Devil I know

1914 год       Ночь уже давно опустилась на Лондон, укрыв город тяжёлым покрывалом тишины и темноты. В комнате Азирафеля царил полумрак, лишь лунный свет пробирался сквозь неплотно сдвинутые шторы, рисуя мягкие серебристые узоры на полу, стенах и кровати.       Азирафель лежал на боку, прижавшись к Кроули, чувствуя, как его ровное дыхание касается его шеи, как тёплые руки демона обвили его талию, крепко, но бережно, словно Кроули боялся отпустить и потерять его снова. Грудь демона поднималась и опускалась в спокойном ритме сна, его рыжие волосы, мягкие и немного взъерошенные, касались лба Азирафеля, щекотали кожу, и тот, не удержавшись, провёл пальцами по этим спутанным прядям.       Азирафель не спал.       Он лежал, внимая каждому вдоху Кроули, запоминая это чувство — тепло его тела, тяжесть руки, небрежно лежащей на его боку, тихий вздох, который демон изредка издавал во сне, и даже едва заметное биение сердца.       Он знал, что это мгновение — драгоценное. Что время, отмеренное им, утекает, но здесь, в темноте, где больше никого не было, кроме них двоих.       Азирафель осторожно повернул голову, уткнулся носом в ключицу Кроули, вдохнул этот знакомый, родной запах, смешанный с лёгкой горечью, и почувствовал, как внутри разливается щемящая нежность.       Его пальцы робко, почти боязливо, скользнули по спине Кроули, запоминая каждую линию, каждый изгиб, а затем замерли, чуть сильнее сжав ткань футболки, словно прося прощения за то, что однажды придётся уйти.       Кроули, всё ещё в полудрёме, глубоко вдохнул, и, не раскрывая глаз, чуть сдвинул руку ниже, скользнув ладонью по изгибу спины Азирафеля, нежно, неспешно, и с лёгким выдохом обхватил его за талию, мягко приподняв и прижимая ближе к себе. Его пальцы скользнули по боку Азирафеля, оставляя тёплый след.       — Ты думаешь слишком громко, — шёпотом, хриплым после сна, пробормотал Кроули, чуть улыбнувшись, хотя глаза его оставались закрытыми.       — Постараюсь потише… — прошептал Азирафель, прижимаясь к нему ещё крепче.       — Я не это имел в виду, — лениво протянул Кроули, приоткрывая один глаз и слабо улыбаясь. — Но если ты продолжишь так смотреть на меня, пока я сплю, то рано или поздно я это почувствую.       Кроули медленно провёл рукой под футболкой Азирафеля, пальцы мягко скользнули по горячей коже, задерживаясь на лопатках и едва ощутимо поглаживая их.       — Лучше скажи, о чём ты думаешь.       — О нас, — прошептал Азирафель.       — Мм? — протянул он, его голос был хриплым, наполненным сонной теплотой. — Настолько тебе нравлюсь, что ты даже спать не можешь?       — Да, именно. Наверное, это какое-то колдовство.       Кроули лениво усмехнулся, не открывая глаз, и чуть сильнее сжал его в объятиях.       — Ну, раз уж ты признал очевидное…       — Очевидное? — с деланным удивлением переспросил Азирафель. — Дорогой, это было чистое предположение. Пока не доказано обратное, я склоняюсь к версии о бессоннице.       Пальцы демона скользнули ниже, очерчивая поясницу, и Азирафель, сам того не осознавая, прижался к нему чуть сильнее. Он не мог себя контролировать. От каждого медленного, ленивого движения Кроули его внутри охватывало что-то мучительно сладкое, что-то, от чего хотелось выгнуться ему навстречу, чувствовать его ладони везде, где только можно.       — Ну, раз бессонница, я бы начал зачитывать вслух акты о налогообложении сэра Роберта Пила. Хотя, глядя на тебя, не исключаю, что и это тебе бы понравилось.       — Ты уверен, дорогой? — с тёплой улыбкой прошептал он, чуть наклонившись к уху Кроули. — Мне кажется, ты сам сейчас на полуслове заснёшь.       Азирафель мягко потерся носом о щёку Кроули, дыхание его было тёплым, тихим, почти неслышным. Кроули едва заметно улыбнулся, не открывая глаз.       — Ах, это ужасное человеческое изобретение — сон, — лениво пробормотал он, голос всё ещё был низким и хриплым от дремоты. — Но если тебе нужно моё внимание, я весь твой… даже если через секунду снова усну.       — Никогда бы не подумал, что на моей маленькой кровати будет кто-то так сладко спать.       Он медленно наклонился ближе, позволив своим губам мягко коснуться шеи Кроули — короткий, тёплый поцелуй, от которого у того по спине пробежала лёгкая дрожь. Но стоило Азирафелю чуть прижаться к нему, как Кроули, вздохнув, утонул в мягких белых кудряшках, что щекотали его щёку и шею.       — Я тут балансирую на самом краешке, — проворчал Кроули, лениво потираясь носом о волосы Азирафеля. — Если я ещё раз попытаюсь повернуться, боюсь, окажусь на полу.       Кроули провёл ладонями по бокам Азирафеля, медленно, с тягучей нежностью, словно изучая каждую линию. Его пальцы неспешно скользили вверх вдоль позвоночника, заставляя мелкие мурашки пробежать по коже Азирафеля, а затем спустились ниже, мягко очерчивая тёплые изгибы его тела.       Азирафель вздрогнул от этого прикосновения и, чуть прикусив губу, тихо рассмеялся.       — То, как ты крепко меня обнимаешь, — шепнул он с улыбкой, зарываясь пальцами в рыжие пряди, — вполне вероятно, что окажемся мы оба.       — Ммм, — протянул Кроули, чуть усмехнувшись и мягко прижавшись губами к виску Азирафеля. — Если мы упадём, то мне будет лень вставать.       Его пальцы не останавливались, продолжая ласкать каждый сантиметр тела Азирафеля, отчего тот тихо вздохнул, прижимаясь ближе и ощущая, как где-то внутри него разгорается тихое, но неумолимое возбуждение.       — Но я всё равно тебя не отпущу, — продолжил Кроули, лениво улыбаясь и скользя губами ниже, к щеке Азирафеля.       — Ох, Энтони… ты сводишь меня с ума, — Азирафель чувствовал каждое прикосновение Кроули, каждый ленивый, изучающий жест, каждое небрежное касание губ, оставляющее после себя сладкое, томительное ощущение.       — Хочешь вырваться? А ну давай, попробуй.       Азирафель не пытался. Он только крепче зарывался пальцами в его волосы, едва заметно двигаясь навстречу.       — Так и знал, — хрипло пробормотал Кроули.       Кроули не спешил.       