Devil I know

1914 год       Блеклый утренний свет прокрался сквозь щели в шторах, мягкими пятнами оседая на полу, цепляясь за покрывало, за край подушки, за кончики спутанных прядей Азирафеля.       Пока Кроули собирал осколки, Азирафель спросил, почему Ад отпустил его и как всё это произошло. Вопрос прозвучал тихо, но в голосе сквозила неприкрытая тревога. Кроули, не поднимая глаз, рассказал, как всё случилось: Велигор сказал, что Ад давно собирался от него избавиться. Кроули был готов к худшему, думал, что это станет его концом, что вечность в цепях и огне — всё, что его ждёт. Но всё оказалось проще — его просто отпустили. А Сатана ограничил его способности, забрав значительную часть сил.       Кроули тогда спросил их, почти ненароком, про план освобождения Ада на Землю, боясь услышать, что они добрались до Азирафеля. Но Велигор, с едва заметной скукой, ответил, что ребёнок мёртв. План провалился. Теперь они работают над новым. А Кроули больше не нужен. Он был лишним, ненужным звеном, которое только мешало.       Он смотрел на Кроули, слушая его рассказ, и всё больше убеждался: Велигор сдержал своё обещание. Сделка, которую заключил Азирафель, была исполнена до последней буквы. Кроули действительно ничего не подозревал. И, вероятно, в ближайшие дни не узнает.       Велигор не просто обманул Кроули — он заставил его поверить, что всё действительно так и есть.       Кроули вышел из ванной, лениво вытирая волосы полотенцем, стряхивая остатки капель с шеи, с ключиц, с плеч. Влажные пряди всё ещё тяжело падали на лоб, слипаясь, скрывая ту самую лёгкую линию морщин, что появлялась на его лице в моменты беспокойства.       Он хотел было что-то сказать, назвать имя Азирафеля, но голос замер у самого горла, не успев сорваться.       Азирафель спал.       Он, наконец, уснул.       Кроули замер на пороге, вцепившись в полотенце в руках. Он знал, сколько времени тот пытался бороться со сном, сколько раз отказывался закрывать глаза, потому что понимал: за этими долгожданными часами отдыха скрывается нечто страшное.       Кошмары, что поглощали его ночами, тёмные силуэты прошлого, запах крови, гул разрывающихся снарядов, голоса бесов, срывающиеся в ледяной тишине. Всё это преследовало его, впивалось мёртвой хваткой, не позволяя уснуть по-настоящему.       Но сейчас… Сейчас его тело сдалось.       Азирафель свернулся в одеяле, поджав под себя ноги, укутываясь в тепло, которого ему так не хватало.       Его дыхание было глубоким, ровным, плечи больше не дрожали, губы не шептали слов, что растворялись в пустоте. И всё же… Даже в этом хрупком мире сна он не выглядел до конца спокойным.       Кроули видел, как на его лице отпечатались все эти бессонные ночи, все тревожные пробуждения, когда он хватался за воздух, словно спасаясь от очередного кошмара. Синяки под глазами были глубокими, кожа — бледной, прозрачной, натянутой, словно сама по себе держала в себе следы боли, которой он не давал выйти наружу.       Кроули шагнул ближе, медленно, осторожно, будто если бы он двинулся хоть на долю секунды быстрее, то разрушил бы всё.       Он опустился на край кровати, не сводя взгляда с его лица, изучая, запоминая, ловя каждый вдох, каждый едва заметный дрожащий выдох. И в груди что-то скрутило, что-то сжало так сильно, что ему захотелось выдохнуть всю эту боль одним движением. Он видел гематомы, что скрывались под одеждой, видел, как он похудел, как его пальцы, даже во сне, были напряжены, словно он всё ещё сражался с чем-то невидимым.       Кроули закрыл глаза и склонился ближе, позволяя себе на мгновение забыть обо всём, что было прежде, обо всём, что ещё должно было случиться.       Он чувствовал, как дыхание Азирафеля медленно касалось его кожи — едва уловимый, но ощутимый, живой, настоящий. Оно было тёплым, чуть сбивчивым, словно даже во сне он продолжал бороться. Кроули жадно впитывал это тепло, пытался запомнить его, словно боялся, что в следующий раз его не будет, что оно растворится в воздухе, оставив после себя только пустоту.       Он опустил руку на край одеяла, осторожно, почти нерешительно, провёл пальцами по мягкой ткани, а затем коснулся его плеча.       Азирафель всегда был живым, тёплым, полным эмоций, даже если прятал их под маской учтивости, даже если пытался скрыться за книгами, за работой, за своим вечным желанием быть полезным миру, который не давал ему ничего взамен.       Сейчас же он казался таким, будто мир забрал у него всё, что мог.       Кроули сжал челюсти, чувствуя, как внутри что-то сжимается, как в груди расползается болезненное ощущение беспомощности. Он не мог сделать ничего, чтобы стереть его боль. Не мог взять его прошлое и переписать его, не мог вытянуть из его памяти всё, что причиняло ему страдания, не мог заставить этот чёртов мир быть к нему добрее.       Единственное, что он мог — это быть здесь. Оставаться рядом. Не позволять ему снова уйти в это состояние безнадёжности, не позволять ему снова чувствовать себя потерянным, никому не нужным и сломанным.       Он наклонился ближе, чуть дрожа, оттого, насколько сильно хотел защитить его. Почувствовал, как рыжие пряди его собственных волос коснулись кожи Азирафеля, как губы, почти не касаясь, застыли у самого его виска, как сердце в груди Кроули застучало быстрее, сильнее, так, что он даже на секунду испугался, что это может разбудить его.       Но Азирафель не проснулся.       Он только вздохнул, глубже, чем прежде, и слабо сжал пальцы на одеяле, будто подсознательно ощущал рядом кого-то, кого мог бы удержать.       Кроули не мог остановиться.       Он едва ощутимо провёл губами по его виску, не осознавая до конца, что делает. Это не было страстью, не было желанием, это было чем-то гораздо более глубоким.       Это был жест существа, которое держит в руках что-то драгоценное, что-то, что ему не принадлежит, но что он готов хранить до последнего вздоха.       Его дыхание смешивалось с дыханием Азирафеля, их тепло сплеталось в этом крошечном, замершем мгновении, которое он не хотел разрушать. Он хотел остаться так навсегда, просто дышать вместе с ним, просто чувствовать, что он рядом, что он живой, что он не исчезнет, не растворится, не превратится в очередное воспоминание, которое будет преследовать его веками.       Осторожно, так, чтобы не разбудить его, он укрыл его получше, поправил одеяло, чувствуя, как внутри разрастается неизбывное желание остаться рядом, следить за ним, чтобы кошмары больше не смогли его тронуть.       Кроули медленно выпрямился, позволив себе ещё несколько секунд просто смотреть на спящего Азирафеля, вбирая в себя этот момент, запоминая его до мельчайших деталей.       Он провёл ладонью по лицу, смахнул несколько капель воды с висков, а затем лениво потер мокрые пряди волос, ощущая, как они прилипли к коже, как холодная влажность всё ещё цепляется за его затылок.       Глубоко вздохнув, демон поднялся с кровати, ступая мягко, почти бесшумно, и наконец огляделся.       Комната Азирафеля была такой же, как он сам — тёплой, немного хаотичной, наполненной чем-то непередаваемо уютным, словно время здесь двигалось иначе, медленнее, мягче, позволяя забыть обо всём, что происходило за её пределами.       Утренний свет медленно пробирался внутрь, осторожно касаясь обшарпанного деревянного пола, задевая стены, пробегая по книжным полкам и креслу в углу, накидывая на всё вокруг тёплую позолоту.       Кроули задержался у окна, наблюдая, как солнечные лучи лениво скользят по полу, переливаясь в пылинках, что медленно кружились в воздухе, словно неспешный танец в лучах рассвета.       Здесь пахло Азирафелем — мягко, терпко, смесью бумаги, чернил и чего-то сладкого, словно забытая в углу конфета, растаявшая в тёплом воздухе.       Шкаф у стены был приоткрыт, и Кроули невольно улыбнулся, увидев ровные ряды рубашек — белых, молочных, бежевых, аккуратно развешанных на вешалках, — и жилетки, сложенные стопками на полке, рядом с коричневым и бежевым пальто, которые Азирафель так часто носил. Но сбоку, среди всей этой педантичной аккуратности, вещи были сложены уже не так ровно, будто в какой-то момент он просто перестал стараться поддерживать порядок.       