не издавал ни звука. Даже не пытался. Он просто лежал, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже глубокие, ноющие отметины, как будто эта боль могла чем-то помочь. Как будто она могла заглушить ту, что рвала его изнутри.       Всё горело.       Грудь пронзала ледяная пустота, а в висках бился один-единственный вопрос, разрывающий его сознание на части: За что? Почему именно он?       Лайонел часто говорил, что Азирафель — особенный.       Он тянул это слово лениво, с той полуулыбкой, в которой пряталось что-то неуловимое. Иногда — откровенная насмешка, иногда — едва заметная зависть, но чаще всего это было нечто большее. Будто Лайонел сам не мог до конца понять, что же его раздражает больше — сам факт этой «особенности» или то, что он никогда не сможет быть таким же.       Но правда в том, что это не дар.       Это клеймо.       Ты либо слишком много значишь, либо совсем ничего. Либо станешь иконой, либо проклятием, либо спасёшь всех, либо погубишь. Но у тебя никогда не будет права просто жить. Никогда не будет права быть обычным.       Гематомы разрывали его тело — тёмные, болезненные пятна, тянувшиеся по рёбрам, по плечам, по рукам и ногам. Они пульсировали, отдавались тупой ноющей болью, впивались в него с каждым движением, с каждым вдохом, но он не замечал их. Он уже привык. Он уже не чувствовал.       В детстве всё было иначе.       Тогда боль казалась чем-то значительным. Тогда синяки, оставленные Лайонелом, порванная одежда, разбитые губы, оцарапанные ладони — казались чем-то, что имеет значение. Тогда он мог плакать, мог сердиться, мог чувствовать, потому что это имело вес. Любое столкновение с жестокостью оставляло трещины, которые ещё можно было залатать.       Кроули никогда не вмешивался напрямую, не бросался в драки, не защищал Азирафеля так, как это сделал бы человек. Нет, Кроули просто был рядом. Его не замечали, но чувствовали. Он не прикасался к обидчикам, но они начинали падать. Спотыкались, ударялись о стены, запинались на словах, как будто язык внезапно становился чужим. Иногда они не могли спать, задыхаясь в темноте, чувствуя невидимое присутствие, гулкий, ледяной страх, который окутывал их, заставляя их просыпаться в тишине, наполненной чем-то, чего они не могли объяснить.       Но сейчас?       Сейчас никто не мог решить всё за него. Никто не мог встать рядом и просто сделать так, чтобы всё прекратилось.       В детстве его мир был прост. Он сужался до кулаков, до колкостей, до одиночества в коридорах, где тени становились длиннее, чем должны были быть, где шаги за спиной казались громче, чем они были на самом деле.       Если бы он знал.       Если бы хоть на миг мог представить, насколько всё будет хуже — он бы молил, чтобы Лайонел и все остальные били его сильнее.       Научиться. Привыкнуть. Подготовиться.       Взрослая боль приходит внезапно, без причин и логики, оставляя без защиты, без смысла в сопротивлении, без сил даже закричать.       Азирафель не помнил, как упал, возвращаясь под ранним восходящим солнцем.       Не помнил, как воздух вырвался из лёгких коротким, хриплым звуком, как колени ударились о холодный камень, как руки, не находя опоры, разошлись в стороны, едва успев смягчить падение. Он помнил только, как лежал, вжавшись пальцами в землю, как смотрел перед собой, но видел лишь грязь, мелкие, застывшие кусочки пыли, застрявшие в трещинах камня. Он не мог подняться. Даже не пытался. Было ли это усталостью или чем-то большим? Он не знал.       В какой-то момент над ним появилась тень.       Чужие руки осторожно легли на его плечи, не сильные, не грубые, а мягкие, осторожные, словно боялись причинить вред. Голос — тёплый, тревожный, полный беспокойства, слишком добрый для этого мира.       — Милый, что с тобой? Ты упал? Ты слышишь меня?       Старая женщина. Голос её дрожал, не от страха, а от той простой, искренней заботы, что бывает только у тех, кто уже слишком много видел. Она осторожно наклонилась к нему, её пальцы сжались на его руке, как будто этого могло быть достаточно, чтобы вернуть его обратно, чтобы собрать его воедино, чтобы заставить его снова дышать. Но он не мог.       Он покачал головой.       — Всё в порядке, — его голос был тихим, слабым, сломанным. Он сам не верил этим словам.       Но ничего не было в порядке.       Женщина не отпускала его, не уходила. Она что-то говорила — спокойное, доброе, ободряющее, но смысл её слов не доходил до него. В голове гудела пустота, кровь стучала в висках, дыхание рвалось, спутанное, оборванное, как нитка, которую невозможно связать обратно.       А потом всё просто разломилось.       Разрушилось.       Он не выдержал.       Первые рыдания вырвались из него неожиданно, захлестнули, захватили его, как волна, разбивающаяся о скалы. Его плечи затряслись, дыхание сбилось, пальцы сжались в землю, пытаясь зацепиться за реальность, за этот момент, за этот мир, но всё было тщетно. Слёзы потекли по лицу, горячие, тяжёлые, бесконечные. Он не смог остановить их. Не смог сдержаться.       Женщина испуганно метнулась, её ладонь вновь легла на его плечо, мягко, бережно.       — Милый, не плачь, пожалуйста… Что случилось? Давай я вызову помощь, давай я…       Он покачал головой сильнее, всхлипывая так, что воздух рвался из груди болезненно, неровно.       — Не надо… не надо…       Он просто хотел, чтобы кто-то был рядом. Хоть кто-то. Хоть на секунду. Хоть на мгновение.       Ему не нужна была помощь. Не нужна была скорая.       Ему просто нужно было, чтобы кто-то увидел его таким.       Чтобы кто-то понял.       Чтобы кто-то просто молчал рядом, пока он наконец позволял себе сломаться.       И в этот момент Азирафель почувствовал, как внутри него что-то сжалось, что-то, чего он сам не мог назвать, что-то, что разрывалось в его груди с каждым вздохом. Было ли это облегчением? Или, наоборот, болью, ещё сильнее вонзающейся под рёбра, ещё глубже вгоняющей в его суть?       Он не знал.       Он просто понял, что это был именно тот момент, когда ты готов вылить всю правду на случайного прохожего, просто чтобы хоть кто-то понес с тобой этот груз, пусть всего на пару минут.       Сколько раз он делал это в молитвах, шептал слова Богу, надеясь, что тот услышит, что ответит, что спасёт? Сколько раз выводил неровные строчки в дневнике, обращаясь к Кроули, словно тот мог услышать его через эти жалкие, чернильные каракули?       Но Бог молчал.       Бог всегда молчал.       А Кроули… Кроули, возможно, и мог бы ответить. Если бы имел возможность.       Но её у него отняли.       Так же, как и теперь отняли у него Азирафеля.       Парень смотрел в глаза этой женщине и на миг почувствовал, что мог бы сказать. Всё. Абсолютно всё. О своей боли, о сделке, о демонах, о своей природе, о Кроули, о том, что его жизнь разрывают пополам силы, которых он никогда не просил. Он мог бы обрушить на неё всё это, мог бы дать ей ту правду, которую не говорил никому.       И всё же он молчал.       Потому что даже если бы он сказал — она бы не поверила. Она бы не поняла.       