Он позволил своим губам замереть в миллиметре от губ Азирафеля, ощущая, как тот затаил дыхание, как в его теле напряглась каждая мышца, как пальцы сжались в его волосах, будто умоляя не останавливаться.       А потом, медленно, с наслаждением, он сократил это крошечное расстояние.       Их губы соприкоснулись — мягко, осторожно, почти невесомо, но в этом первом касании уже чувствовалась подспудная жажда. Азирафель, будто забыв, как дышать, замер, а затем, осознав, что Кроули не собирается торопиться, с тихим дрожащим вдохом подался ближе, сам, выравниваясь, прижимаясь губами крепче.       Кроули целовал его медленно, но с нарастающей жадностью, с каждой секундой углубляя поцелуй, затягивая его в этот горячий, сладостный омут. Его язык нежно провёл по нижней губе Азирафеля, задевая её едва ощутимо, словно пробуя на вкус, дразня, а затем глубже проник в его рот, сплетаясь с его языком.       Азирафель не выдержал, всхлипнул тихо, почти жалобно, отвечая с таким же жаром, позволяя себе поддаться, позволить Кроули вести. Их дыхания перемешались, сбиваясь в единый рваный ритм, в котором не было ничего, кроме этой близости, этой тягучей, пьянящей нежности, от которой сжималась грудь и дрожали пальцы.       Кроули на мгновение отстранился, лишь на пару сантиметров, его губы всё ещё касались губ Азирафеля — влажные, припухшие от поцелуев, дразняще близкие, но не дающие возможности вновь их поймать. Он едва ощутимо водил носом по его щеке, наслаждаясь этим мгновением.       — Тебе нравится?       Азирафель, вместо ответа, сам потянулся к губам Кроули, не позволяя тому снова отстраняться.       Горячие руки Кроули скользнули вниз, крепко обхватывая бёдра Азирафеля, властно прижимая к себе, и тот лишь застонал в ответ, судорожно цепляясь за него.       — Я чувствую, как твой член упирается в меня, поэтому я приму это за «да»,— прошептал он, касаясь губами уголка губ Азирафеля.       — Я… — его голос был сбивчивым, едва слышным. — Не контролирую это.       Кроули лениво усмехнулся.       — Я давно подозревал, что твоё целомудрие несколько преувеличено, — демон прижался лбом к его лбу. — Скажи мне, чего ты хочешь.       — Ох… — Азирафель тяжело выдохнул, прикрыв глаза. — Иногда мне хочется…       — Что?       — Вынести тебя из этой комнаты и запереть в библиотеке с трактатами XVII века на старофранцузском.       Кроули сначала на секунду замер, а потом тихо рассмеялся, его грудь вздрогнула от сдерживаемого смеха.       — Я имел в виду прямо сейчас.       Азирафель опустил взгляд, желая озвучить, чего он действительно хочет, но слова застряли в горле. Кроули, всё ещё сонный, с этой низкой, охрипшей хрипотцой, что будоражила кровь и ласкала слух, мягко усмехнулся.       — Я понял.       — Если тебе неловко, я ничего не буду делать, — тихо сказал Кроули, коснувшись губами его виска. — Но если хочешь… я рядом. Без спешки, без давления. Просто дай знать. Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — его голос дрогнул, когда он мягко поцеловал ухо Азирафеля. — Если ты попросишь, я не остановлюсь, пока ты не будешь удовлетворён.       Каждое прикосновение демона заставляло его дрожать, сердце билось где-то в горле, а дыхание сбивалось.       — У меня… никогда не было ничего подобного… — голос сорвался на шёпот, а в глазах сверкнула растерянная, обнажённая искренность. — Я… впервые чувствую что-то такое. Я не уверен, смогу ли я…       — Я ничего не буду делать, если ты не готов.       Кроули провёл пальцами по мягким, шелковистым кудрям Азирафеля. Он буквально таял в руках Кроули, доверчиво подставляя свои волосы под мягкие, успокаивающие поглаживания, но в каждом движении его тела чувствовалось нечто большее — скрытая мольба, беззвучная просьба о продолжении.       Азирафель, не в силах сдерживать нарастающее чувство, медленно закинул ногу на бедро Кроули, притягивая его к себе ещё ближе. Его пальцы зарылись в рыжие локоны, дыхание стало прерывистым, а сердце билось так отчаянно, будто хотело вырваться наружу.       — Скажи это… — хрипло прошептал Кроули, касаясь губами горячей кожи на шее Азирафеля. — Скажи, чего ты хочешь.       Кроули задержал дыхание, ощущая, как тело Азирафеля горячо прижимается к нему, как он сам, возможно, не осознавая, тянется ближе, требует этой близости, но всё ещё колеблется.       Азирафель прижал Кроули ногой, невольно изгибая спину и двигая бёдрами в медленном, трепетном ритме, едва слышно всхлипнул, прикусывая губу, чтобы не сорваться.       Пальцы демона, горячие и жадные, скользнули к талии Азирафеля, сжимая её с неожиданной нежностью, но при этом властно.       Каждый медленный толчок приносил новую вспышку удовольствия, пробегающего по коже сладкой дрожью.       — Скажи, или тогда я остановлю тебя, — хрипло прошептал Кроули, его голос дрожал от сдерживаемого желания.       Азирафель тихо застонал, но продолжал молча тереться своим возбуждённым членом о Кроули, словно каждое прикосновение к нему было и мучением, и сладким безумием, от которого он не хотел отказываться.       Кроули от этих звуков и одновременно от обволакивающего, безмолвного наслаждения Азирафеля едва не взвыл, судорожно втянув воздух сквозь стиснутые зубы.       Его ладони, горячие и дрожащие от напряжения, сильнее сжали талию, впиваясь пальцами в нежную кожу, и остановили нетерпеливые движения таза Азирафеля, заставляя того замереть, задыхаясь от предвкушения и отчаянного желания.       Кроули наклонился ближе, его дыхание, горячее и прерывистое, скользнуло по шее Азирафеля, вызывая дрожь, и хриплым шёпотом, от которого пробегали мурашки по позвоночнику, произнёс:       — Мне нужно услышать ответ.       Он медленно провёл губами по линии челюсти Азирафеля, оставляя едва ощутимые поцелуи, дразня и мучая, пока пальцы на талии продолжали удерживать его, не давая вновь найти сладкое трение.       Азирафель судорожно вздохнул, приоткрыв губы, и, дрожа от желания, прильнул лбом к плечу Кроули, чувствуя, как всё внутри него горит, рвётся наружу, но покорно подчиняется этому нестерпимо сладкому приказу.       — Я... очень хочу тебя, — выдохнул он, его голос сорвался на хриплый шёпот, в котором смешались мольба и страсть. — Пожалуйста… не останавливай меня… позволь... — слова тонули в горячем дыхании, пока губы Азирафеля дрожали в миллиметре от шеи Кроули.       — Так скажи это ещё… — прошептал Кроули, его губы скользнули по виску Азирафеля, оставляя горячий след, — скажи, как сильно ты хочешь меня.       Азирафель сжал ладони Кроули на своей талии, пытаясь перехватить их, но они были сильными, горячими, удерживающими его с таким властным притяжением, что у него перехватило дыхание.       — Я… — его голос дрожал, срываясь на едва слышный шёпот, пока пальцы тщетно пытались ослабить хватку Кроули. — Я хочу чувствовать твои руки на себе… хочу, чувствовать всего тебя своим телом. И не хочу останавливаться… не сейчас… не с тобой…       Кроули медленно поднял руки выше, ослабляя хватку, позволяя Азирафелю двигаться свободнее, но при этом удерживая его так, чтобы он всё равно оставался в его власти.       — Мой хороший… — пробормотал он, впиваясь губами в его шею, оставляя влажный след, от которого у Азирафеля пронеслась горячая дрожь по позвоночнику.       Как только Кроули позволил ему двигаться, Азирафель не сдержался — он застонал, прильнув к нему всем телом, вновь начав тереться, чуть резче, чуть смелее, чувствуя, как в его груди разливается сладкое, мучительное тепло.       Его горячий, пульсирующий член терся о бедро демона, чувствуясь сквозь тонкую ткань белья и пижамных штанов, скользил по его тазовой кости, по животу, прижимаясь к члену Кроули через ткань, вызывая у демона дрожь и сдавленные стоны.       Пальцы демона скользнули по изгибу спины, оставляя за собой горячий след, и, добравшись до ягодиц, осторожно сжали, вызывая новый судорожный вздох у Азирафеля.       — Ты… так хорошо… — выдохнул Азирафель, зажмурившись, ощущая, как всё внутри него плавится от этого нестерпимого, мучительно-медленного наслаждения. — Пожалуйста… ещё…       Азирафель тихо скулил, его губы дрожали от нахлынувших эмоций — он никогда раньше не испытывал ничего подобного и даже не подозревал, что может быть так хорошо. Он чувствовал, как ткань его белья уже пропиталась влажной, горячей смазкой.       — Медленнее, не спеши… — хрипло прошептал Кроули и тут же ощутил, как член Азирафеля скользнул вдоль его собственного. Кроули глухо выдохнул, задержав дыхание на мгновение.       Он жаждал Азирафеля до дрожи в пальцах, которые жадно сжали его упругую ягодицу, оттягивая её, притягивая тело Азирафеля ещё ближе, так, что между ними не оставалось даже воздуха.       Азирафель никогда прежде не занимался любовью, и Кроули позволил ему полностью задавать ритм — двигаться так, как ему самому хотелось, как подсказывало тело. Демон лишь смотрел на него, восхищённо, жадно, и подстраивался под каждое движение, каждую дрожь и вздох, будто сам растворялся в этом новом для Азирафеля чувстве.       — Да… вот так… — тихо простонал Кроули, его руки мягко, но уверенно скользили по спине Азирафеля, поддерживая его и направляя лишь тогда, когда тот сам того хотел. — Я хочу, чтобы ты взял меня так, как мечтаешь…       Их дыхания смешались, губы то и дело искали друг друга, и в этом медленном, чувственном танце, где каждый стон был признанием, Азирафель учился любви, а Кроули — доверию и безоговорочной отдаче.       Азирафель прикусил губу, а затем приоткрыл рот в жалобном, дрожащем стоне, и, подавшись вперёд с горячим, влажным языком, мягко поймал верхнюю губу Кроули.       Азирафель был таким хрупким, таким чувствительным — дрожащим от желания и волнения, как осенний лист на ветру, и Кроули знал, что в его руках сейчас всё доверие, вся его невинная, чистая преданность.       — Энтони… я сейчас… — жалобно прошептал Азирафель, голос его дрожал, почти срываясь на стон.       Он скулил так сладко, так искренне, что Кроули, затаив дыхание, лишь сильнее сжал его бёдра, подгоняя, позволяя ему двигаться быстрее, смелее.       Азирафель застонал, ускоряя ритм, его бедра дрожали, когда он всё сильнее и глубже прижимался к Кроули, теряя последние остатки контроля.       — Давай… — хрипло выдохнул Кроули, его голос был низким, бархатным, полным жара. — Кончи для меня, Азирафель.       Кроули взял лицо Азирафеля в свои ладони — бережно, с трепетом — большими пальцами нежно лаская его раскрасневшиеся. Он ловил каждое дрожание, каждый прерывистый вдох, вглядываясь в его затуманенные глаза и сжимая губы, чтобы не застонать самому.       Смотреть, как Азирафель теряет контроль, как кончает для него впервые, как его охватывает необузданное желание, было для Кроули сладкой пыткой, от которой он не хотел избавления.       Азирафеля охватил жар, обжигающий и всепоглощающий. Он сжал пальцы ног, его бёдра задрожали, а всё тело свело в сладкий, нестерпимый узел, требующий разрядки. Он задвигался быстрее, теряя последние остатки контроля.       Парень прерывисто всхлипнул, его дыхание сбилось в рваный, горячий ритм, когда он, выгибаясь, потянулся навстречу Кроули, словно искал в нём спасение от того нестерпимого жара, что охватил всё его тело.       Его движения стали резкими, отчаянными, в каждом толчке читалась жажда, доведённая до предела — такая сильная, что, казалось, ещё мгновение, и он утонет в этом безумном, пьянящем ощущении.       — Ты делаешь это так… так восхитительно… — хрипло выдохнул Кроули, сжимая пальцами одной руки бедро Азирафеля, направляя его движения, а другой держал его лицо.       Каждое прикосновение Кроули — горячее, требовательное, ласкающее — приближало Азирафеля к краю, за которым не было ничего, кроме чистого, необузданного удовольствия.       Его тело дрожало, а жар желания, накопившийся до предела, вырвался наружу в одном мгновении, заставив его быстро, отчаянно кончить прямо в штаны, от одного лишь трения, от невинных касаний Кроули.       