Кроули смотрел на это, чувствуя странную, щемящую нежность — в этом был весь Азирафель, его вечная борьба между желанием всё контролировать и тем хаосом, который он сам создавал вокруг себя.       На рабочем столе стояла большая стопка газет, скреплённых ленточкой, рядом с ней валялась развернутая обёртка от конфеты, будто брошенная в спешке, но так и не убранная. Крошечная бутылочка с чернилами была небрежно придвинута ближе к краю, рядом — кружка с крыльями ангела.       Книги везде — в ящиках, на полках, стопками на полу, разбросанные по столу, с закладками, торчащими из переплётов, с пометками на полях. Он знал, что Азирафель перечитывал многие из них по нескольку раз, но всё равно оставлял себе пометки, как будто открывал их заново.       Но взгляд Кроули зацепился за другое. У самого края стола, почти под ним, сложенные друг на друга, стояли знакомые ему дневники.       Он узнал их сразу — плотные кожаные переплёты, слегка потёртые от времени, аккуратные страницы, на которых — он знал это — были выведены знакомым почерком слова, которые он читал, когда Азирафель писал не думая, что его действительно слушают.       Кроули знал каждую строчку, каждую эмоцию, вплетённую в буквы, каждое слово, что Азирафель оставлял на бумаге.       Рядом с креслом валялась пара носков. Один закатился под ножку маленького столика, другой сиротливо лежал чуть дальше, как будто Азирафель стянул их и просто забыл убрать.       На подоконнике стояла старая, потёртая коробка из-под чая, но внутри не было ни чайных пакетиков, ни листового чая — только разрозненные мелочи.       Но внутри была ещё маленькая коробочка, из-под едва приоткрытой крышки которой торчало чёрное перо.       Кроули узнал его сразу.       Узнал по легкому изгибу, по насыщенному чёрному цвету, по самой текстуре, что была не похожа ни на что другое. Оно выглядело почти нетронутым, не утратившим мягкость, не поблекшим.       Он медленно провёл пальцами по перу, ощущая его мягкость, вспоминая, как когда-то оно было частью него. А теперь оно здесь — спрятано в коробке, хранимое так, словно это было что-то ценное.       Кроули вдруг понял, что улыбается. Слабая, едва заметная тень улыбки, которая сама собой дрогнула в уголках губ. Тёплая волна разлилась в груди, странная, непривычная, почти щемящая.       «Азирафель, будь ты хоть в тысячу раз упрямее, ты никогда не умел по-настоящему прятать своё сердце.» — подумал он, а затем осторожно, почти бережно, положил его обратно в коробку и закрыл крышку.       На спинке деревянного стула у письменного стола висела идеально выглаженная белая футболка. Простая, мягкая, аккуратно сложенная. Белоснежная, ни единой складки, ни единого намёка на небрежность.       Азирафель подготовил её для Кроули, пока тот был в ванной.       Он взял футболку, чуть дрожа кончиками пальцев, аккуратно развернул её, чувствуя лёгкий запах Азирафеля, что пропитал ткань — не парфюм, не что-то ярко выраженное, а просто что-то тёплое, домашнее, почти родное.       Кроули накинул её через голову, скользнул руками в рукава, позволил ткани мягко лечь поверх бинтов, которые ещё скрывали его израненное тело.       Чёртов, глупый, нежный, заботливый Азирафель.       Общая кухня была крошечной, но аккуратной. Над плитой висели кастрюли и сковородки, от стены тянулся ряд деревянных полок, заставленных банками с крупами и приправами, стопками посуды и случайными вещами, которые жильцы оставляли здесь на время.       Кроули огляделся.       Он не был великим кулинаром, да и готовить по-настоящему не приходилось, но что-то в этом моменте подсказывало ему, что он должен сделать хоть что-то.       Демон достал небольшую кастрюлю, нашёл на полке овсянку, взглянул на небольшой деревянный ящик у окна и нашёл в нём яблоки. Свежие, немного потемневшие сбоку, но сладкие.       Азирафель любил сладкое.       Кроули усмехнулся, взял нож и принялся неспешно нарезать яблоко, почти механически, позволяя рукам двигаться сами по себе.       Вода в кастрюле начала закипать, выпуская лёгкий пар, и он насыпал туда горсть овсяных хлопьев, помешивая ложкой.       Кроули продолжал помешивать кашу, не спеша, погруженный в собственные мысли, когда за спиной раздался лёгкий скрип двери.       — О, так у мистера Фелла появился друг? — раздался добродушный, чуть хрипловатый голос.       Кроули медленно обернулся, увидев пожилую женщину с мягкими, но цепкими глазами и чуть растрёпанными седыми волосами, убранными в небрежный узел.       Благодаря дневникам Азирафеля демон понял, что это была миссис Ларк, хозяйка дома.       Кроули ещё в коридоре привычным движением надел тёмные очки, позволив стеклам скрыть его настоящие глаза. Это был жест, доведённый до автоматизма.       Поэтому, когда он развернулся на голос миссис Ларк, он уже был готов.       — Друг? — протянул он с лёгкой иронией, качнув головой. — Ну, скажем так… у нас слишком долгая и сложная история.       — Ну, это многое объясняет. Мистер Фелл не из тех, кто часто приводит к себе людей. Честно говоря, я за все годы видела здесь разве что почтальона и пару раз коллег из его редакции. Он… кажется мне таким одиноким.       Она вздохнула и, подойдя ближе, мягко опустилась на деревянный стул за кухонным столом, который чуть скрипнул под её весом.       — Надеюсь, вы задержитесь здесь хоть ненадолго, мистер…       — Энтони, — представился он.       — Надеюсь, вы задержитесь, мистер Энтони, — повторила она, с лёгким одобрением взглянув на кашу, что он готовил. — Азирафелю давно нужен кто-то, кто напомнит ему, что забота — это не только о других, но и о себе, ведь он всегда был… особенным. Добрый, внимательный, вежливый до невозможности.       Кроули замер, всё ещё стоя у плиты.       — Он переехал сюда несколько лет назад, — продолжила она, задумчиво улыбаясь. — Такой скромный, тихий. Платил вовремя и никогда не жаловался. Но он всегда был таким, словно в его жизни было слишком много вещей, которые он пытался скрыть. Я думала — может, кто-то разбил ему сердце, или, может, он просто один из тех людей, которые слишком много чувствуют и слишком мало позволяют себе.       Кроули слабо усмехнулся, но в его улыбке не было ни иронии, ни насмешки — только тихое понимание.       — В последнее время… — она замолчала, словно взвешивая каждое слово, будто боялась ненароком выдать слишком много или, наоборот, не сказать главного. — Всё стало иначе. Тяжелее. Он почти не спит. Иногда я слышу, как он ходит по комнате ночами, и этот скрип половиц… — она чуть улыбнулась, но в голосе была грусть. — Он сидит над книгами, над какими-то бумагами, пишет что-то бесконечно и работает… Как будто если он остановится, то что-то внутри него оборвётся. Он почти не ест. Даже когда я оставляю ему что-то на кухне, оно остаётся нетронутым. Полгода назад он уволился со своей постоянной работы… и с тех пор — как в водовороте. Искал любую подработку. Даже официантом был, хотя я и представить не могла, что он согласится на это. Но он всё время что-то искал. Всё время работал. А когда вернулся с фронта… стало ещё хуже. Будто он оставил там не только часть себя, но и последние силы, чтобы продолжать. Я понимаю это. Видите ли, мистер Энтони… он задолжал мне за несколько месяцев. Но… как я могу требовать с него? Как я могу злиться на человека, который, кажется, уже и так несёт на себе больше, чем способен вынести? Иногда человек нуждается не в помощи, а в том, чтобы кто-то просто был рядом, чтобы кто-то просто верил в него, даже когда он сам в себя уже не верит.       Кроули добавил в кашу тёмный, густой мёд, посмотрел, как он медленно стекает по кусочкам яблока, как тает в горячей овсянке, смешиваясь с ней, и вдруг ощутил тупую, пронизывающую боль где-то под рёбрами.       — Сколько он вам должен?       — Четыре месяца.       — Я заплачу за десять.       