Потому что даже если бы он рассказал — разве это хоть что-то изменило бы?       Правда ничего не стоила.       И в этот момент Азирафель осознал самое страшное.       Он устал от правды.       Всю свою жизнь он искал её. Жаждал, стремился к ней, как слепой, на ощупь пробираясь сквозь хаос и тьму.       Думал, что если узнает, если поймёт, если сложит все кусочки воедино, то это что-то изменит. Что-то исправит. Сделает его целым.       Но истина оказалась лишь ещё одной формой разрушения.       Теперь он понял, почему Кроули так отчаянно прятал её от него.       Он оберегал его не от знания, а от того, что оно с собой несёт. От неизбежности. От безысходности. От осознания, которое ломает сильнее, чем ложь.       Азирафель мог бы так и остаться лежать на кровати. Так и провести эти пять дней — в тишине, в темноте, в собственной пустоте.       Он даже не был уверен, что хочет встать.       Вина за то, что он сделал давила, оседала на плечах, пропитывала воздух, превращая его дыхание в мучительное, медленное тонкое лезвие, проходящее по лёгким.       Тело его было тяжёлым, словно налитым свинцом, каждая мышца отказывалась повиноваться, веки жгло от слёз, а грудь всё ещё сжималась так, что казалось, дышать больше незачем. Всё, что он сделал, всё, к чему шёл, все поиски, все страдания — к чему они привели? К бессмысленной сделке? К концу, который он даже не мог назвать своим выбором?       И если бы его оставили в покое, если бы мир больше не стучался в его дверь, не напоминал о себе, он бы просто позволил этим дням истечь, как песку сквозь пальцы, не предпринимая ни единого шага.       Но мир не собирался оставлять его.       В коридоре раздался глухой звук — что-то тяжёлое ударилось о стену, затем звук упавшего предмета, затем приглушённая ругань.       Азирафель вздрогнул.       Сначала он подумал, что ему это померещилось — слишком уж его сознание привыкло к тому, что теперь голосов вокруг не должно быть, что никто не придёт, никто не потревожит его в этом заброшенном уголке жизни. Но через секунду раздался ещё один шум, затем стук, затем ещё одно глухое бормотание, и он понял, что это было не иллюзией.       Кто-то был у него под дверью.       Глухой звук — что-то покатилось по полу.       Азирафель медленно поднял голову.       Сначала он не хотел вставать. Не хотел даже смотреть в сторону двери. Что ему было до того, что кто-то уронил что-то в коридоре? Что ему было до того, что кто-то ругается, кто-то шумит, кто-то мешает этой тишине, которую он так тяжело завоевал?       Но что-то в этом звуке было неправильным.       Что-то в нём выбивалось из его привычного, разрушенного мира.       Он медленно сел, тело болезненно отозвалось на любое движение.       И прислушался.       — Чёрт, чтоб меня… — голос за дверью был приглушённым, злым и до боли знакомым. — Кто сюда поставил вазу?       Азирафель замер.       Сердце сжалось в груди так резко, что он почувствовал, как воздух вырвался из лёгких, как удар в живот.       Он знал этот голос.       Знал, до мельчайшей интонации, до дрожи в тембре, до того, как слова обрывались на полузвуках.       Азирафель поднялся медленно, будто тело отказывалось повиноваться, будто мышцы забыли, как двигаться. Мир перед глазами колыхался, стены казались слишком близкими, воздух слишком тяжёлым, а звук за дверью — слишком нереальным.       Но он шагнул вперёд.       Только один шаг.       И увидел его.       Кроули стоял у двери, пошатываясь, еле держась на ногах, будто любое движение давалось ему с непосильным трудом.       Он был босой, в одних чёрных джинсах, его торс был покрыт порезами, алыми и тёмными, ещё не затянувшимися, ещё живыми, свежими, как метки, оставленные цепями, как следы, которые не смоет ни одна вода.       Кровь покрывала его кожу, стекала по рёбрам, по животу, слипшимися каплями застывала в изгибах шрамов, оставленных пытками. Она была на его руках, на плечах, на тонкой коже ключиц, где пересекались старые отметины и новые раны.       Рыжие волосы, некогда взъерошенные, теперь свисали слипшимися прядями, потемневшими от крови и пота. Кожа казалась бледной, неестественной, почти прозрачной. И только губы всё ещё были такими же — чуть дрожащими, словно готовыми сорваться в усмешку, но не имеющими на это сил.       Он был без очков.       Азирафель видел его глаза.       Кроули медленно поднял голову.       Их взгляды встретились.       Глаза, что всегда улыбались даже во тьме, теперь потухли.       Азирафель почувствовал, как сжимается горло, как в груди что-то сдавливает, жжёт, разрывает.       Время будто сжалось, остановилось между ними, застыв в этом взгляде, в этой тишине, наполненной чем-то слишком тяжёлым, слишком невыносимым, чем-то, что не умещалось в слова, что нельзя было объяснить, что нельзя было назвать.       Они просто стояли.       Просто смотрели.       Азирафель видел его — и не мог поверить. В том, что он здесь, что он стоит перед ним, что это не очередной обман, не видение, не плод измождённого сознания.       Кроули был настоящим.       Настоящим в каждом вздрагивающем вдохе, в каждой капле крови, в каждом разрезе на коже, в каждом синяке, что растекался по его телу, в каждом следе, что свидетельствовал о боли, о страданиях, о всём, что он пережил.       Настоящим в своей тишине.       Настоящим в том, как смотрел.       Азирафель не мог отвести взгляд.       Сколько раз он представлял этот момент?       Сколько раз думал, что скажет, что сделает, если увидит его снова?       Но сейчас, когда Кроули был здесь, когда он стоял перед ним, в крови, в ранах, в разрухе, когда он смотрел на него с таким безмолвным, но отчаянным ожиданием — Азирафель не мог сказать ничего.       Ни одного слова.       Как можно говорить, когда всё, что ты хочешь сделать, — это просто закрыть глаза, раствориться в этом моменте, чтобы только не видеть, до чего он дошёл, до чего они оба дошли?       Кроули тоже молчал.       Он не делал ни шагу вперёд, не пытался что-то сказать, не торопился нарушить эту паузу, эту странную, хрупкую бездну между ними.       Они всегда могли говорить друг с другом, даже когда мир вокруг рушился.       Но сейчас…       Сейчас слов просто не было.       Их молчание говорило больше.       В нём были все годы, что они провели врозь.       В нём было всё, что они не сказали.       В нём была любовь.       В нём была боль.       В нём была пустота.       Кроули дышал тяжело, его грудь медленно поднималась и опускалась, движения рваные, будто каждое дыхание отдавалось внутри него раскалёнными иглами. Но он не отводил взгляд.       Азирафель видел, как дрогнули его пальцы, как он сжал кулаки, едва заметно, как будто пытался удержаться, как будто пытался не сломаться прямо здесь.       Как можно выразить то, что не умещается в слова?       Как можно сказать, что ты рад видеть человека, которого оставил?       Как можно сказать, что скучал, когда знаешь, что твоя боль — ничто по сравнению с его?       