Не было ни рук, ласкающих горячую, пульсирующую плоть, ни единого прикосновения, которое могло бы дать столь желанное облегчение. Ни один палец не скользнул по напряжённому члену, что отчаянно пульсировал под тонкой тканью белья.       Они даже не сняли одежды — всё осталось на своих местах.       Губы Азирафеля приоткрылись в безмолвном крике, дрожащем, едва слышном, и он запрокинул голову назад, закрывая глаза, пока волны удовольствия прокатывались по телу. Светлые пряди волос прилипли к вспотевшему лбу, а шея изогнулась, обнажая тонкую линию, которую так хотелось поцеловать. Его ресницы дрожали, а влажный язык на мгновение коснулся нижней губы, будто прося ещё.       Кроули выдохнул, глухо простонав, чувствуя, как само дыхание перехватывает от увиденного. Его длинные пальцы, тонкие и прохладные, медленно скользнули по горячему, влажному лицу Азирафеля, нежно поглаживая щеку, подбородок, а затем легонько коснулись припухших губ, которые всё ещё дрожали после бурного всплеска удовольствия.       Но самым невыносимым было то, как демон смотрел на него — с голодом, страстью и бесконечным обожанием, от которого у Азирафеля дрожали колени и сердце колотилось в груди быстрее, чем когда-либо.       Азирафель жаждал поцеловать Кроули, почувствовать вкус его губ и горячий язык в своём рту — это было необходимо ему сейчас, как воздух.       Однако его резкое, порывистое движение оказалось слишком неуклюжим — Азирафель не рассчитал усилие, и в следующую секунду Кроули с коротким удивлённым возгласом полетел с края кровати, сопровождаемый громким шорохом смятой простыни и глухим стуком об пол.       — О, божечки! — Азирафель мгновенно опомнился, прижав ладонь к губам и испуганно глядя вниз. — Дорогой, я… я не хотел! — его голос дрожал от волнения и стыда.       Но вместо возмущённого ответа он услышал с пола тихое, а затем всё более громкое, заразительное хохотание. Кроули лежал на спине, согнувшись пополам и уткнувшись лицом в ладони, его плечи сотрясались от приступа смеха.       — Знаешь, — выдохнул он, — я, конечно, ожидал многого, но чтобы ты буквально сбил меня с ног в пылу страсти… — он снова рассмеялся, покачав головой. — Это… восхитительно.       Азирафель всё ещё выглядел смущённым, но уголки его губ дрогнули в улыбке.       — Ты точно не ушибся? — спросил он, чувствуя, как тонкая ткань трусов прилипла к телу, вызывая сладкую, болезненную чувствительность. — Я же совсем не хотел…       — Нет-нет, всё в порядке, — перебил его Кроули, лениво растянувшись на полу. — Но если ты действительно так жаждешь меня поцеловать, может, спустишься ко мне с небес?       — О, перестань, — фыркнул Азирафель, краснея ещё сильнее, но уже не пытаясь скрыть улыбку. — Может быть, тебе стоит вернуться обратно? — он протянул ему руку, слегка наклоняясь к краю кровати.       Кроули, ухмыляясь, потянул его за собой, обвивая руками, словно цепкими змеями, и в следующий миг Азирафель с негромким возгласом рухнул сверху прямо в охапку демона. Их тела столкнулись, груди прижались друг к другу, а руки Кроули уже обнимали Азирафеля крепко, без шанса вырваться.       — Теперь квиты, — шепнул демон.       — Это было случайно, а ты сделал это намеренно!       — Азирафель, мой хороший, я демон. Всё, что я делаю — намеренно.       Азирафель собирался возмутиться, но внезапно замер, почувствовав что-то твёрдое, горячее, едва заметно прижимающееся к его животу.       — Дорогой, если ты хочешь… то мы можем продолжить.       — О, Азирафель, — Кроули хрипло рассмеялся, прижимая его ещё крепче, — я, конечно, хочу. Я так хочу тебя, что ты даже представить не можешь. Но, знаешь, третьего падения я, пожалуй, не переживу.       — Третьего? — Азирафель нахмурился, недоумённо приподняв бровь. — А какое было первое?       Кроули, всё ещё улыбаясь, медленно приподнялся на локтях, не отводя взгляда от лица Азирафеля, поднял взгляд наверх, затем, с нарочито медленной неторопливостью, опустил вниз.       — О, ты про это…       — Да, именно про это.       Возникла пауза — насыщенная, плотная, как тёплый воздух перед грозой.       — Мне… мне правда жаль, Энтони, — прошептал он, глядя на демона с тихой болью в глазах. — Я часто думаю о том… о твоём падении. О том, как тебе пришлось пройти через это, как ты потерял то, что было тебе дорого. И из-за чего? Из-за слишком большого сердца? — он вздохнул, опуская глаза. — Ты не заслуживал этого.       Кроули внимательно смотрел на него, и его лёгкая ухмылка постепенно исчезла, сменившись мягким, чуть растерянным выражением.       Азирафель продолжил:       — Ты заслуживаешь куда большего, Энтони.       Кроули мягко усмехнулся и покачал головой.       — Послушай, — сказал он, проводя рукой по щеке Азирафеля, — здесь нет твоей вины. Совсем. Это был мой выбор. И если бы мне пришлось сделать его снова, я бы всё равно выбрал падение. Без колебаний.       — Но почему? — выдохнул Азирафель, взглянув на него с искренним непониманием и болью. — Почему ты говоришь так, будто это того стоило?       — Потому что, если бы я не упал, я бы никогда не смог почувствовать этот мир так, как чувствую сейчас. Никогда не увидел бы его настоящим — во всей его красоте, хаосе и несовершенстве. И, самое главное… я бы никогда не оказался здесь.       — Но…       — И, знаешь, — перебил его Кроули, прищурившись и снова улыбнувшись своим фирменным лукавым взглядом, — если уж ты хочешь за что-то извиниться, то точно не за это. — Он обвил ладонью затылок Азирафеля и прошептал прямо у его губ: — Ты должен извиняться за то, что до сих пор меня не поцеловал.       Азирафель улыбнулся сквозь поцелуй, мягко и искренне, и, не отстраняясь, прошептал с тихим смешком:       — Засранец…       Его руки, немного дрожащие, медленно скользнули вниз по спине Кроули, изучая каждый изгиб, каждую линию его тела, пока не добрались до талии. Он, затаив дыхание, продолжил движение ниже, явно решившись на большее, но Кроули, едва ощутимо вздрогнув, перехватил его ладони, крепко сжав их в своих.       — Не нужно, — прошептал демон, глядя в глаза Азирафеля с нежностью, которая почти обжигала.       — Почему?       — Потому что у тебя будет ещё много времени, — прошептал он, чуть склоняя голову и касаясь лбом лба Азирафеля. — Много времени, чтобы привыкнуть. Чтобы понять, чего ты хочешь, не торопясь, не сомневаясь, без страха, что сделаешь что-то не так.       Обещание, которое прозвучало в голосе Кроули, было таким тёплым, таким искренним… и таким невыносимо горьким. Азирафель опустил взгляд, не в силах больше смотреть в эти золотистые глаза, полные надежды и любви.       Он хотел сказать что-то, но горло сжало так, что не вырвалось ни слова.       — Ты ведь знаешь, что я никуда не уйду, да? — продолжил Кроули, мягко сжимая ладони Азирафеля в своих. — И я не хочу, чтобы ты спешил. Не хочу, чтобы ты делал что-то только потому, что думаешь, что я этого жду.       Нет, у него не было времени. Осталось всего несколько дней. Пять коротких дней, и всё закончится.       Четыре. Теперь четыре. Для него — точно. Но не для Кроули.       Азирафель не нашёл слов. Не смог. И потому, не сдержавшись, мягко прикоснулся губами к губам Кроули — с дрожью, с отчаянием, с любовью, которую уже невозможно было сдерживать. Поцелуй был неуверенным вначале, будто извиняющимся, будто просящим прощения за всё, что он не сможет дать, но в нём было так много нежности, так много боли и страха потерять, что Кроули замер, забыв, как дышать.       Он застыл, отвечая на поцелуй, но где-то в глубине его сознания вдруг вспыхнуло странное, тревожное чувство. Оно было туманным, ускользающим, как сон, который пытаешься вспомнить после пробуждения. Что-то было… не так.       Он не знал, что Велигор сдержал своё обещание по контракту с Азирафелем. Что темная магия, искусно наложенная на его разум, ставила барьеры.       Кроули не понимал, что всё уже решено. Что у него отняли возможность узнать правду. Он жил так, будто всё действительно было хорошо. Словно всё шло так, как и должно было быть. Но так не должно было быть. Не должно.       Азирафель почувствовал, как внутри всё сжалось в болезненный узел. Он осознал это — осознал, что сам обрёк Кроули на это неведение.       Кроули смотрел на него, затаив дыхание. Он смотрел на закрытые веки Азирафеля, на его покрасневшие щёки, на чуть приоткрытые губы, которые всё ещё дрожали после поцелуя, и чувствовал… что-то странное.       Каждый раз, когда он подходил слишком близко к разгадке, что-то в сознании срабатывало, отвлекая его, запутывая мысли. Это было похоже на невидимые барьеры, расставленные в его голове, о которых он даже не подозревал.       Как будто неведомая стена стояла между ним и истиной. Как будто он бился лбом об эту стену, пытаясь понять, чего не хватает, но каждый раз встречал пустоту.       Азирафель медленно выдохнул, глядя в пол. Он провёл рукой по волосам, отступая на шаг, чтобы Кроули не заметил, как дрожат его пальцы.       — Моё бельё… ну… оно совсем мокрое, — неловко признался Азирафель, всё ещё ощущая лёгкую дрожь в ногах. Он встал, стараясь сохранить равновесие, и, подходя к шкафу, вытянул аккуратно сложенный комплект сменной одежды.       Кроули, наблюдая за ним, с ленивой улыбкой полностью откинулся назад, растянувшись на полу и заложив руки за голову.       — Я польщён, — ухмыльнулся Кроули, — И ведь я даже ещё не особо старался.       — Ты… — начал Азирафель, собираясь что-то возразить, но, махнув рукой, лишь тихо пробормотал: — Ох, иногда ты просто…       — Тебе же нравится, и ты, между прочим, первый начал.       — Мне нравится, когда ты хотя бы пару минут молчишь, — фыркнул Азирафель, пытаясь сохранить серьёзность, но уголки его губ дрогнули в улыбке.       — О, тогда тебе стоит опасаться, — лениво протянул Кроули, прищурившись, — потому что, когда я молчу, обычно это значит, что у меня слишком занят рот.       — О, ради всех сил небесных! — воскликнул Азирафель, поспешно скрываясь в ванной.       Кроули шумно выдохнул, прикрыв глаза и уставившись в потолок. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к глухому шуму воды, доносящемуся за стеной.       Его разум, обычно острый и проницательный, теперь словно наталкивался на пустоту. Он чувствовал, что есть что-то, чего он не замечает, что-то важное, что-то, что касается… Азирафеля. Но как только он пытался об этом подумать, всё уплывало, оставляя после себя только раздражение и боль в висках.       «Но ведь так и должно быть, да? Всё хорошо. Всё правильно. Правда?»       Утром холодный ветер резал до боли, врываясь между голых ветвей старых деревьев и застывая между бесчисленных крестов и выщербленных временем надгробий. Осень уже сдавалась, оставляя после себя лишь гниющие листья, что хрустели под ногами, и тусклое, серое небо, сжимающееся над головой, будто готовое рухнуть.       Азирафель стоял, словно застывшая статуя, сжимая в покрасневших от холода руках букет алых хризантем. Их аромат был едва уловим, но в этой сырости и пронизывающем холоде казался последним напоминанием о чём-то теплом и живом.       Рядом, чуть в стороне, Кроули, закутанный в длинное чёрное пальто, с неизменными тёмными очками, за которыми скрывались глаза, видевшие слишком многое. Его пальцы нервно касались полей шляпы, не давая ветру сорвать её.       Они смотрели на гранитный монумент, где высеченные в камне имена напоминали им о тех, кто был частью их прошлого — слишком короткого, слишком яркого. Батальон, что однажды смеялся, страдал и мечтал рядом с ними, теперь был лишь тенями в памяти.       И только они — Азирафель и Кроули — остались, чтобы помнить.       — Максвелл любил цветы, — хрипло сказал Кроули, глядя на мокрый камень. — Сказал как-то, что если с ним что-то случится, Гаррет должен вырастить для него клумбу. Смешно, правда? Умирать в грязи и думать о цветах.       Азирафель слабо улыбнулся, взгляд его всё ещё был прикован к именам на холодном граните.       — Максвелл всегда… всегда видел красоту, даже там, где её, казалось, не могло быть, — тихо ответил он. — Помню, как он пытался напевать в блиндаже, было фальшиво, но так искренне…       — Да уж… А Гаррет тогда сказал, что если Максвелл не заткнётся, то вместо клумбы его ждёт ровная яма. Но потом… — он замолчал, сжав челюсти.       Они оба молчали, Кроули опустил голову, пряча лицо в воротнике пальто, продолжил:       — Мы тогда сказали ему, что Максвелл был бы счастлив, если бы после его смерти Гаррет продолжал жить. Хотя… чёрт, кому это нужно, когда тот, кого ты любишь, уже не увидит этого?       Сердце Азирафеля дрогнуло, болезненно сжалось от слов Кроули. Он сжал букет хризантем крепче.       — Иногда… — наконец тихо произнёс он, голос его дрожал, — иногда дело не в том, увидит ли это тот, кого ты любишь. А в том, что ты не можешь остановиться. Потому что, если перестанешь… — Азирафель судорожно вдохнул, — тогда перестанет биться и твоё сердце.       Он посмотрел на Кроули, голубые глаза были наполнены тихой, бездонной печалью.       — Любовь… она не исчезает, даже если больше некому её дарить. Она остаётся с тобой. И ты продолжаешь. Потому что это единственное, что связывает тебя с теми, кого уже нет.       — Знаешь… — негромко начал он, глядя куда-то в сторону, будто боясь встретиться взглядом с Азирафелем, — звучит красиво. Почти поэтично. Но… — Кроули горько усмехнулся, — это всего лишь слова тех, кто никогда не чувствовал, каково это — потерять того, кого любишь больше всего.       Азирафель медленно опустил голову, прикоснувшись лицом к холодным лепесткам хризантем.       «Так говорят мёртвые…»       Эта мысль вспыхнула внутри, но Азирафель не сказал её вслух.       — Поэтому… — негромко продолжил Кроули, и его голос был почти безжизненным, — поэтому Гарретт и покончил с собой, когда Максвелл умер.       — Гарретт однажды сказал… — прошептал Азирафель, — что Максвелл его дыхание. Его жизнь. И если Максвелл уйдет, Гарретт просто… забудет, как дышать.       — Не всем под силу жить с этим, Азирафель, — Кроули сжал кулаки в карманах пальто, — я не осуждаю его. Поэтому… я не смог остановить его.       Азирафель тихо вдохнул, и его плечи вздрогнули под порывом холодного ветра.       — Я… — прошептал он, голос его срывался, — я чувствую, будто это моя вина.       — О чём ты?       — Если бы я был сильнее, если бы… если бы сделал что-то больше… может, они бы выжили? Может, я должен был… — он замолчал, голос сорвался. — Они мне доверяли, а я подвёл их.       — Это война. Проклятая, бессмысленная война, которая не выбирает, кого забрать. Ты сделал всё, что мог. Даже больше. Но ты — не Бог, Азирафель. И даже Он… — Кроули горько усмехнулся, — даже Он, похоже, не смог спасти их.       Азирафель закусил щёку, стараясь сдержать ком в горле, но Кроули тихо добавил:       — Думаешь, я не чувствовал того же? Каждый раз, когда кто-то из них… — он замолчал, сглотнув, — я винил себя. Каждый раз. Но… если бы мы оба тогда попытались спасти всех, нас бы уже не было здесь.       Азирафель медленно повернул голову к Кроули, в глазах застыла тревога и сомнение.       — А если… — тихо начал он, едва слышно, — если те, кто отдавал приказы… если они были под влиянием демонов? — Он сжал букет хризантем сильнее. — А если всё это… было сделано, чтобы найти меня? Чтобы добраться до меня?       — Нет, Азирафель, — тихо, но твёрдо ответил он. — Иногда страшные вещи просто случаются. Без замыслов, без дьявольских интриг. Без объяснений.       Азирафель хотел было возразить, но Кроули, осторожно убрав букет в сторону, чтобы не помять хрупкие лепестки, протянул руки и обнял его.       — Не всегда есть виноватые. Иногда война — просто война. Ты ни в чём не виноват.       Азирафель прижался к нему, всё ещё сжимая хризантемы, а Кроули, проведя ладонью по его волосам, шёпотом добавил:       — Даже если в тебе есть тьма, это не значит, что ты несёшь разрушение. Я знаю, кем тебя задумали. Знаю, чего от тебя ждали. Но, Азирафель, я вижу, кто ты есть на самом деле. И, чёрт возьми, в тебе больше света, чем во всех, кого я когда-либо встречал.       — А что, если… что, если я сделаю что-то страшное? — его голос дрожал. — Или уже сделал?..       — Ты можешь сомневаться в себе сколько угодно. Можешь бояться, винить себя, терзаться. Но я знаю одно — ты не способен на разрушение. Ты, конечно, не безгрешен, никто из нас не безгрешен, — Кроули выдохнул и добавил мягче: — Но ты — человек. Мой личный ангел. И даже если ты оступишься, я всё равно останусь рядом.       — А если… если я когда-нибудь разочарую тебя?       Кроули замер, а потом тихо рассмеялся, его грудь вздрогнула, и Азирафель, отстранившись, удивлённо посмотрел на него.       — Что?..       — Ангел, — Кроули мягко улыбнулся, взгляд его был тёплым, искренним, — это я ходячее разочарование. Сплошное, безнадёжное разочарование. Мой послужной список не впечатлит никого… кроме, разве что, самого дьявола. Думаешь, я отвернусь от тебя?       — Дорогой, что ты такое говоришь? Какие глупости! Если ты — разочарование, то это самое прекрасное разочарование, которое когда-либо случалось с этим миром… и со мной.       Кроули мягко прижал Азирафеля к себе, обвив руками его дрожащие плечи. Они стояли молча, слушая, как ветер пронзает ряды крестов и старых деревьев, словно шепча имена тех, кого уже нет.       Кроули медленно поднял взгляд и посмотрел на Азирафеля. Он стоял среди каменных крестов, среди вековых надгробий, будто был здесь всегда, будто этот пейзаж принимал его, не отторгал, не делал чужим. Что-то в этом зрелище кольнуло Кроули глубже, чем он ожидал, заставляя неприятный, липкий страх скользнуть под рёбра. Он не должен был выглядеть так… органично. Не среди этих крестов, не среди звенящей тишины, что казалась замершей молитвой.       — Всё, чего я когда-либо хотел… — Азирафель сглотнул, голос дрогнул, — это спасти всех.       Кроули посмотрел на него с болью и нежностью, зная, что эта простая фраза скрывает в себе бесконечное море вины и отчаяния. Он не стал говорить «это невозможно» или «ты не обязан». Он просто обнял Азирафеля ещё крепче, потому что понимал: иногда спасать достаточно хотя бы одного.       