Миссис Ларк не опустила взгляда, продолжая смотреть прямо на Кроули, будто проверяя, насколько серьёзны его слова.       — Десять?       — Да, — спокойно подтвердил Кроули, достав из кармана деньги, созданные демоническим чудом.       Она не шевельнулась.       — Вам не показалось, что это слишком щедро, мистер Энтони?       Кроули усмехнулся.       — Знаете, мне показалось, что этого даже мало.       — Я думаю, мне следует отказаться, — она накрыла ладонью деньги, но не потянулась за ними. — Мистер Фелл — человек гордый. Он не потерпит, чтобы кто-то платил за него.       — Да. Он узнает — и, конечно же, обидится. Потом начнёт спорить, потом попытается отдать мне эти деньги обратно, даже если у него их нет. Поэтому он не узнает.       Мисис Ларк помолчала некоторое время, но деньги взяла.       — Я не лезу в чужие дела, — продолжила она. — Но если бы меня попросили сказать, кем вы ему приходитесь, я бы не смогла ответить сразу.       Она чуть склонила голову, разглядывая собеседника.       — Но вот что я вижу, мистер Энтони. Вижу человека, который сварил ему кашу не из вежливости, а потому что сердце подсказало. Человека, который, узнав о его долгах, заплатил не из жалости, а потому что чужая тяжесть давно стала его собственной.       Кроули с лёгкой полуулыбкой покачал головой.       — Ну вот, — пробормотал он с притворной досадой, — теперь вы меня полностью разоблачили. Что ж, остаётся только надеяться, что Азирафель не узнает, что под этой моей безупречной маской циничного засранца скрывается… — он сделал драматическую паузу, — ну, ещё более циничный засранец, но с… неудобно большим количеством чувств.       Кроули уже взялся за дверную ручку, готовый исчезнуть в полумраке коридора, но вдруг замер.       — Ах да… Если Азирафель вдруг решит… — голос его слегка дрогнул, — ну, если он в скором времени соберётся съехать, то можете оставить эти деньги себе.       Миссис Ларк удивлённо приподняла бровь, но Кроули, всё так же не глядя на неё, добавил чуть тише, почти шёпотом:       — Как… благодарность. За то, что заботились о нём.       Он сделал пару осторожных шагов вглубь комнаты, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Азирафеля. Но, проходя мимо стола, задел вазу, и та, покачнувшись, начала падать. Кроули, отчаянно пытаясь её поймать, дёрнулся, но, удерживая миску в одной руке, не успел.       — Чёрт! — прошипел он сквозь зубы, когда ваза, к счастью, приземлилась на мягкий ковёр, издав лишь глухой стук. — Проклятые бесполезные руки!       — Сколько… сколько я спал? — раздался хрипловатый, едва слышный голос с комнаты.       Демон замер, подняв голову. На кровати, слегка приподнявшись на локте, сидел Азирафель. Его светлые волосы были спутаны, прядь небрежно упала на лоб, а на щеке отпечатался красноватый след от подушки.       Кроули, всё ещё стоя с растерянным видом, фыркнул и, опустившись на край кровати, небрежно пожал плечами.       — Может, час. Может, чуть больше, — ответил Кроули, снимая очки. — И, да, прежде чем ты спросишь… — он сделал паузу, многозначительно приподняв бровь, — я приготовил тебе завтрак. Ну, знаешь… чтобы ты наконец перестал выглядеть так, будто последний раз ел в эпоху Возрождения.       — Мне? — Азирафель моргнул, словно пытаясь убедиться, что Кроули действительно говорит о нём. — Ох, дорогой, не стоило…       — Это меньшее, что я могу сделать для тебя.       Азирафель, улыбнулся, взяв в руки миску, медленно придвинулся ближе. Тёплые, мягкие губы коснулись щеки демона — лёгкий, но такой искренний поцелуй, что Кроули показалось, будто всё внутри него оборвалось и полетело в бездну.       — Спасибо, — шепнул Азирафель, почти смущённо улыбаясь, беря в руку ложку.       — Ну и зачем ты так… теперь мне точно придётся варить тебе завтрак каждый день.       Азирафель, медленно пережёвывая, с тёплой, почти детской улыбкой пробормотал:       — Всё ещё лучшая еда на свете.       — Серьёзно? Лучшее, что ты ел? Да ладно тебе, ты же способен оценить куда более изысканные блюда.       — Нет, правда, — Азирафель покачал головой, снова зачерпнув лажной кашу. — Она напоминает мне… о приюте.       — Я тогда не знал, кто ты, — продолжил Азирафель, опуская взгляд в миску, — но помню, как в начале кто-то приносил мне еду, когда я снова засыпал без ужина или оставлял рядом чашку горячего молока.       Он поднял глаза, в которых теплилось что-то далёкое и светлое, и посмотрел прямо на Кроули.       — Сначала я не видел и не знал, кто это был, но был уверен, что этот кто-то… заботился. И… те кусочки пирога были самые вкусные в моем детстве.       — Не знаю, о ком ты говоришь, — лениво протянул Кроули, откидываясь назад и скрещивая руки на груди. — Пирог? Горячее молоко? Ну уж нет, я в этом точно не участвовал. Я же демон, Азирафель, — добавил он с преувеличенной серьёзностью. — Демоны не занимаются ночными доставками еды. Максимум — развозим страдания и отчаяние, а не яблочные пироги.       — Правда? — с лукавым прищуром спросил Азирафель, поднеся ложку ко рту. — Значит, это был другой демон, который почему-то всегда оказывался рядом, когда мне было хуже всего? Ну что ж… жаль. Я бы хотел поблагодарить его.       — О, без сомнения, это был кто-то другой!       — Кто-то другой, — медленно повторил Азирафель, наклонив голову набок, делая вид, что глубоко задумался. — Да, возможно, это был демон, который… ну, совершенно случайно оказался неподалёку. Знаешь, из тех, кто утверждает, что терпеть не может привязанности, но всё же… — он сделал паузу, с улыбкой глядя на Кроули, — всегда приходит, когда больше всего нужен.       — Звучит как крайне раздражающий тип, — усмехнулся Кроули. — Наверняка ещё и с превосходным чувством стиля. Хотя, возможно, немного… слишком эмоциональный для демона.       — Ну, может быть, чуть-чуть, — кивнул Азирафель, не отводя взгляда. — Но, думаю, именно поэтому он такой особенный.       Кроули фыркнул, прикрывшись ладонью, но уголки его губ всё же предательски дрогнули.       — Особенный? — с лёгкой насмешкой переспросил он. — О, не начинай. Ты же знаешь, что если назвать демона «особенным», он обязательно начнёт воображать о себе слишком много.       — А что, если этот демон уже воображает? — Азирафель наклонился ближе, лукаво улыбаясь. — И я думаю, у него на это есть все причины.       Кроули замер, почувствовав, как его сердце пропустило удар.       — Знаешь, ты — худшее, что случалось с моей репутацией.       Азирафель поставил миску на прикроватную тумбочку и мягко улыбнулся, пальцы осторожно скользнули по скулам Кроули, словно изучая каждую линию его лица, запоминая каждую деталь.             — Не волнуйся, дорогой, — прошептал он, и в его голосе звучала тёплая, ласковая уверенность, — я никому не расскажу, каким ты можешь быть.       Уголки губ Кроули дрогнули, и на лице появилась медленная, почти ленивая улыбка, полная той неприкрытой нежности.       — Идиотом?       — Ну что ты такое говоришь? — с ласковой улыбкой прошептал Азирафель. — Идиотом? Нет, дорогой… Ты — мой любимый.       Кроули замер, его губы дрогнули в призрачной усмешке, но глаза выдавали гораздо больше — растерянность, трепет и то щемящее чувство, которое он не позволял себе называть.       — Звучит как совершенно неправильная характеристика для существа, которое, между прочим, должно вселять ужас, а не…       — Ужас? — Азирафель с искренней нежностью посмотрел на него. — Прости, дорогой, но всё, что ты вселяешь в меня, — это только тепло и… любовь.       Кроули замер на мгновение, впитывая каждое слово, что сорвалось с губ Азирафеля, а затем, не выдержав, с лёгкой усмешкой склонился к нему и коротко, звонко поцеловал — прямо в губы. Потом ещё раз — в уголок рта, ещё — в другой, и, не давая Азирафелю опомниться, осыпал его лицо лёгкими, шутливыми поцелуями: в щёки, в линию подбородка, в переносицу, заставляя того тихо смеяться и морщиться от неожиданной ласки.       — Будешь продолжать говорить такие вещи, — хрипло прошептал Кроули, легко опуская Азирафеля на кровать, — я буду каждый раз тебя затыкать.       — Похоже, мне придётся очень часто испытывать твоё терпение.       — Кстати, — протянул он, прищурившись, — пока ты спал, я успел встретиться с твоей миссис Ларк на кухне.       — Ты виделся с ней? — Азирафель удивлённо моргнул, стараясь подняться, но Кроули тут же мягко прижал его обратно к подушкам.       — Ага, — кивнул демон, ухмыляясь. — Милая женщина. Очень… любопытная.       — Раз ты уже знаешь, кто она такая, — Азирафель прищурился, — значит, вы успели хорошо поболтать?       — Ну… я знал о ней ещё до встречи.       Азирафель нахмурился.       — Ты же сам обо всём мне писал, — прошептал он, проведя рукой по светлым волосам Азирафеля. — О том, как она всегда оставляет тебе свежие булочки на кухне, ворчит на соседей и ворует из церкви свечи, потому что «они и так берут слишком много пожертвований».       — Ты… даже такие мелочи помнишь?       — Конечно, помню, — протянул он с коварной улыбкой. — Особенно тот… шедевр: «Дорогой Энтони, Джей из моего батальона кинул комок грязи мне в лицо. Я был возмущён до глубины души, потому что хотел, чтобы он обратил на меня внимание, но, честно говоря, не таким образом. Я чувствую себя униженно, но одновременно рад, что он хотя бы заговорил со мной. Но он тут же поскользнулся и упал. Прости, Господи, но это было прекрасно».       — О, нет… — Азирафель замер, его глаза расширились от ужаса. — Я же не знал, что Джей — это ты!       — Что, теперь жалеешь, что радовался, когда я навернулся?       Азирафель, не отводя взгляда, медленно наклонился и мягко чмокнул Кроули в губы, чуть дольше, чем обычно, позволяя этому моменту растянуться.       Его ладонь осторожно легла на щёку демона и мягко погладил кожу большим пальцем, не разрывая поцелуя, он прижался к Кроули плотнее, чувствуя, как их дыхание сливается в единое, как сердце демона бьётся чуть быстрее, и, улыбнувшись в поцелуе, наконец прошептал, его губы всё ещё касались губ Кроули:       — Ни капли не жалею, хотя, если вспомнить, как ты извинялся тогда… кажется, я даже наслаждался этим чуть больше, чем следовало.       Кроули прищурился, усмехнувшись.       — Значит, пока я терзался чувством вины, ты… пользовался случаем?       Демон плавно склонился ближе, и его губы мягко коснулись тёплой кожи на шее Азирафеля. Он задержался там на мгновение, вдохнув тонкий аромат, который всегда ассоциировался у него с домом, с безопасностью, с тем, чего ему так не хватало веками.       Затем скользнул ниже, к тонкой линии ключицы, что выглядывала из-под мягкой ткани футболки и нежно поцеловал её, позволяя губам чуть дольше задержаться на тёплой коже.       — Может быть, — игриво ответил Азирафель, закрывая глаза, когда губы демона ласкали его кожу. — Разве это было бы так ужасно? Ты всегда был слишком очаровательным, когда чувствовал себя виноватым.       — Очаровательным? — фыркнул Кроули, чуть сильнее прижавшись к нему. — О, ты ещё хуже, чем я думал. Настоящий стратег. Манипулятор. Смотри, что ты со мной сделал, я даже не пытаюсь сопротивляться.       Кроули медленно приподнялся, опираясь на руки.       — Азирафель… — начал он, чуть нерешительно, но голос его был мягким. — А если бы… ну, знаешь… раз я больше не принадлежу Аду, а ты в полной безопасности, ты бы пошёл со мной на свидание?       Азирафель замер, его глаза расширились от удивления.       — Я… никогда не был на свиданиях.       — Никогда? — протянул он, глядя на него с лёгкой насмешкой. — А как же Рэйчел? Помнится, она вечно крутилась рядом с тобой. Она тебе явно нравилась.       Азирафель вздохнул, опустив взгляд, и тихо пробормотал:       — Это… не совсем так. Не она мне нравилась, а я нравился ей.       — Ну конечно! — хмыкнул он, покачав головой. — Всё как всегда: весь мир кружит вокруг очаровательного Азирафеля. Знаешь, мне, наверное, чертовски повезло.       — Если бы кто-то и пригласил меня на свидание, я бы согласился только в одном случае.       — В каком же? — с лукавой улыбкой спросил Кроули, хотя сердце его уже билось чуть быстрее.       — Если бы это был ты.       Стук в дверь прозвучал неожиданно, разрушая хрупкую тишину, что окутала их. Кроули стиснул зубы, раздражённо выдохнул и, неохотно отстранившись от Азирафеля, протянул руку к своим тёмным очкам. Он неспешно надел их, скрывая глаза, в которых ещё плескалась тёплая нежность, и, пробормотав что-то невнятное, направился к двери.       Азирафель с лёгкой улыбкой проводил его взглядом и пододвинул к себе уже остывающую овсянку и, словно ничего не произошло, вернулся к завтраку.       Кроули резко открыл дверь, уже приготовив на языке язвительную реплику для любого, кто посмел нарушить их утренний покой. Но слова застряли у него в горле, когда он увидел, кто стоял на пороге.       — Энтони?! — в один голос воскликнули Анна и Джордж, не скрывая своего удивления.       — Анна?! Джордж?!       Джордж, сияя своей привычной доброй улыбкой, тут же шагнул вперёд и, прежде чем Кроули успел отстраниться, закинул руку ему на плечо, чуть прижав к себе.       — Ну наконец-то! Как же мы рады познакомиться с тобой лично!       — Э-э… Слушайте, я, конечно, впечатлён вашим энтузиазмом, — выдавил он, пытаясь одновременно сохранить остатки достоинства и освободиться от крепкой руки.       Анна, лениво оперлась о дверной косяк и с хитрой улыбкой произнесла: — Ну, кого-кого, а вот тебя мы точно не ожидали увидеть на пороге у Азирафеля. Демон Кроули, легенда собственной персоной.       — Погодите… — он нервно начал поправлять очки и всё ещё находясь в дружеском «плену» Джорджа. — Не понял… Откуда вы про меня знаете?       — Думаешь, Азирафель ничего о тебе не рассказывал?       — Азирафель… рассказал? Что?       Он резко обернулся и тут же увидел Азирафеля, который стоял прямо за его спиной, держа в руках миску с остатками овсянки.       — Прости, дорогой, ты был против?       — Не то чтобы… — пробормотал он, покачав головой.       Анна рассмеялась, проходя в коридор мимо застывшего Кроули.       — Азирафель, как же ты сияешь!       Джордж, наконец отпуская Кроули, хлопнул его по спине и весело добавил:       — Сейчас ослепну! Демон, что ты сделал с нашим другом?       Азирафель, всё ещё смущённо улыбаясь, поставил миску на ближайшую полку.       — Ребята… что вы тут делаете?       Анна вскинула бровь и усмехнулась, качнув головой.       — Что мы тут делаем? — передразнила она, ухмыльнувшись. — Вопрос хороший, но ещё лучше — что он тут делает? — она кивнула в сторону Кроули.       — И, главное, почему ты не на работе? — продолжил Джордж.       Азирафель замер, его глаза расширились, и он громко выдохнул.       — О, Боже… Работа!       — Нас отправил мистер Уилсон проверить, почему ты не пришёл сегодня, — пояснила Анна, склонив голову набок. — Знаешь, твой больничный давно закончился. И он, кстати, был в не самом лучшем настроении, когда понял, что ты пропал.       — О, нет… Я же ещё должен был занести стопку газет в редакцию! — Он бросил быстрый взгляд на Анну и Джорджа. — Мне так стыдно перед мистером Уилсоном…       В панике Азирафель развернулся и бросился вглубь комнаты, открывая шкаф и лихорадочно перебирая рубашки, жилетки и брюки, отчаянно пытаясь найти что-то подходящее.       Кроули, наблюдая за этой суетой, лениво подошёл ближе к Анне и Джорджу, снял свои тёмные очки и, не сводя взгляда с Азирафеля, усмехнулся.       Анна медленно оглядела Кроули с ног до головы, прищурив глаза и хитро улыбаясь.       — Так вот почему наш дорогой Азирафель забыл про работу, — протянула она, скрестив руки на груди. — Это из-за тебя.       Джордж рассмеялся и, глядя на смущённого Азирафеля, сказал:       — Слушай, если он и дальше будет таким счастливым, то, думаю, мы с Анной вполне простим ему, если он вообще начнёт приходить на работу только к обеду.       — Думаете, мне хватит пары часов до обеда, чтобы его отпустить?       — Ох, Энтони, пожалуйста… Не перед ними…       — Ну уж прости, но ты сам сделал меня местной сенсацией, так что смирись.       