Как можно сказать «прости», если ты знаешь, что прощения не заслуживаешь?       Молчание было безопаснее.       Молчание не требовало объяснений.       Но оно же было страшнее всего.       Время без друг друга оставило на них шрамы.       Не только те, что были видимы на теле. Не только порезы, не только кровоподтёки, не только следы от цепей на запястьях или синяки, что так и не сошли полностью.       Это были шрамы, что не залечиваются, что не зарастают, что остаются внутри, под кожей, в сердце, в душе — в тех местах, куда не дотянутся руки, где боль вечна.       Кроули смотрел на него, и в этом взгляде было что-то бездонное, что-то неизмеримо тяжёлое. Будто он сам не знал, как поступить. Как сказать. Как сломать это расстояние, что вдруг стало между ними.       Азирафель видел, как он разжимает пальцы, будто хочет протянуть руку, но не делает этого.       Видел, как он сглатывает, будто хочет что-то сказать, но не решается.       И он чувствовал, что сам не решается.       Слишком многое изменилось.       Слишком многое разрушилось.       Они стояли среди обломков.       И пока не знали, можно ли их собрать.       Азирафель сделал первый шаг.       Не раздумывая. Не осознавая. Без сомнений и колебаний. Он просто двигался вперёд, потому что не мог иначе, потому что каждый нерв его тела кричал об одном — нужно быть ближе.       Кроули сделал второй.       И этого оказалось достаточно.       Следующее, что он почувствовал, было теплом. Настоящим, живым, таким хрупким, что казалось, оно может исчезнуть от одного резкого движения. Азирафель врезался в это тепло, в этот жар, в этот дрожащий, выстраданный миг, что разрывал их сердца, но всё равно соединял.       Его руки обвились вокруг Кроули, судорожно, крепко, без шанса разжать хватку. Он вцепился в него так, будто если ослабит хватку — тот исчезнет, растворится в воздухе, снова станет всего лишь тенью, которую он будет искать, но больше никогда не найдёт.       Грудь Кроули вздымалась неровно, дыхание рвалось срывающимися толчками, а его кровь — горячая, липкая — пропитывала ткань, впитывалась в одежду Азирафеля, становилась частью него. Но сейчас не имело значения, что их связывало — кровь или судьба.       Имело значение только то, что они здесь.       К горлу подступил ком.       Азирафель зажмурился, чувствуя, как дрожь пробегает по его плечам, как каждая мышца ноет от напряжения, как в груди растёт что-то невыносимое, что-то, чему он не может дать имени.       Слёзы подступили к глазам, жгли изнутри, вырывались рывками, пока он сдерживал их, пока стиснутые зубы не позволяли разлететься этому чувству на тысячи обжигающих осколков.       Он не хотел плакать.       Не сейчас.       Но разве можно было иначе?       Кроули сначала обнимал его осторожно.       Почти неуверенно. Почти с опаской. Словно не знал, можно ли. Словно внутри него всё ещё раздиралось этим ужасным «а если…». А если Азирафель оттолкнёт его? А если между ними действительно пропасть, которую уже не преодолеть? А если всё изменилось настолько, что возвращаться больше некуда?       Но Азирафель не отпускал.       И Кроули сдался.       Он вцепился в него так, что ребра пронзила боль, так, что пальцы вжались в спину, словно могли удержать, словно если он отпустит — всё рухнет. Кроули закрыл глаза, спрятался в его плече, зарылся в него, будто мог укрыться там от мира, от судьбы, от того, что с ними сделали. Он держался за него так, как тонущий держится за воздух, так, как умирающий держится за тепло.       Азирафель почувствовал, как его плечо стало влажным.       Сначала подумал, что это кровь.       Но нет.       Это были слёзы.       Кроули не рыдал. Он не всхлипывал, не сотрясался в судорожных вздохах, не вырывал из себя этот стон боли, который, должно быть, жил в нём веками. Он просто стоял, прижавшись к Азирафелю, позволял слезам стекать по щекам, смешиваться с запёкшейся кровью, пропитывать его кожу, впитываться в ткань футболки, растворяться в чужом тепле.       Он дышал.       Глухо, с трудом, будто разучился делать это за время, проведённое в Аду, будто его лёгкие впервые вбирали воздух, будто это были первые настоящие вдохи.       От этого у Азирафеля разрывалось сердце.       Это была та самая беззвучная боль, от которой умирают медленно. Та самая боль, которая скапливается внутри, сжимается в груди, заполняет собой каждую клетку, пока не становится невозможным хоть что-то чувствовать, кроме неё.       Эти всхлипы были первым, что он позволил себе за всю их разлуку.       Кроули не позволял им вырваться в темнице, когда кровь стекала по его запястьям, когда демоны ломали его тело, оставляли его гнить в кандалах. Тогда он только усмехался им в лицо, только щурил глаза и бросал колкости, только шутил, даже когда каждый вдох давался с агонией. Потому что тогда он не мог сломаться. Тогда он не мог дать им ни единого знака слабости. Он не мог, как Азирафель, зарыться лицом в подушку и разрыдаться, не мог позволить себе быть уязвимым, потому что там, в бездне, слабость означала конец.       Азирафель медленно поднял руку и провёл пальцами по спутанным, грязным рыжим волосам.       Осторожно. Ласково.       Как будто касался чего-то хрупкого, что могло рассыпаться от одного неправильного движения. Как будто этими движениями мог забрать часть его боли, вытянуть её, как яд из раны.       Как будто мог защитить его — хотя бы сейчас.       Кроули не двинулся. Не отстранился. Не вздрогнул.       Только продолжал дышать.       Глубоко. Тяжело.       Как существо, которое наконец-то вырвалось из бездны.       Азирафель не знал, как это выдержать.       Как выдержать его дыхание — рваное, сбитое, наполненное такой болью, от которой темнеет в глазах. Как выдержать то, как Кроули вжимается в него, как стискивает пальцы на его спине, цепляется, сжимается, пытаясь раствориться в этом тепле, убежать, исчезнуть, найти в этом объятии спасение.       Как выдержать эту тишину между ними.       Потому что она вопила о том, как их сломали.       Его пальцы дрожали, но он гладил Кроули — осторожно, нежно, так, будто тот мог сломаться, если прижать его крепче. Одной рукой скользил по спутанным рыжим волосам. Другой — едва касался затылка, скользил по влажной коже, по линии шеи, обводил её кончиками пальцев, но дальше идти не мог.       Он знал, что его спина разорвана, исполосована, изранена.       Знал, что если проведёт рукой ниже, наткнётся на разрезы, на засохшую кровь, на чужие жестокие следы, и он не мог вынести этого.       Не мог, потому что хотел дотронуться до него всего.       Хотел запомнить его всего.       Не только этот миг, не только слёзы, не только то, как его тело дрожит в этих объятиях, а каждую линию, каждый изгиб, каждую тень и свет, что жил в нём. Хотел вжаться в него так, чтобы стереть границы между их телами, чтобы не осталось ни пространства, ни времени, ни боли, чтобы Кроули знал — он больше никогда не будет один.       