Демон тяжело вздохнул и пробормотал:       — Я никогда не забуду, как Томас встал между Гарретом с Максвеллом и теми снайперами… — Кроули усмехнулся, но в голосе звучала боль. — Я видел, винтовка в его руках тогда казалась больше него самого. Я думал, она сейчас вылетит у него из рук. Но Томас держал её крепко. Чёртов мальчишка…       — Помню, как в самом начале он боялся тебя до ужаса.       — Меня? Да ладно тебе.       — Он ведь был совсем мальчишкой. Ему было страшно. Он боялся войны, смерти… и боялся людей вроде тебя — тех, кто, казалось, привык ко всему этому. Мне казалось, он чувствовал, будто не вписывается в этот мир. И я… его понимал.       Кроули кивнул, его губы дрогнули в печальной усмешке:       — Да, он всегда выглядел так, будто не уверен, что заслуживает носить эту грёбанную форму.       — Но он нашёл в себе силу, — тихо добавил Азирафель, — несмотря на страх, несмотря на всё. Томас не стал другим, не стал жестоким, но… — он взглянул на Кроули, — он перестал бояться стрелять и... бояться таких, как ты.       — Да вовсе я не такой уж пугающий, — пробормотал Кроули, отводя взгляд и пожимая плечами.       Азирафель тихо рассмеялся, прижавшись к нему ещё ближе.       — Прости, дорогой, не хочу тебя расстраивать, — мягко сказал он, — но… в первые дни я тоже боялся с тобой заговорить.       — Что? — Кроули удивлённо приподнял бровь и ухмыльнулся. — Ты?       — Да, — Азирафель смущённо улыбнулся. — Ты казался таким… неприступным. Мрачным.       — Ну, должен же я был держать лицо. Репутацию, так сказать, — он легонько прижал Азирафеля к себе, касаясь губами его виска.       — Репутацию? — улыбнулся Азирафель, глядя на него с нежностью. — Я боялся даже просто поздороваться с тобой.       — А я боялся, что если заговорю с тобой, то уже не смогу остановиться.       Азирафель медленно поднял голову с плеча Кроули.       Они задержались на этом мгновении — дыхание смешалось с холодным воздухом, губы оказались совсем рядом. А потом, как будто по какому-то молчаливому уговору, они одновременно склонились друг к другу и чмокнулись — коротко, несмело, но так, что сердце у обоих вдруг забилось быстрее.       Кроули держал Азирафеля в объятиях, не разжимая рук, позволяя им обоим утонуть в тепле друг друга, даже среди этого пронизывающего холода.       — Джаред бы сейчас наверняка сказал что-нибудь вроде: «Ну чего вы тут стоите, как два потерянных щенка?»       — О да… — улыбнулся Азирафель, опуская голову на плечо Кроули. — А потом бы хлопнул нас обоих по спине так, что я бы чуть не упал, а ты бы возмущался полчаса.       Первые капли дождя упали на каменные плиты у их ног, разбиваясь тихими кругами на граните мемориала.       — Однажды он сказал мне, что хотел построить амбар, хотя в нём не будет никакого смысла, кроме того, что «мужик на ферме должен что-то строить», — сказал Кроули.       — Он говорил, что хочет шестерых детей, чтобы было кому работать, — Азирафель слабо рассмеялся. — А когда я сказал ему, что это слишком много, он только отмахнулся и заявил, что чем больше, тем веселее.       Кроули тяжело вздохнул.       — Знаешь… если бы он вернулся домой, он бы всё это сделал.       — Да… — Азирафель кивнул, опуская взгляд. — Но он не вернулся.       Азирафель глубоко вздохнул, глядя на дождевые капли, стекающие по гранитному камню, и наконец тихо произнёс:       — Я думал… — он запнулся, будто колебался, но затем продолжил, — думал о том, чтобы закончить книгу Томаса.       Кроули удивлённо посмотрел на него, чуть нахмурившись.       — Его книгу?       — Да… — Азирафель провёл пальцами по влажным стеблям хризантем. — Я помню, как он читал мне свои заметки. Я знаю, о чём он хотел написать. Я… я думал, что, может быть, смогу собрать всё, что у него было, закончить начатое.       Кроули молчал, наблюдая за ним.       — Но потом передумал, — добавил Азирафель.       — Почему? — Кроули прищурился, явно не понимая. — Это было бы… не знаю, хорошей идеей. Томас хотел, чтобы его слова кто-то услышал.       Азирафель слабо улыбнулся, но улыбка эта вышла печальной, пустой.       — Просто… передумал.       Дождь хлестал всё сильнее, капли стекали по их лицам, но Кроули не отвёл глаз от Азирафеля. В этом ответе что-то было… неправильное. Что-то в его голосе, в его тоне.       Но он не знал, что.       Азирафель знал.       Он знал, что у него нет времени на книги. Нет времени даже на собственные планы, не говоря уже о чужих мечтах.       Кроули осторожно провёл пальцами по мокрым волосам Азирафеля.       — Письма, стихи, книги — всё это важно. Но ещё важнее, чтобы те, кто его знал, продолжали помнить. Это и есть настоящее бессмертие.       — Перед смертью… — прошептал Азирафель, голос его дрожал, — Лайонел сказал мне…       — Что сказал?       — Он сказал, что мы могли бы стать друзьями.       Кроули замер.       — Чёрт…       — Это не выходит у меня из головы, — продолжил Азирафель, покачав головой. — Всё, что между нами было — споры, его колкости, его упрямство…       — В итоге он признался, что ты был для него важен, — тихо сказал Кроули.       — А что, если бы он выжил? — Азирафель поднял на него взгляд. — Думаешь, он бы действительно захотел этого?       — Думаю, да.       — Тогда… почему только перед смертью? Почему мы должны понимать что-то только, когда уже слишком поздно?       Кроули провёл пальцами по его мокрым волосам, зарываясь в них, тихо выдохнул:       — Потому что мы живые. Потому что мы боимся признать что-то, пока у нас есть время. Потому что нам всегда кажется, что этого времени будет больше, чем есть на самом деле. Нам кажется, что у нас есть ещё одно утро, ещё один разговор.       Азирафель закрывал глаза, слушая.       — А потом — бац. И нет.       — Я ненавижу это.       Кроули смотрел на него внимательно, но не перебивал.       — Ненавижу… то, что мы понимаем слишком поздно. Что мы любим слишком поздно. Говорим слишком поздно. — Азирафель судорожно вдохнул. — И ничего уже нельзя изменить.       