Анна рассмеялась, глядя на Азирафеля:       — Ты же понимаешь, что теперь мы не упустим ни единого шанса тебя этим поддразнить?       — О, да, — подхватил Джордж.       — Ну что, вас подвезти? — сказал Кроули, приглаживая волосы назад.       Азирафель, натягивая брюки и застёгивая пуговицу, удивлённо спросил:       — У тебя есть машина?       — Конечно. Сейчас подвезу её.       — Подвезёшь? — переспросил Азирафель, нахмурившись. — Дорогой…       — Азирафель, — перебил Кроули, подмигнув. — Разве я когда-то упускал шанс произвести впечатление?       Кроули скрылся за дверью, а Анна и Джордж, переглянувшись, одновременно повернулись к Азирафелю, который, застёгивая жилетку, попытался сосредоточиться на поисках носков, будто не замечая их взгляды.       — Ну что ж, — протянула Анна, скрестив руки на груди. — Может, ты всё-таки хочешь нам что-то рассказать?       — Да, Азирафель, — добавил Джордж, ухмыляясь. — Случайно, ничего новенького в твоей жизни не появилось?       Он порывисто застёгивал пуговицы, сбиваясь и возвращаясь, чтобы исправить пропущенные, и одновременно пытался объясниться, скрыть правду того, благодаря кому вернулся демон. Его голос дрожал, пока он неловко оправдывался, увлекаясь объяснениями.       Когда они спустились вниз, их встретил блеск идеально отполированной чёрной винтажной «Бентли», сияющей в мягком утреннем свете. Рядом с машиной, небрежно облокотившись на капот, стоял Кроули — безупречно элегантный в чёрной рубашке, подогнанной по фигуре, чёрной жилетке и длинном чёрном пальто, которое мягко струилось по его плечам. Тёмные очки снова заняли своё привычное место, скрывая его взгляд, а на губах играла ленивая, едва заметная улыбка.       Анна присвистнула, разглядывая машину:       — А я думала, что твоё «производить впечатление» — это фигура речи. Но, кажется, ты воспринимаешь это слишком буквально.       — Ну, что я могу сказать, — ухмыльнулся Кроули, открывая пассажирскую дверь для Азирафеля. — Я не умею наполовину.       Азирафель, краснея, сел на переднее сиденье, аккуратно поправив пальто. Анна и Джордж, переглянувшись, без лишних вопросов устроились на заднем сиденье.       — Ну что, — протянул Джордж, развалившись на заднем сиденье и бросая оценивающий взгляд на Кроули, который, как ни в чём не бывало, выруливал на дорогу, — надо признать, у Азирафеля отменный вкус. С таким спутником я и сам готов пересмотреть свои взгляды на жизнь…       Анна фыркнула и, хитро прищурившись, ответила:       — Джордж, ты серьёзно? Ты вообще видел Азирафеля? Если уж на то пошло, я бы выбрала его.       — Мне кажется, — лениво протянул Кроули, не отрываясь от дороги, — что я должен начать ревновать.       — Ещё бы! — воскликнула Анна. — Ты что думал? Такой очаровательный романтик, как будто он только что вышел из викторианского романа, будет один? У нас тут серьёзная конкуренция.       — Ох, — простонал Азирафель, — я больше никогда не выйду из дома…       — Так, спокойно, — Кроули усмехнулся, качая головой. — Никто никуда не денется. Я тебя так просто не отдам.       — Ой-ой-ой, — протянул Джордж, наклоняясь вперёд. — Это прозвучало так, будто вы уже давно как минимум женаты.       — Если мы когда-нибудь поженимся, — небрежно вставил Кроули, ухмыляясь, — приглашения вы не получите.       — Это самый неловкий день в моей жизни, — сказал Азирафель, смотря в боковое окно.       «Бентли» плавно скользила по лондонским улицам, а в салоне царила оживлённая атмосфера. Анна и Джордж, не скрывая любопытства, засыпали Кроули вопросами о демонах, сделках и жизни среди людей. Кроули, ведя машину с ленивой небрежностью, отвечал, объясняя, что Ад — это утомительная бюрократия.       Они остановилась у редакции «Глас Церкви».       Джордж, вытянувшись из машины, хлопнул дверью чуть громче, чем требовалось, и тут же спохватился, взглянув на Кроули:       — Ой, прости, надеюсь, с твоей драгоценной «Бентли» всё в порядке.       — Ещё один такой хлопок — и ты вернёшься домой пешком, — лениво бросил Кроули, но беззлобно.       Азирафель, всё ещё держа руки в карманах пальто, украдкой взглянул на Кроули, который, подхватив стопку газет, уверенно направился вслед за ними.       Тень улыбки мелькнула на его губах, когда он заметил, как демон чуть небрежно поправил свои очки, скрывая взгляд, но не скрывая лёгкого удовольствия от присутствия рядом.       Вчетвером они поднялись по скрипучим деревянным ступеням, и воздух, пропитанный запахом чернил и бумаги, тут же накрыл их лёгким облаком.       Азирафель чувствовал, как внутри растёт тихий трепет — неожиданный, но такой сладкий.       Раньше он писал Кроули в дневниках о своей жизни, выливал туда свои мысли, рассказывая о мелочах будней, о друзьях, о редакции и даже о шумных улицах Лондона, которые его одновременно утомляли и завораживали. Тогда это были лишь слова, строки на бумаге, брошенные в пустоту, в надежде, что когда-нибудь их услышат.       А теперь Кроули был здесь — среди всего, что раньше существовало для него только в рассказах.       Азирафель ловил себя на том, что украдкой смотрит на демона, и сердце тут же начинало биться быстрее. Ему было странно осознавать, что Кроули теперь не просто тень в его воспоминаниях, не образ, которому он доверял свои мысли в письмах.       Теперь он видел, как Кроули шагает по тем же коридорам, где Азирафель работал каждый день, слышал голоса Анны и Джорджа, ощущал запах чернил и бумаги, знакомился с тем миром, который раньше принадлежал только Азирафелю.       И это почему-то значило для него гораздо больше, чем он ожидал.       Он чувствовал себя уязвимым, словно раскрывал что-то сокровенное. Но вместе с этим в душе разливалось тепло: Кроули не просто читал о его жизни — теперь он был частью неё.       Услышав шаги, Генри поднял голову, и его взгляд тут же остановился на Кроули. Он прищурился, словно оценивая, а затем, переведя взгляд на Азирафеля, удивлённо приподнял бровь.       — Азирафель, — сказал он, медленно откладывая перо в сторону, — рад видеть, что тебе стало лучше.       Он сделал короткую паузу, взглядом показывая, что прекрасно понимает, чья заслуга в этом.       — А теперь, — Генри вздохнул и сел обратно за свой стол, жестом указывая на кипу бумаг, — к работе. Редакция сама себя не прокормит, а твои статьи, Азирафель, как и прежде, нужны нам.       Из дальнего конца коридора послышался скрип открывающейся двери, и из своего кабинета вышел мистер Уилсон. Он поправил жилетку и уже открыл рот, чтобы спросить, кто наконец принёс обещанную стопку газет, но тут же замер.       Его взгляд остановился на Кроули.       На мгновение в его глазах мелькнуло изумление, смешанное с непонятным внутренним смятением. Он прищурился, словно не до конца верил тому, кого видит перед собой.       Кроули, стоявший рядом с Азирафелем, медленно повернул голову в его сторону. Его глаза, скрытые за тёмными очками, словно прожигали Уилсона насквозь. В тишине комнаты это движение казалось оглушительно выразительным.       Азирафель заметил эту странную, напряжённую тишину и перевёл взгляд с Кроули на Уилсона, чувствуя, как сердце неприятно сжалось. Анна и Джордж, стоявшие рядом, тоже замерли, не понимая, что происходит, но ясно ощущая странную электрическую искру, пробежавшую в воздухе.       Мистер Уилсон, казалось, собрал все свои силы, чтобы сохранить самообладание. Он отвёл взгляд первым, хотя это движение было почти незаметным, и, кашлянув, коротко сказал:       — Рад видеть, что газеты наконец доставили.       Он быстро скользнул взглядом по Азирафелю, потом снова — на Кроули.       — Всегда рад помочь, — протянул демон, не сводя взгляда с Уилсона.       Мистер Уилсон пригладил рукой волосы и, стараясь выглядеть собранно, кивнул в сторону своего кабинета.       — Можем ли мы поговорить в моём кабинете, мистер…       — Энтони. Мистер Энтони.       — Разумеется.       Кроули, не спеша, последовал за ним, а Азирафель, затаив дыхание, смотрел им вслед.       