Хотел держать его так, чтобы даже память о холоде больше не могла коснуться его, чтобы ночь больше не разрывала его одиночеством, чтобы его плечи больше не знали тяжести, которую он тащил сквозь века.       Хотел обнять его так, чтобы заменить ему все годы, когда его не было рядом, чтобы вычеркнуть каждый момент, когда Кроули бродил по земле один, чтобы вложить в эту близость всю любовь, что не мог отдать ему всю свою жизнь.       Но Азирафель лишь позволил своим слезам течь.       Позволил себе любить его так, как мог.       Так, как позволяла ему эта жизнь.       Азирафель нарушил молчание не сразу. Он знал, что если Кроули заговорит первым, голос его будет сорванным, хриплым, грубым от слишком долгого молчания в Аду.       Он ощущал, как Кроули дышит против его плеча, как его грудь вздымается неровными, прерывистыми вдохами, как с каждым новым вздохом он будто проверяет — правда ли всё это? Правда ли он здесь? Правда ли они снова вместе?       — Я думал… — начал он, но слова застряли в горле.       — Я тоже так думал, — сразу ответил Кроули, наклонив голову ближе, прижимаясь лбом к его шее, закрывая глаза.       Они оба думали, что потеряли друг друга навсегда.       Азирафель медленно поднял руки, его пальцы дрожали, когда он осторожно коснулся лица Кроули, обрамил его ладонями и провёл большими пальцами по скулам, смыкая ладони чуть крепче, но не сжимая — просто удерживая его, просто давая ему почувствовать, что он рядом.       — Дорогой… — голос его был тихим и сорванным. — Я так переживал…       Кроули посмотрел на него. За секунду до ответа в глазах мелькнуло что-то привычное. Что-то его.       — Всё в порядке, — хрипло выдохнул он. Уголки губ чуть дрогнули, но улыбка так и не собралась. — На мне заживёт, как на… — Он опустил взгляд вниз, затем едва слышно выдохнул: — Ну, ты понял.       Азирафель смотрел на него ещё мгновение.       — Как на демоне, — спокойно, почти ласково сказал он, проведя пальцами по его щеке.       — Мг, типа того, — тихо выдохнул Кроули, но в следующий миг медленно опустил руки Азирафеля, а взгляд так остался устремлённым вниз. — Ты же всё знаешь, да…       Это не вопрос. Будто в нём уже давно поселилась мысль о том, что его природа — это нечто, от чего можно отвернуться, что можно не принять, что можно не вынести.       Азирафель смотрел на него, и в его взгляде не было ни осуждения, ни отвращения, ни даже удивления — только усталая, глубокая нежность.       Он выдохнул, чувствуя, как тело предательски слабеет, как боль в ноге становится всё отчётливее, как мышцы, привыкшие к постоянному напряжению, теперь отказываются держать его дальше.       — Давай присядем, — тихо сказал он.       Он осторожно потянул Кроули за руку, повёл его к кровати, и когда они оба, наконец, опустились, Азирафель заговорил:       — Энто… Кроули.       Уголки его губ чуть дрогнули в едва заметной усмешке:       — Энтони.       — Что?       — Зови меня так, как ты всегда это делал. — Кроули отвёл взгляд, будто раздумывая, будто пробуя на вкус слова, которые не решался сказать. — Энтони…       Азирафель смотрел на него, не моргая.       — Мне… нравится это имя, — Кроули хрипло выдохнул, устало потерев шею. — Оно не принадлежит ни Аду, ни Небу. Только тебе. Так что пусть остаётся.       Азирафель улыбнулся широко, так, как не улыбался уже давно.       — Ты же говорил, что оно дурацкое, — выдохнул он, с лёгким смешком, который даже его самого застал врасплох. — Я это помню.       — Я соврал, — нехотя признался Кроули. — Но история, из которой ты взял это имя, действительно дурацкая.       Азирафель поднялся с кровати, осторожно, чтобы не покачнуться, и подошёл к полке, где хранил аптечку. Взяв её, вернулся обратно, опустился возле Кроули и начал разбирать бинты, перекись, куски чистой марли.       — Позволь мне о тебе позаботиться, — тихо сказал он.       Кроули не возразил. Он только молча кивнул, едва заметно, и, не глядя на него, отвернулся, медленно развернувшись спиной.       Азирафель прикоснулся к его коже осторожно, почти невесомо. Он чувствовал тепло его тела, чувствовал, как под пальцами двигаются напряжённые мышцы, и что-то внутри него болезненно сжалось от этой близости.       — Почему дурацкая? — спросил он, обмакивая вату в перекись.       Голос его звучал тихо, почти рассеянно, будто он думал не только о вопросе, но и о том, как бы не причинить Кроули ещё больше боли.       Он приложил вату к первой ране, а затем тут же подул на неё, стараясь хоть немного облегчить жжение.       Кроули зашипел, но даже не дёрнулся.       — Прости, — выдохнул Азирафель, но не убрал руку.       — Всё в порядке.       — Она мне нравилась, — продолжил Азирафель, не отрываясь от своей работы. — Нам её читала сестрица. Наверное, с того момента я и полюбил книги.       Кроули усмехнулся, краешками губ, почти незаметно.       — Ты толком ещё не читал, а только картинки разглядывал, — заметил он, бросая на Азирафеля взгляд через плечо.       — Да, я помню, — тихо ответил тот, пока его пальцы двигались мягко, осторожно, будто боялся причинить Кроули ещё больше боли. — Редко встретишь книги с иллюстрациями.       Он замолчал на секунду, словно сам провалился в воспоминания.       — Признаюсь честно, я забрал её у сестрицы себе, — продолжил он, и губы тронула лёгкая, теплая улыбка. — Мне не требовалось знать буквы… Достаточно было просто разглядывать рисунки.       Азирафель снова подул на очередную рану.       — И на каждой из них был рыцарь Энтони, который всегда спасал всех вокруг.       Кроули чуть повернул голову, смотрел на него из-под плеча, уголки губ дрогнули в тени улыбки.       — Ха… Какой нелепый символизм, — пробормотал он, чуть склонив голову набок. — Я же говорил, дурацкая история.       Азирафель улыбнулся, но не ответил сразу. Он прикоснулся к его плечу, чуть приподняв, чтобы обработать раны там. Кроули был тёплым, живым, таким настоящим, что на миг стало страшно — вдруг он снова исчезнет?       — Может быть, — наконец ответил он. — Но ты ведь тоже её помнишь.       Кроули тихо фыркнул, будто хотел отмахнуться, но не стал.       — Ты пересказывал её столько раз, что даже я запомнил, — пробормотал он, чуть вздрогнув, когда холодная вата снова коснулась его кожи.       — И что тебе в ней не нравилось?       — Ну, этот рыцарь Энтони… — он чуть сощурился, опуская подбородок ниже. — Он был таким правильным. Вечно всех спасал, никогда не ошибался, был храбрым, благородным, идеальным. Так не бывает…       — А ты разве не был таким же?       Кроули замер.       Мгновение.       Всего один миг.       — Не был.       Азирафель смотрел на его затылок, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается.       — Для меня был.       Эти слова звучали так просто, так безоговорочно, что Кроули не знал, что с ними делать.       Для него — да.       Для него Кроули всегда был этим рыцарем Энтони, всегда был тем, кто спасал, всегда был тем, кого он видел другим, каким Кроули сам себя никогда не мог увидеть.       Он дёрнул уголком губ, будто хотел усмехнуться, но улыбка так и не появилась. Он склонил голову ниже, пальцы нервно сжали край одеяла, будто пытаясь зацепиться за что-то реальное.       — Ужасный ты выбрал прототип, — пробормотал тот, пытаясь звучать легко, но лёгкости не было.       Азирафель не ответил.       — То лицо теперь в моих кошмарах, — добавил Кроули чуть быстрее.       Но снова — тишина.       — Даже ты лучше рисовал, — выдохнул он, и голос его предательски дрогнул.       Азирафель слышал, как Кроули замер, не смея двинуться. Как его плечи напряглись, как лопатки дёрнулись под кожей.       Парень тяжело выдохнул от острой физической боли. Опираясь на колени, он поднялся на кровать, когда Азирафель подался ближе, забираясь выше и устраиваясь за спиной Кроули. Всё его тело отзывалось тупой, пронизывающей болью, но это не имело значения.       Сейчас имело значение только одно.       Его руки мягко обвились вокруг него, пропуская бинт под рёбрами, аккуратно проводя его вокруг, сжимая, но не слишком сильно. Он чувствовал, как под пальцами двигаются мышцы, чувствовал, как Кроули напрягается, как его дыхание становится более частым, как дрожь едва заметно пробегает по его телу.       В воздухе между ними застыла тишина, наполненная биением двух сердец, нерешительностью, осторожностью, чем-то таким хрупким, что могло разбиться от одного неверного движения.       Азирафель не торопился, словно боялся спугнуть этот момент, словно боялся, что, если сделает что-то слишком резко, Кроули растворится, как мираж, окажется всего лишь иллюзией измученного сознания, той самой больной надеждой, которая никогда не сбывается.       И тогда Азирафель наклонился к нему и коснулся его губ.       Осторожно, трепетно, как будто впервые. Как будто этот поцелуй был не чем-то, что он забирал, а чем-то, что отдавал. Дарил так, будто это было последнее, что у него осталось, последнее, что он мог дать в этом мире, полном боли, разрушений и несказанных слов. Дарил так, будто надеялся, что Кроули почувствует это, поймёт, примет, не отвергнет.       Губы Кроули были тёплыми, но потрескавшимися, сухими, с легким привкусом соли — то ли крови, то ли слёз.       Он чувствовал, как Кроули дышит, чувствовал, как его плечи вздрагивают, как тонкая дрожь пробегает по его спине, чувствовал, что тот сейчас держится из последних сил, и это было невыносимо.       Этот поцелуй был всего лишь прикосновением — тихим, лёгким, почти невесомым.       Кроули просто закрыл глаза, как и Азирафель, просто замер в этом хрупком, невероятном мгновении, в этом простом, безмолвном «здесь и сейчас», которое было важнее всего.       Они не пытались сделать этот поцелуй чем-то большим, не пытались вложить в него слишком много, но, несмотря на это, в нём всё равно было всё. Всё, что они не говорили. Всё, чего они не признавали. Всё, что разрывалось в них изнутри с момента их разлуки.       Этот поцелуй был не просто прикосновением, не просто попыткой утешить, не просто жестом, который можно было бы списать на эмоции. В нём было больше, чем могли вместить слова, больше, чем можно было выразить прикосновением рук, больше, чем можно было передать через взгляды.       Это прикосновение губ было ответом на каждую секунду, когда Кроули думал, что он больше никогда его не увидит, на каждую ночь, когда Азирафель проклинал себя за то, что не смог остаться.       «Ты всегда был единственным, кого я хотел», — говорил этот поцелуй, и Азирафель знал, что Кроули чувствует это. Чувствует его дрожащие пальцы, сжимающие бинты на его спине, чувствует, как его дыхание прерывается, как всё тело ноет от напряжения, но это ничего не значит, потому что сейчас важен только он. Кроули, который всегда был рядом, Кроули, который никогда не просил, но всегда ждал.       «Я не оттолкну тебя больше», — говорили его губы, тёплые, осторожные, словно боящиеся разрушить этот момент, словно боящиеся сделать больно, словно извиняясь за всё, что было прежде.       Никто никогда не касался Кроули так, словно он что-то значил. Даже Азирафель когда-то отвернулся, когда-то сделал выбор, в котором демона не было.       Азирафель чувствовал, как Кроули всё понимает. Чувствовал, как он перестаёт бороться с этим, как смиряется, как сдаётся. Но не потому, что его сломали.       А потому, что его наконец-то выбрали.       Когда Азирафель всё же чуть отклонился назад, его дыхание ещё оставалось на губах Кроули — тёплое, дрожащее, наполненное тем, что невозможно было выразить словами.       Кроули не торопился открывать глаза, не пытался отстраниться дальше, не пытался прервать этот момент. Он просто позволил себе быть, позволил себе чувствовать, позволил себе верить в то, что, возможно, впервые за все эти века его действительно выбрали.       Он опустил голову ниже, чуть склонив её набок, позволив своему лбу мягко, почти невесомо коснуться виска Азирафеля, будто в этом прикосновении было что-то большее, чем просто жест. Будто в этом движении он находил точку опоры, находил подтверждение тому, что всё, что сейчас произошло, было реальным.       Азирафель шумно сглотнул, его дыхание пересеклось с дыханием Кроули, обжигая его ухо, вызывая едва заметную дрожь в плечах демона.       — Я… — голос сорвался, поэтому Азирафель сделал ещё один короткий, прерывистый вдох, собираясь с мыслями, и только тогда заговорил вновь, тише, но увереннее: — Я хотел сказать, что…       Азирафель замер, будто боясь сказать следующее, будто эти слова были слишком велики, слишком значимы, слишком весомы, чтобы просто взять и произнести их вслух, но он знал, что если не скажет сейчас — может уже никогда не сказать.       — Не имеет значения, кем тебя пытались сделать, что от тебя ожидали или каким тебя хотели видеть. — Голос звучал мягко, но в каждом слове чувствовалась безоговорочная уверенность. — Для меня важно лишь то, кем ты был и остаёшься.       Утренние солнце выглядывало из-под темных штор, освещая рыжую прядь.       — Ты никогда не поступал так, как требовали другие, ты всегда следовал тому, что чувствовал, даже если это шло вразрез со всем миром. Ты говорил, когда легче было промолчать, оставался, когда мог бы уйти, протягивал руку помощи, даже когда никто её не ждал. — Азирафель закрыл глаза, вспоминая, как Кроули был рядом, всегда, даже тогда, когда сам он не заслуживал этого, даже тогда, когда сам Кроули не верил, что имеет на это право.       Кроули сглотнул.       — Ты не искал оправданий, не ждал разрешений, не просил благодарности — просто делал, просто выбирал. — Он говорил это так, будто пересчитывал каждую секунду, когда Кроули был для него единственной опорой, единственным светом, даже в самые тёмные времена. — И даже когда у тебя не оставалось выбора, ты всё равно шёл вперёд.       Азирафель глубоко вдохнул, его губы коснулись виска Кроули, лёгкое, мимолётное касание, словно его дыхание оставляло на коже что-то невидимое, но значимое.       — Если бы мне дали шанс прожить всё заново, если бы передо мной вновь встал этот путь… — Азирафель почти шептал. — Я бы не колебался ни секунды. — Его пальцы сжались на бинтах, как будто этот жест мог удержать Кроули здесь, в этом мгновении, мог заставить его поверить в то, что он говорит. — Я бы снова выбрал тебя. И делал бы это всегда.       И от этого внутри разливалось что-то тёплое, что-то, чего Азирафель боялся всю свою жизнь, но что, наконец, больше не хотел отрицать.       Осталось всего пять крошечных, обречённых дней, что исчезнут, растворятся, вытекут, как песок сквозь пальцы.       Всего пять дней, но он не мог позволить им стать пятью днями прощания, пятью днями ожидания конца, пятью днями страха. Он хотел, чтобы эти дни стали чем-то большим, чем просто отсчёт.       Если у него осталось всего пять дней…       То он должен хотя бы сделать их правильными.       Хотя бы сказать Кроули всё, что он должен был сказать ещё тогда.       Он хотел, чтобы Кроули жил дальше.       Хотел, чтобы тот знал, что всё это время был любим. Хотел, чтобы Кроули понял, что никогда не был ошибкой, не был неправильным, не был лишним в этом мире, каким бы он ни был.       Азирафель закрыл глаза, его лоб мягко коснулся волос Кроули.       Он знал, что уйдёт.       Знал, что времени катастрофически мало. Но в эту секунду всё это не имело значения. В эту секунду он был здесь, с ним. И если это всё, что ему осталось, если в конце пути ему позволено выбрать хоть что-то, то он выберет это.       Выберет Энтони.       — Ты просто ужасен, — наконец, негромко произнёс Кроули, его голос был чуть хриплым, будто его собственные слова царапали ему горло изнутри. — Вот серьёзно, невыносим. Так… так нельзя.       Азирафель медленно моргнул, сбитый с толку.       — Ты и правда думаешь, что это честно? — Кроули прищурился, но в его взгляде была только нежность и что-то ещё, что Азирафель не мог сразу разобрать. — Говорить всё это так. Слишком правильно, слишком искренне. Будто взял и просто вывернул меня наизнанку.       Азирафель сжал губы, глядя на него в ожидании, но Кроули только нервно сглотнул, а затем негромко усмехнулся.       — Господи… — пробормотал он, запрокинув голову назад, будто обращаясь к потолку. — Ты просто ужасен в этом своём прощении.       — Это не прощение, а правда, — прошептал он.       Кроули отвёл взгляд, пряча лицо в шее Азирафеля, уткнувшись в неё так, будто мог спрятаться в этом тепле, укрыться в нём, будто мог раствориться, пряча свою улыбку где-то в изгибе его шеи, в биении его пульса под кожей.       Его дыхание коснулось нежной кожи, горячее, неровное, чуть дрожащее, и Азирафель почувствовал, как мурашки пробежали по спине.       — Скажи это ещё раз.       Азирафель моргнул, поднял на него глаза.       — Что?       Кроули крепче сжал его талию и чуть притянул ближе.       — Всё, что ты сказал. — В этом звучало нечто большее, чем просьба. Почти мольба. Почти нужда. — Скажи это снова.       Азирафель смотрел на него долгую секунду, затем мягко наклонился вперёд, его лоб снова коснулся виска Кроули, дыхание дрогнуло, и он прошептал:       — Я бы выбрал тебя. Всегда. И только тебя.       Кроули шумно сглотнул, его пальцы чуть дрогнули, но он не убрал руку.       — Ну и дурак же ты.       Тот отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, а потом наклонился чуть ближе и хрипло пробормотал:       — Если ты собираешься так отчаянно выбирать меня… то тебе лучше быть к этому готовым.       — Готовым к чему?       — К тому, что я не отпущу тебя, Азирафель. Ни сейчас, ни завтра, ни через сотню лет. Ни боль, ни время, ни адская бездна не смогут заставить меня разжать руки.       Азирафель не хотел говорить это.       Не хотел рушить эти слова, эту клятву, что Кроули только что прошептал ему в кожу, в сердце, в самое нутро.       Но он знал правду.       — А если придётся?       — Не придётся, — ответил он тут же, резко, почти грубо.       — Энтони…       — Нет, Азирафель, — пальцы Кроули вжимались в него, словно могли срастись с его телом. — Я не отпущу тебя.       — Даже если я сам попрошу?       Кроули вздрогнул, его тело будто окаменело.       — Ты этого не скажешь.       — А если скажу?       — Тогда я… — Кроули сглотнул, слова давались ему тяжело, но он заставил себя продолжить. — Тогда я буду держать тебя, пока ты не попросишь снова.       — Даже если я…       — Даже если ты.       Кроули знал, о чём они говорят. О чём, по крайней мере, думал, что они говорят.       О неизбежном. О времени, которое не щадит никого, даже тех, кто, кажется, смог вырваться из его лап. О том, что когда-нибудь, может быть через пятьдесят лет, а может, раньше, Азирафель оставит его. Потому что он смертный. Потому что человеческое тело, каким бы сильным оно ни было, не предназначено для вечности.       Кроули понимал это, но никогда не позволял себе думать об этом слишком долго. Потому что если начать думать, то придётся признать, что однажды его мир снова станет пустым.       Азирафель знал.       Знал, что именно об этом думал Кроули. Чувствовал, как его пальцы крепче сжимаются на талии, как дыхание стало чуть тяжелее, как он попытался спрятать в голосе что-то дрожащее, но не смог.       Кроули боялся времени.       Но Азирафель боялся другого.       Он боялся не тех лет, что могли бы разделить их. Он боялся не той неминуемой разницы между ними, что существовала с самого начала. Боялся не старости, не слабости, не постепенного угасания.       Он боялся пяти дней.       Боялся того, что, когда Кроули поймёт, что он ошибался, что дело не в естественном течении жизни, а в том, что у них осталось так мало, что их счёт пошёл уже не на годы, а на дни, на часы — будет уже слишком поздно.       Азирафель не хотел, чтобы он знал.       Не хотел, чтобы он тратил эти дни на попытки изменить то, что изменить нельзя. Не хотел, чтобы Кроули разрывался между надеждой и отчаянием. Потому что знал его — знал, что он попытается. Что он будет бороться до последнего. Что он сожжёт всё, что у него есть, лишь бы попытаться найти выход, даже если его не существует.       Азирафель не мог этого позволить.       Потому что эти дни не должны были стать днями страха. Они должны были быть наполнены чем-то другим.       Кроули думал, что они говорят о времени. О том, что когда-нибудь Азирафель попросит его отпустить, потому что больше не сможет держаться за этот мир.       Но на самом деле…       На самом деле Азирафель уже знал дату.       Он уже знал, когда именно скажет эти слова.       И это будет не через сотню лет.       Это будет через пять дней.       Азирафель медленно, мягко провёл пальцами по его волосам, зарываясь в спутанные пряди, осторожно разглаживая их, будто это был самый естественный жест в мире, будто в этом движении было нечто незыблемое, нечто, что существовало между ними всегда.       — Почему ты назвал меня Азирафелем?       Кроули едва заметно вздрогнул. Он смотрел куда-то вниз, в пустоту, будто пытаясь там найти ответ, будто не ожидал, что этот вопрос когда-нибудь прозвучит.       — Ты… сам догадался?       — Да, — соврал он.       