Анна, приблизившись, шепнула:       — Они знакомы?       — Не знаю, — едва слышно ответил Азирафель, не отрывая глаз от закрывающейся за ними двери.       Через несколько минут дверь кабинета Уилсона открылась, и Кроули вышел в коридор, выглядя всё таким же невозмутимым.       Азирафель уже сидел за своей печатной машинкой, стараясь сосредоточиться на работе.       Кроули подошёл к нему бесшумно, облокотившись ладонями на спинку его стула, и Азирафель вздрогнул, почувствовав его близость.       Тёплое дыхание демона коснулось его уха, и сердце тут же забилось быстрее.       — Как всё прошло? — прошептал Азирафель.       — Кажется, я понимаю, почему ты подал заявление на увольнение, — прошептал он с ленивой усмешкой. — Я и десяти минут бы не выдержал рядом с ним.       Азирафель, не отрываясь от печатной машинки, с лёгкой улыбкой пробормотал:       — Ты ведь никогда и не отличался особым терпением, дорогой.       Кроули, усмехнувшись, наклонился ещё ниже, так что его лицо оказалось рядом с плечом Азирафеля.       — Обо мне пишешь?       — О тебе было бы актуально писать полгода назад, когда я отчаянно просил дать хоть какую-то информацию. А сейчас… — он на секунду замер, бросив короткий взгляд на Кроули, — теперь я просто пишу то, что мне скажут.       — Значит, теперь я уже недостаточно интересен, да?       — Для меня ты всегда будешь интересен.       Кроули ухмыльнулся, довольный ответом, и, не говоря ни слова, мягко наклонился ниже. Его губы коснулись макушки Азирафеля.       — Куда-то собираешься?       — У меня есть пара… дел, — лениво протянул Кроули, хитро усмехнувшись. — Но вечером заберу тебя.       Из другого конца комнаты донёсся весёлый голос Джорджа:       — Эй, Энтони! Убедись, что вечером Азирафель не забудет, что он всё ещё наш сотрудник.       Оставшийся до вечера день прошёл для Азирафеля в тёплой, уютной и до боли привычной обстановке. Всё, что его окружало — лёгкий шум печатных машинок, шелест газетных страниц, запах чернил, кофе и чуть пыльных деревянных шкафов.       Генри что-то весело рассказывал, и смех сотрудников то и дело разносился по комнате, поднимая настроение всем вокруг. Азирафель улыбался, изредка бросая взгляды на друзей, и чувствовал, как внутри медленно растапливается лёд беспокойства.       Он ловил себя на мысли, что наслаждается этой рутиной: написанием статьи, дружескими подколками коллег, даже мелкими бытовыми неурядицами, как слишком громко хлопающая дверь или вечно заедающая печатная машинка.       Всё это казалось таким простым, обыденным — и оттого таким драгоценным. Азирафель чувствовал, будто никакой войны, кошмаров и демонов никогда не существовало. Словно все страхи, переживания и боль остались в далёком, нереальном прошлом, а сейчас есть только этот день, это место и эти люди, с которыми было так легко дышать.       Он ловил себя на том, что искренне получает удовольствие — от каждой написанной строчки, от шумных споров Анны и Джорджа, от мягкого света, падающего из окна на его стол, и даже от лёгкой усталости, подступающей ближе к вечеру.       Время пролетело незаметно, и когда день близился к концу, в груди осталось только тёплое чувство благодарности — за спокойствие, за маленькие радости, за возможность хоть на мгновение забыть обо всём, что было, и просто быть собой.       Когда Кроули появился у двери, ожидая, что они поедут домой на «Бентли», Азирафель вдруг поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы этот день заканчивался так быстро.       Он предложил пойти пешком, неспешно прогуляться по ночному городу, и Кроули, приподняв бровь, только ухмыльнулся, соглашаясь без слов.       Они неторопливо гуляли по тихим улицам, где свет фонарей отражался в лужах, по мостам, с которых открывался вид на Темзу, мерцающую в лунном свете, по паркам, где лишь изредка раздавались шаги запоздалых прохожих. Азирафель впитывал каждый звук, каждый запах, каждую тень, чтобы сохранить этот вечер в памяти как можно дольше.       Рука Азирафеля, спрятанная в глубоком кармане пальто Кроули, была крепко сжата его пальцами. Их пальцы переплелись, тёплые в прохладном осеннем вечере, и этот тихий, почти невесомый жест казался естественным и таким необходимым.       Они шли по старой мостовой, каждый шаг отзывался лёгким эхом в вечерней тишине. Вдалеке Темза мерцала в лунном свете, её воды лениво покачивались, отражая блики фонарей, а ветер играл с пушистыми волосами Азирафеля, ласково трепля их, как будто пытался вплести в них свои невидимые пальцы. Щёки и нос Азирафеля раскраснелись от холода, но он только смущённо улыбался, когда Кроули время от времени бросал на него взгляд.       — Однажды она обозвала «надменным и чересчур театральным субъектом».       — Джей Остин? Тебя? — глаза Азирафеля загорелись любопытством, он чуть сжал пальцы Кроули, глядя на него с восторженностью.       — Впрочем, если честно, я однажды ненароком перепутал её рукопись с приглашением на ужин и сжёг в камине. Но, клянусь, это был всего лишь черновик!       — О, дорогой! Это… это ужасно и в то же время… — он хихикнул, — так… в твоём стиле. И как же ты выпутался из этой истории? — спросил Азирафель, всё ещё посмеиваясь.       — Принёс ей новый. Ну, почти. Я… э-э… позаимствовал пару страниц у Байрона. Думаю, она до сих пор об этом не знает, — ухмыльнулся Кроули.       — Это же… литературное преступление!       — Ну, давай, вини меня ещё и в том, что Шарлотта Бронте переписывала «Джейн Эйр» из-за чьей-то… — Кроули прищурился, — странной рецензии.       — Только не говори, что... — Азирафель с подозрением посмотрел на него. — Ты же… нет?       — Совсем чуть-чуть, — протянул демон, усмехаясь. — Я лишь намекнул, что мистеру Рочестеру не помешало бы больше тайн, мрачных подвалов и, возможно, ещё одну-две жены на чердаке.       — Иногда мне кажется, что все твои «невинные» проделки — это то, что сделало литературу такой, какой я её люблю…       — Значит, ты мне должен спасибо?       — Возможно, чуть-чуть.       — Знаешь, мне всегда нравились люди. Не как «души для контрактов», не как пешки в чьих-то планах. Просто… своими глупыми мечтами, сумасбродными идеями и тем, как они умудрялись находить красоту в хаосе. Вот и пакости мои всегда были… ну, не совсем «по уставу». Демоны предпочитают страдания и отчаяние, а я… я просто подкидывал им искры, чтобы смотреть, как они разгораются.       — Мне кажется, ты словно смеёшься в лицо всему этому, — задумчиво произнёс Азирафель. — Твои «пакости»… Они, скорее, заставляют людей задуматься, чем ломают их. Пусть даже безобидное на первый взгляд искушение, оно всё равно ставит перед ними выбор, который иногда слишком тяжёл.       — А разве не в выборе всё и дело? — тихо спросил демон, глядя на воду. — Без него ни добро, ни зло ничего не значат. Я не заставляю их падать. Я просто напоминаю, что они умеют летать.       Азирафель смотрел на него, ощущая, как внутри разливается тёплая грусть и понимание. Он думал о том, как часто люди путают искушение со злом, забывая, что выбор всегда остаётся за ними. И, возможно, именно поэтому Кроули никогда по-настоящему не принадлежал Аду.       Они продолжали прогулку по узким улочкам Лондона, смеясь, разговаривая с друг другом, делясь историями — то забавными, то абсурдными, а иногда и вовсе нелепыми.       Когда они наконец остановились на старом каменном мосту, где с обеих сторон открывался вид на Темзу, ночь уже полностью окутала город. Водная гладь отражала свет фонарей, а где-то вдали тихо играли уличные музыканты — мелодия, казалось, растворялась в воздухе, добавляя моменту лёгкую нотку меланхолии.       