Кроули поднял руки, мягко взял Азирафеля за предплечья, его пальцы крепче сжались на тёплой коже, а большие пальцы осторожно, почти бессознательно, начали вырисовывать мягкие круги.       Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо, но не настолько, чтобы разорвать эту близость. Медленно, тяжело выдохнул, прежде чем заговорить.       — Я хотел, чтобы ты помнил, что если ты рождён для зла, то это не значит, что ты — зло. Ты должен был стать тёмным, несущим разрушение, сыном того, кто никогда не знал жалости, и смертной, что никогда не имела права выбирать. Но… я в тебе увидел другое.       Азирафель медленно опустил взгляд, смотря на свои пальцы.       — Почему?       Кроули замер.       — Почему… если я — зло… — Азирафель сглотнул. — Почему ты не убил меня?       — Я смотрел на тебя… и не видел зла.       Тело Азирафеля напряглось, дыхание перехватило, и Кроули почувствовал это. Почувствовал, как замерли его плечи, как дрогнули пальцы, как он попытался спрятать этот миг замешательства, но не смог.       — В тот момент я понял, что если и есть в этом мире что-то действительно настоящее и светлое… то это ты.       Азирафель выглядел таким растерянным, таким печальным, что у Кроули что-то болезненно сжалось в груди.       — О, нет, только не это, — пробормотал он, закатив глаза, прежде чем протянуть руки и крепко взять его за щеки, заставляя смотреть прямо на себя.       — Ты снова уходишь в свою драму, — проворчал он, но в голосе его не было ни раздражения, ни упрёка — только тёплая, чуть лукавая нежность. — Давай, давай, прекрати это. Не смотри так. У тебя вид, будто я только что сказал, что запретили шоколадные пирожные.       Азирафель моргнул ещё раз, губы его дрогнули — и, к ужасу Кроули, он выглядел ещё более печальным.       — Запретили?       Кроули закатил глаза ещё сильнее и с притворным отчаянием застонал.       — Ох, пожалуйста, только не это! Ты серьёзно? Из всего, что я сказал, ты зацепился за пирожные?       — Кроули, ты невыносим.       Азирафель моргнул, едва успев осознать движение, как Кроули внезапно потянул его ближе — и мягко коснулся кончиком носа его собственного, словно это было самым естественным жестом в мире.       — Что ты…       — Это называется тактическое сбивание с драматического настроя, — с полной серьёзностью сообщил он, оставаясь опасно близко. — И знаешь что? Ты выглядишь гораздо лучше, чем две секунды назад.       — Это не работает так, — пробормотал Азирафель, но уголки его губ едва заметно приподнялись, и он засмеялся.       — О нет! — Кроули простонал. — Оставь хотя бы эту одну улыбку, ладно? Ради меня.       — Дорогой, — голос Азирафеля был мягким, но в нём звучала тень усталости. — Ты же понимаешь, что ты должен мне уже очень давно рассказать всю правду, но ты принципиально этого не делаешь.       Кроули медленно выдохнул, пальцы скользнули вниз, но перед тем, как разжать хватку окончательно, большие пальцы ещё раз провели лёгкую линию по скулам, словно не желая отпускать окончательно.       — Я… пытался, — виновато признался он.       — Знаешь, — Азирафель выдохнул, сцепив пальцы в замок, словно пытался удержать себя от того, чтобы снова не прикоснуться к нему. — Это было довольно оскорбительно. Ты игнорировал меня, когда я тебя звал, когда призывал и… в самом лагере.       — Я знаю. После всего того, что было с Харрисом, твои слова…       — Ох, это всё было на эмоциях. Всё то, что я сказал…       — Это было отчасти правдой, — перебил его Кроули.       — Нет.       — Я не хотел, чтобы ты был хоть как-то связан со тьмой, со мной. Я хотел оградить тебя от всего этого.       Азирафель с нежностью посмотрел на Кроули, но тот продолжил:       — Я читал всё, что ты писал, — Азирафель удивлённо взглянул на него. — Помню каждое слово и знаю, что происходило с тобой и вокруг тебя, потому что ты сам мне это рассказывал. И я знал, что ты… был в безопасности.       — Ты, правда, меня слышал все это время?       — Я не мог иначе. Конечно! — Кроули развел руками, посмотрел на стопку дневником возле стола. — Ты что зря бумагу переводил.       Азирафель прикрыл лицо руками, смеясь:       — Какой ужас, мне так стыдно. Я не думал… даже не надеялся, что ты взаправду будешь это читать.       Кроули фыркнул, качая головой.       — Ты же мой лучший друг.       Азирафель широко улыбнулся, опустил взгляд, будто обдумывая услышанное, а затем снова посмотрел на Кроули, в глазах которого мелькнула тень ухмылки.       — Ты признаёшь это.       — Я? — Кроули приподнял бровь, сложив руки на груди. — Ты сейчас пытаешься заставить меня официально признать, что я дорожу тобой?       — Именно, — с улыбкой подтвердил Азирафель, склонив голову набок.       — Хорошо, — он сделал паузу, будто собираясь с духом, а затем с преувеличенной серьёзностью сказал: — Азирафель, ты мой лучший друг. Мир без тебя — это скучное и безвкусное место, наполненное исключительно невыносимыми идиотами.       Не давая Азирафелю времени на ответ, он неожиданно навалился на него, заключая в крепкие, тёплые объятия.       Азирафель, хоть и был готов ко всему, всё же ошарашенно моргнул, чувствуя, как его голова едва не врезалась в плечо Кроули. Его руки инстинктивно поднялись, но тут же опустились на спину демона.       — О, Господи… — сдавленно выдохнул он, зажмурившись от неожиданного прилива эмоций.       — О, не смей звать его сейчас, — пробормотал Кроули, уткнувшись лицом в плечо Азирафеля. — Я тут признаюсь в своих глубоких и мучительных чувствах, а ты отвлекаешься!       Парень рассмеялся, его плечи чуть вздрогнули, но он не двинулся, не отстранился, только провёл ладонями по спине Кроули, мягко, осторожно, чувствуя как нога пульсирует с новой болью и как тот прижимается к его гематомам под одеждой.       — Это самые неуклюжие признания, которые я слышал, — заметил он, с улыбкой закрывая глаза.       — Хочешь сказать, что у тебя был более впечатляющий опыт? — Кроули хмыкнул, чуть повернув голову так, что теперь его губы оказались у самого уха Азирафеля. — Я должен знать, с кем мне конкурировать. Признайся, это Анна?       — О, не начинай, — фыркнул Азирафель, чувствуя, как уши предательски вспыхнули.       Кроули чуть шевельнулся, и в тот же миг Азирафель вздохнул, еле слышно, но достаточно заметно. Его пальцы на спине Кроули слегка напряглись, а дыхание сбилось, как будто боль внезапно вернула его обратно в реальность.       Кроули сразу замер.       — Эй… — его голос стал тише, мягче, но в нём звучала настороженность. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на Азирафеля, но тот уже отвёл взгляд в сторону, будто надеясь, что Кроули не обратит внимания. — Подожди-ка, как твоя нога?       — Всё в порядке, — слишком быстро ответил Азирафель, и Кроули тут же скептически вскинул бровь. — Всё не так плохо, как ты думаешь.       — Покажи, — потребовал он.       — Нет.       — Да.       — Энтони… — Азирафель вздохнул.       — Давай, снимай штаны, — с преувеличенной серьёзностью сказал демон.       — Это ужасно звучало, — простонал Азирафель, закрывая глаза.       — А ещё я ужасно упрямый.       — Знаю, — тихо ответил Азирафель, собираясь с мыслями, затем, медленно и чуть неохотно потянулся к краю штанины.       Ткань была мягкая, тёплая, но когда он начал её поднимать, оголяя голень, по коже пробежала лёгкая дрожь — то ли от прохлады, то ли от предчувствия реакции Кроули.       Он знал, как это выглядит.       Знал, что несколько недель назад рана была гораздо хуже — открытая, рваная, кровоточащая. Теперь швы уже зарубцевались, но кожа вокруг них оставалась тёмной, испещрённой синевато-лиловыми гематомами, которые до сих пор болели при движении, а местами ещё покрывалась облезающей, ободранной кожей.       Кроули не сразу что-то сказал.       Он смотрел на его ногу молча, слишком пристально, и Азирафель почувствовал, как внутри поднимается какое-то неприятное чувство — не стыд, нет, скорее беспокойство.       — Сколько раз ты пытался сказать мне, что тебе все это время было больно, но передумывал?       Он протянул руку и осторожно провёл пальцами чуть выше раны, не касаясь самой кожи, будто боялся причинить боль.       — Это наименьшее, что у меня болит, — наконец прошептал Азирафель.       Кроули поднял на него взгляд. В глазах демона мелькнуло что-то острое, почти болезненное.       — Я знаю, — голос был хриплым, едва слышным.       Азирафель позволил себе слабую, вымученную улыбку.       — Ты всегда знаешь.       Губы демона чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но потом закрыл их, плотно сжав челюсти.       — Почему ты сразу… не сказал, что всё еще болит?       Азирафель вздохнул, качая головой.       — Потому что… я знал, что ты почувствуешь себя так, как сейчас.       — Как именно? Готовым бросить всё и сделать так, чтобы этого никогда не происходило? — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.       — Ты не можешь защитить меня от всего, — тихо сказал Азирафель. — Иногда… иногда боль просто есть.       — Ты заслуживаешь большего, — выдохнул он. — Ты заслуживаешь жить без этого.       Кроули молчал, но Азирафель видел, как его пальцы напряглись, как в глазах мелькнуло что-то мрачное, слишком глубокое, чтобы выразить словами. Он отвернулся всего на секунду, будто собирался с мыслями, а затем его рука потянулась к аптечке, что стояла рядом.       Азиарфель хотел что-то сказать, но демон уже достал бинты, перекись, марлю.       — Всё это началось задолго до твоего рождения. В тот вечер, когда я встретился с Асмодеем в одном прокуренном баре, — он выдавил немного перекиси на вату, наблюдая, как прозрачная жидкость пропитывает белые волокна, а затем продолжил, с легкой усмешкой в голосе: — Гадкий тип, твой отец, кстати, мерзкий до кончиков рогов, но из всех демонов, пожалуй, я бы предпочёл коротать время с ним, чем с другими демонами.       Кроули продолжал говорить спокойно, сосредоточенно, но в его голосе чувствовалось что-то хрупкое, что-то уязвимое, чего Азирафель не привык в нём слышать. Его руки, привыкшие к разрушению и хаосу, сейчас работали с удивительной осторожностью, перевязывая рану так, словно боялся причинить ещё хоть каплю боли.       Азирафель слушал его, молча, иногда кивая, иногда задавая вопросы, но больше наблюдая, как Кроули — его Кроули — склонился над ним, заботясь с такой теплотой, которая всегда была в нём.       — Больно?       — Нет, всё хорошо, — быстро сказал Азирафель, даже попытался улыбнуться.       Кроули смерил его выразительным взглядом.       — В следующий раз попробуй сказать это, не сжав зубы.       Он просто продолжил свою историю, так же методично, как перематывал бинты на его ноге, словно каждый его жест был вплетён в рассказ. А когда закончил, Кроули на мгновение замер, бросив взгляд на свою работу, затем сжал губы, словно что-то обдумывая. Взяв аптечку в руки, он выпрямился и направился к двери в ванную.       Азирафель на пару секунд остался один.       Эти все слова, эта история пульсировали в его разуме, будто ожившая боль, будто печать, проставленная на его судьбе.       Он не был тем, кем хотел быть.       Он не был тем, кого он сам пытался создать внутри себя.       Азирафель дрожащими пальцами коснулся бинтов на своей ноге, ощущая ткань, пропитанную заботой, вложенной в неё Кроули. Чувствуя тепло его прикосновений, когда он перевязывал рану, словно в этом жесте было что-то большее, чем просто забота о теле.       Боль, которую он чувствовал всё это время, была ничем по сравнению с той, что разрывала его сейчас. Она не была физической — она была глубже, тянулась в самые дальние уголки его души.       Ком в горле стал тяжелее. Он сжал пальцы в кулак, стараясь не дать эмоциям разлиться в груди ещё сильнее.       Только одна мысль не давала ему покоя — ощущение неизбежного конца, неотвратимого, как приближающаяся буря и чувства вины за то, что он сделал.       — Азирафель! — раздался голос Кроули из ванной.       Азирафель вздрогнул, словно вынырнув из глубин своих мыслей, в которых слишком долго барахтался, и поднял голову. Он даже не заметил, как сжал бинты на ноге до боли в пальцах, как плечи напряглись, а дыхание стало рваным.       Он медленно поднялся, на миг задержавшись, прежде чем шагнуть вперёд. Боль в ноге отозвалась глухим пульсом, но это не имело значения.       Осколки стекла усеивали плитку, некоторые торчали в раме, расколовшиеся так, что отражение демона искажалось в причудливых разломах, превращая его лик в мозаичный узор из фрагментов.       Это он разбил зеркало. Это он, в бессилии, в отчаянии, в той самой буре эмоций, которые больше не мог сдерживать, ударил по нему, не думая, не заботясь о последствиях.       — Ты? — спросил он мягко, без осуждения, скорее с любопытством.       Азирафель кивнул, не пытаясь оправдываться.       Кроули медленно выдохнул, взглянув на разбросанные по полу кусочки стекла, а потом снова на Азирафеля.       — Ну, если учесть, что ты обычно бережно обходишь даже муравейниковые тропинки, это… на тебя не похоже.       Азирафель вздохнул, но не успел ответить — Кроули уже развернулся, взял его за локоть и медленно, осторожно усадил на край ванны.       — Если хочешь, можешь разбить ещё что-нибудь, — сказал он. — Только не вставай босиком на стекло, ладно?       Азирафель неожиданно рассмеялся — тихо, хрипло, почти сдавленно. Это было не веселье, а облегчение, пробивающееся сквозь тяжесть на сердце. Он провёл рукой по лицу, чуть приподняв уголки губ.       — Как ты всегда это делаешь? — произнёс он тихо, наблюдая, как Кроули собирает стекло.       — Делаю что?       — Разгружаешь всё… делаешь легче. Как будто вся эта боль — просто одна из мелочей жизни.       Кроули усмехнулся.       — Потому что я знаю: в конце концов, это всего лишь стекло. И то, что оно разбилось, ещё не значит, что ты тоже сломан.       Азирафель замер. Он смотрел на Кроули так, будто тот только что сказал ему что-то важное. Что-то, что стоило услышать.       — Но если ты всё же сломан, — продолжил демон, ухмыльнувшись, — я тебя соберу.