Азирафель, прислонившись к перилам, смотрел на водную гладь и вдруг тихо спросил:       — Тебе… было одиноко? Все эти века…       — Я всегда был один, Азирафель, — голос Кроули прозвучал тихо, но в этой тишине была целая бездна веков, наполненная шёпотом времени и эхом бесчисленных мгновений, которые никто, кроме него, никогда не видел. — Я не принадлежу ни Раю, ни Земле, ни даже Аду, как бы они сами в этом ни уверяли. Я всего лишь создаю иллюзию своей принадлежности. Я позволяю им видеть то, что они хотят видеть, играю ту роль, которую они ожидают, и делаю то, что от меня требуется, чтобы они могли сказать: «Он — наш». Но правда в том, что я — ничей. Я всегда был сам по себе. И, возможно, единственное, что спасает меня от полного исчезновения, — это моя способность притворяться. Потому что если я перестану, то, боюсь, меня и вовсе не станет.       Он замолчал, всматриваясь в неспокойную гладь Темзы, словно и река чувствовала ту же вечную неустойчивость, что и он. Лёгкая усмешка скользнула по его губам, но в этой усмешке не было радости — только горькое понимание и усталость.       — Мне нравится думать, что я на своей собственной стороне, — продолжил он, и голос его стал чуть мягче, будто эти слова были его единственной правдой. — Потому что никто не ждёт от тебя того, чего ты не можешь дать. Но в этом… — он чуть опустил голову, позволяя прядям рыжих волос упасть на глаза, — в этом слишком много пустоты.       — Это звучит… одиноко, — тихо произнёс Азирафель, и его слова растворились в холодном воздухе, как лёгкое дыхание, которое исчезает, не успев коснуться.       — Наверное, — Кроули медленно повернул голову, встретившись с ним взглядом. — Когда живёшь достаточно долго, оно становится чем-то вроде привычки. Ты даже не замечаешь его. Оно просто есть. Ты не тоскуешь, не ждёшь, не надеешься. Но… — он замолчал, сжимая пальцы на перилах моста, словно пытаясь удержать что-то невидимое, что ускользало сквозь них, — когда ты наконец находишь кого-то… когда рядом появляется тот, кто становится твоей частью, ты вдруг понимаешь, насколько тебе было паршиво всё это время. И хуже всего, что ты уже не можешь вернуться обратно. Ты привык к свету, Азирафель. Даже если этот свет — лишь слабый огонёк, он становится твоим маяком. И если он исчезает… — Кроули тяжело вздохнул, отвернувшись, — ты остаёшься в темноте, которая становится ещё глубже, чем была до него.       Глубокая, гложущая грусть накатила волной, захлестнув Азирафеля с головой. Она пропитала каждую клеточку, оставляя после себя лишь тяжесть и щемящее чувство вины. Ему казалось, что каждая нота далёкой мелодии, каждый шорох осенних листьев под ногами усиливает эту боль, превращая её в тихий, непрерывный гул внутри.       Он смотрел на Кроули, на его напряжённые плечи, на короткие рыжие пряди, что трепал ветер, и его душу разрывала мысль, что скоро он оставит этого человека — оставит одного, во тьме, которую сам же осветил, чтобы потом забрать этот свет обратно.       — Я… я тебя понимаю, — голос Азирафеля был чуть слышен, словно он боялся нарушить хрупкое равновесие между ними. Он отвернулся к реке, где мерцание фонарей растворялось в чернильной глубине воды, и тяжело вздохнул, собираясь с мыслями. — Потому что, знаешь… я не уверен, выжил бы ли я, если бы тебя не было.       Кроули замер, не отводя взгляда от его профиля, а Азирафель, казалось, не замечал этого — слишком погружён в воспоминания.       — Когда ты ушёл… после… после случая с Харрисом, — продолжил Азирафель, и голос его задрожал, выдав боль, которую он так долго прятал, — даже если тогда я сам сказал тебе уйти, даже если думал, что это правильно… я не осознавал, как сильно твоё отсутствие изменит всё.       Он закрыл глаза, позволяя воспоминаниям захлестнуть его, как волна, которая неумолимо тянет на дно, и каждое слово давалось ему тяжело, будто он вытаскивал их из самого сердца.       — Дни стали похожи на бесконечные серые будни, которые сменяли друг друга без всякой цели, без смысла. С утра я просыпался и уже знал, что ничто не изменится — только тишина. И ночь… — он провёл рукой по перилам моста, будто касаясь невидимых граней своих страхов, — ночь была ещё хуже. Я сидел в темноте, в этой холодной, одинокой комнате, и ощущал, как меня медленно накрывает тревога, пронизывающая до самых костей.       Кроули слушал молча, но в его взгляде была неподдельная боль, которая делала его почти… уязвимым.       — Я боялся, — продолжил Азирафель, голос его дрожал, как и его руки, что сжимали перила моста, — боялся того, что никогда тебя больше не увижу. Боялся, что однажды, когда я снова останусь в этой комнате, и страхи, и сожаления обрушатся на меня все разом, я не выдержу. Я скучал по тебе, Энтони, — он повернулся к нему, и в глазах его блестела влага, которую он не мог больше сдерживать, — скучал так, что это стало частью меня. Даже когда я говорил себе, что всё будет в порядке, где-то глубоко внутри я знал — без тебя… ничего не будет. И, наверное, — он улыбнулся криво, с той горечью, которая рождается только тогда, когда ты понимаешь, как сильно тебе дорог человек, — хуже всего было осознавать, что я сам прогнал тебя.       Медленно, будто давая ему время отступить, Кроули наклонился ближе, и их лбы соприкоснулись, тепло, едва ощутимо. Ветер развевал светлые кудри Азирафеля, перебрасывая мягкие пряди на лицо Кроули, словно сама ночь нежно касалась их.       Кроули замер, закрыв глаза, позволяя этому мгновению задержаться ещё чуть дольше, прежде чем его губы, дрожащие от волнения, осторожно, почти невесомо, коснулись губ Азирафеля.       Но в этот раз поцелуй не остался робким. Почувствовав ответное движение, Кроули будто потерял последние остатки сдержанности. Он резко, но удивительно мягко обхватил Азирафеля за талию, притягивая его ближе, настолько, что между ними не осталось даже воздуха. Ладонь скользнула по спине вверх, остановившись между лопатками, и Азирафель, почувствовав это, машинально откинулся чуть назад, спиной прижавшись к холодным каменным перилам моста.       Холод не имел значения.       Всё, что имело значение — это горячее дыхание Кроули, что смешивалось с его собственным, и губы, что с каждой секундой становились всё требовательнее. Поцелуй углублялся, становясь то нежным, как прикосновение лепестков, то страстным, будто Кроули пытался запомнить вкус Азирафеля навсегда. Его пальцы сжались на ткани пальто, пока другой рукой он, дрожа, провёл по линии челюсти Азирафеля, отзываясь на каждую дрожь и каждый прерывистый вздох.       Азирафель тихо застонал в этот поцелуй, теряя последние крохи самообладания. Его руки, сначала робко лежавшие на плечах Кроули, теперь цеплялись за него, пальцы зарылись в мягкие рыжие волосы, притягивая ещё ближе, ещё глубже.       Каждое движение губ было будто откровением — откровением любви, боли, тоски, которая копилась веками. Поцелуй был жадным, отчаянным, как будто оба понимали, как много времени они потеряли, и как сильно боятся потерять друг друга снова.       И всё же, в этом вихре чувств, было столько нежности. Кроули целовал его так, будто Азирафель был для него всем — светом, воздухом, вечностью. Его губы мягко, но настойчиво касались губ Азирафеля, исследуя, изучая каждый изгиб, с каждой секундой всё больше срывая дыхание и заставляя сердце стучать быстрее.       Ветер играл их волосами, холодный и острый, но жар их поцелуя не давал замёрзнуть. Лондонский мост, огни фонарей и отражения в тёмной воде исчезли. Остались только они — двое, что слишком долго боялись, но больше не могли.       Азирафель чуть приоткрыл губы, позволяя Кроули углубить поцелуй ещё больше, и тот, тяжело дыша, подчинился, впиваясь в него с новой силой, но всё так же осторожно, словно боялся причинить боль.       Азирафель всё ещё тяжело дышал, прижимаясь лбом к лбу Кроули, а сердце стучало так громко, что, казалось, его можно было услышать сквозь гул ночного города. Губы ещё хранили тепло недавнего поцелуя, а пальцы всё ещё ощущали мягкость рыжих прядей.       — Помнишь, я кое-что тебе обещал?       — Что? — переспросил Азирафель.       Кроули, не отводя взгляда, чуть наклонил голову и, не отвечая сразу, осторожно взял его за руку, переплетая их пальцы. Это движение было таким простым, но от него у Азирафеля перехватило дыхание сильнее, чем от самого поцелуя. Он почувствовал лёгкое, почти игривое притяжение, когда Кроули сделал шаг назад, увлекая его за собой.       — Пойдём.       Вскоре они оказались чуть дальше по мосту, где под одним из старых фонарей играли уличные музыканты — скрипка и гитара, чьи звуки мягко расплывались в прохладном ночном воздухе, создавая мелодию, в которой было что-то до боли знакомое и уютное. Несколько прохожих остановились послушать, кто-то тихо улыбался, кто-то уже танцевал, уносимый ритмом музыки и волшебством ночи.       Азирафель замер, наблюдая за этой картиной, но вдруг почувствовал, как Кроули крепче сжал его пальцы и, шагнув вперёд, плавно протянул руку в сторону, приглашая Азирафеля в танец.       — Я ведь должен тебе танец. На мосту в Лондоне. Помнишь?       — Энтони, — чуть растерянно начал Азирафель, когда тот осторожно обхватил его за талию, притягивая ближе, — ты же… ты же терпеть не можешь танцевать.       — Не люблю, — с легкой ухмылкой признался Кроули, ведя Азирафеля в плавном круге, — но у меня был хороший учитель. Настолько хороший, что если я вдруг наступлю ему на ногу или выставлю себя полным идиотом, это будет исключительно на его совести.       Азирафель рассмеялся, запрокидывая голову так, что свет фонаря мягко высветил его лицо, придавая чертам ещё больше мягкости и тепла.       Кроули усмехнулся и, крепче сжав его руку, сделал шаг вперёд, увлекая Азирафеля в плавный поворот. Осенний ветер подхватил полы их пальто, заставив их развеваться.       Музыка была мягкой, обволакивающей, и каждый их шаг, каждый поворот казался естественным, как дыхание.       Кроули осторожно повёл Азирафеля в круге, едва ощутимо притягивая ближе, чтобы тот чувствовал его тепло. Их движения были неторопливыми, словно время остановилось. Азирафель следовал за каждым жестом Кроули, то и дело посмеиваясь, когда демон, неожиданно для себя, совершал плавный поворот, заставляя Азирафеля закружиться.       Азирафель уткнулся носом в шею Кроули, чувствуя, как тот тихо выдыхает, чуть сильнее сжимая его в объятиях. Лёгкие шаги по старой мостовой, негромкие смешки и музыка, что, казалось, звучала только для них.       Кроули, не удержавшись, наклонился и коротко поцеловал Азирафеля в висок, продолжая неспешный танец.       Азирафель прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение забыть обо всём, кроме тихой мелодии, мягких шагов и теплоты рук Кроули, что бережно держали его. Щемящая нежность разливалась внутри него, тягучая, сладко-горькая, как воспоминание о чём-то потерянном и вновь найденном. Он чувствовал, как в груди поднимается тихая тоска — глубокая, неизбывная, та, что приходит, когда осознаёшь, насколько хрупким может быть счастье.       Азирафель прижался к Кроули чуть крепче, как будто надеясь, что если держаться за него достаточно сильно, то сможет обмануть время.       — Обещай мне, — тихо прошептал Азирафель, голос его дрожал, будто каждое слово отрывалось от самого сердца, — что, даже если однажды нас разведут дороги, если мир окажется слишком жесток, чтобы позволить нам быть вместе… даже если всё, что у нас есть, станет лишь воспоминанием, — ты найдёшь способ улыбаться.       Кроули замер, продолжая кружить Азирафеля в плавном ритме, но внутри всё будто оборвалось. Он не сразу нашёл в себе силы ответить, просто всмотрелся в мягкие черты его лица.       — Не проси меня об этом, — хрипло прошептал Кроули, медленно отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть Азирафелю в глаза. Его взгляд был полон боли, почти невыносимой, той, что сжигала изнутри. — Я готов пообещать тебе всё, что угодно. Всё, что попросишь. Но только не это. Азирафель, я бы предпочёл тысячу раз снова быть проклятым, снова гореть в Аду, чем прожить хоть один день, зная, что тебя больше нет рядом.       Азирафель отвёл взгляд, опуская глаза на неспокойную поверхность Темзы. Его губы дрожали, сжимающиеся в тонкую линию, словно он пытался удержать внутри всё, что рвалось наружу.       — Ты же не собираешься меня бросить? — голос Кроули был тихим, почти испуганным.       — Нет, конечно нет, дорогой… — соврал Азирафель, повернувшись к нему. — Просто… я хочу знать, что ты будешь счастлив, что бы ни случилось. Мне нужно знать, что моя любовь станет для тебя не только раной, которую ты будешь носить в сердце, но и светом, что поведёт тебя дальше.       Кроули с горечью улыбнулся, качая головой.       — Ты не понимаешь, да? — его голос сорвался, дрогнул, и он сделал шаг вперёд, осторожно проведя ладонью по щеке Азирафеля. — Я не буду обещать тебе этого, потому что тогда я совру, а я и так слишком много тебе врал. Ты — тот, кто за долгие века заставил меня чувствовать, кто вытащил меня из этой бесконечной пустоты и хоть немного помог перестать быть тем, кем я не хочу быть, Азирафель. Если тебя не станет… что останется от меня?       Азирафель закрыл глаза, его пальцы, дрожащие, легли поверх руки Кроули.       — Останешься ты, — прошептал он, — Ты всегда был больше, чем думал о себе. И это не моя заслуга, это ты такой…       — Ты знал, что демоны ничего не чувствуют! — продолжал Кроули, и в его голосе звучала горечь. — Это не заложено в их природе! Но, чёрт побери, я чувствую. Каждую секунду. Каждую чёртову минуту, когда ты рядом… и когда тебя нет. И то, что ты сейчас мне говоришь.       — Я… — начал Азирафель, но Кроули перебил его, голос его стал ниже, но не менее яростным.       — Нет, позволь мне договорить, — прошипел он, шагнув ближе. — Ты всегда верил в лучшее, даже когда не стоило. Ты всегда думал, что я сильнее, чем есть на самом деле. Но я не такой, Азирафель. Я… — его голос сорвался, и он на секунду отвернулся, — я слишком слаб.       — Энтони…       — Я не буду давать тебе это обещание, — Он опустил голову, и выдохнул, словно выпуская из себя всё, что сжимало его сердце, не давая дышать.— Я не буду лгать тебе, Азирафель. Я не смогу быть счастлив. Никогда.       Азирафель всё ещё держал ладонь Кроули, тёплую, чуть дрожащую, но не отпускал, словно боялся, что если разожмёт пальцы, то потеряет что-то бесконечно важное.       — Не проси меня об этом больше, — наконец выдохнул Кроули, тихо, почти шёпотом, но в его голосе прозвучала непреклонность. — Никогда.       На миг между ними повисла тишина. Кроули стоял неподвижно, как будто пытался собраться, найти в себе силы сказать то, что уже давно горело в его душе. Наконец, он медленно поднял голову.       — Что бы ни случилось, я буду бороться за тебя. Всегда. До последнего вдоха. Даже если весь мир обратится против нас, даже если мне придётся отдать всё, что у меня есть… — он сделал шаг вперёд, — я отдам это за тебя. За нас.       Азирафель сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, но дыхание всё равно сбивалось, а глаза, полные слёз, блестели в свете фонарей. Он смотрел на Кроули, на его дрожащие руки, на губы, сжатые в тонкую линию, и понимал, что сердце разрывается не только у него.       Он не стал говорить, слова казались слишком слабыми, слишком ничтожными для того, что рвалось изнутри. Вместо этого он протянул руки. Осторожно, словно боялся, что Кроули оттолкнёт его, он взялся за полы его пальто, чуть дёрнул, а затем шагнул ещё ближе, проскользнув ладонями под тяжёлую ткань, находя тепло, скрытое от холодного ночного воздуха.       Его пальцы дрожали, но не от холода. Он провёл руками по спине Кроули, замирая на мгновение, а потом, затаив дыхание, обхватил его за талию и прижался крепко, со всей силой, которая была в нём. Словно хотел спрятать его в себе, уберечь, забрать всю его боль.       Кроули, ошеломлённый, замер, почувствовав это прикосновение — тёплое, пронзительное, до боли родное. Его руки, сначала сжавшиеся в кулаки, медленно разжались, а потом он осторожно обвил Азирафеля руками, притягивая ещё ближе.       — Я знаю, — прошептал он. — И я хочу, чтобы ты знал… — он на мгновение замолчал, собираясь с силами, — что, если бы у меня было больше времени, я бы провёл каждую секунду рядом с тобой.