Кроули медленно поднял руку, мягко провёл ладонью по мокрому от дождя лицу Азирафеля, убирая прилипшие пряди волос. Его пальцы дрожали — от холода или от того, что внутри что-то болезненно сжималось.       Азирафель замер, закрыв глаза, и в следующую секунду почувствовал, как Кроули медленно наклонился и коснулся его лба губами.       Тепло.       На одно мгновение — тёплое, тихое прикосновение среди холодного, безмолвного дождя.       Азирафель задрожал, но не от холода. Его пальцы сжались на стеблях хризантем, а затем, не раздумывая, он обняв Кроули, прижимаясь ближе.       Букет в его руке сместился, и Азирафель осторожно завёл его за спину демону.       — А если это был Его выбор? — наконец прошептал он. — А если… если это именно Он оставил нас?       Кроули замер.       — Если это был Его выбор, то Он — худший стратег, которого я когда-либо видел, — тихо ответил он. — И я видел много.       Азирафель слабо улыбнулся, но глаза его оставались печальными.       — Он нас оставил?       — Не знаю, ангел. Может, да. Может, мы просто оказались не в том месте, не в то время. Может, Он просто не смотрит.       Азирафель закрыл глаза.       — Я думал, что если буду молиться… если буду верить, то кто-то там наверху нас услышит.       Кроули молчал.       — Но никто не услышал. Никто не спас их.       Демон медленно выдохнул.       — Никто и не собирался.       Азирафель посмотрел на него — долго, пристально, изучающе.                    — А если Он всё-таки слышал? Если… если просто решил, что так должно быть?       Кроули усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.       — Тогда мне нечего Ему сказать.       Они замерли среди дождя, среди безмолвного кладбища, среди каменных имён, которые больше не ответят.       — Только мы, — сказал Азирафель.       Кроули провёл пальцами по его щеке, мягко, будто проверяя, что он и правда здесь.       — Только мы.       И если Бог отвернулся от них, если в этом мире не осталось ни смысла, ни справедливости — у них всё ещё был этот последний миг.       Холодный дождь, смывающий следы их прошлого.       Алые хризантемы, чьи лепестки тяжело опадали под весом воды, словно слёзы.       Объятие — единственное, что ещё согревало в этом безжалостном мире.       И они стояли так, двое живых среди мёртвых, среди высеченных в камне имён, что больше не ответят.       Азирафель, дрожа от холода или от боли, медленно шагнул вперёд.       Он опустился на колено перед гранитной плитой.       Сердце стучало в горле.       Он осторожно положил цветы, расправил ленту, на которой дрожащим, но чётким почерком были выведены слова.       "Тем, кого мы любили.       Тем, кого не смогли спасти.       Тем, кто так и не вернулся домой.       От друзей.       От тех, кто остался."       Кроули молча стоял за ним, не отводя глаз.       Дождь хлестал всё сильнее, превращая землю под ними в грязь, стекая по рукавам, по лицам, по волосам.       Кроули медленно подошёл ближе, его шаги были почти неслышны под шумом дождя. Он опустился на колено рядом с Азирафелем, не говоря ни слова, и осторожно положил ладонь ему на спину — тепло и уверенно.       Дождь продолжал лить, капли ударялись о гранитные надгробия, словно запоздалые слёзы тех, кто когда-то обещал, что всё будет хорошо.       Но всё не было хорошо.       И если память — это единственное, что они могли дать тем, кто остался позади, если эти цветы — это единственное, что ещё можно было принести тем, кто больше не ответит, то пусть хотя бы этот миг будет их искуплением.       Тихим, упрямым, выстраданным, но их.       Когда они добрались до квартиры Азирафеля, тот почти не ощущал своих ног. Дождь стекал по волосам, капал с ресниц, оставляя на щеках холодные дорожки. Он медленно стянул с себя мокрую одежду, чувствуя, как промёрзшее до костей тело слабо откликается на прикосновение сухой ткани. В груди всё ещё тяжело сжималось от тихого, липкого чувства пустоты. Он знал, что Кроули чувствует то же самое.       Но тот помнил своё обещание.       Машина скользила по мокрым улицам Лондона, её фары разрезали серую пелену тумана, что плотно окутал дороги за городом.       Они всю дорогу разговаривали и вспоминали минувшие дни.       В какой-то момент Азирафель медленно положил ладонь на колено Кроули, тепло и мягко, не убирая её. Кроули лишь взглянул на него краем глаза, потом медленно, осторожно сжал эту ладонь в своей. Он приподнял их переплетённые пальцы, коснулся губами костяшек Азирафеля, целуя нежно, почти с благоговением.       Дом стоял на краю небольшой фермы, окружённый голыми, скрюченными ветками деревьев. Его окна светились мягким жёлтым светом, пробиваясь сквозь серый полумрак дождливого дня.       Они вышли, раскрыв один зонт на двоих, и, укрываясь под ним, медленно двинулись к крыльцу.       Дверь была массивной, деревянной, с простым металлическим кольцом вместо ручки. Кроули поднял руку и постучал.       Дождь шептал за спиной, стекая по зонту, капая на землю, пропитывая воздух тяжёлой влагой.       Сквозь шум стихии в доме послышались тихие шаги.       Замок щёлкнул.       Дверь открылась.       Перед ними стояла светловолосая женщина с мягкими чертами лица. Она выглядела потерянной, её глаза, полные усталости, бегло скользнули по двум незнакомцам. На руках она держала маленького ребёнка, кутающегося в шерстяной плед.       На мгновение воцарилась тишина.       Кроули выдохнул.       Он пришёл сдержать своё обещание.       — Вы… — она чуть крепче прижала малыша к груди. — Кто вы?       — Меня зовут Энтони Джей Кроули, а это Азирафель Фелл.       — Мы… служили с вашим мужем, — сказал Азирафель. — С Джаредом.       Маргарет моргнула, её взгляд метнулся от Кроули к Азирафелю, и вдруг уголки её губ дрогнули в слабой, тёплой улыбке.       — Джаред писал о вас, — её голос был тихим, наполненным чем-то далёким и ностальгическим. — Он рассказывал... много чего рассказывал.       Она вдруг сделала вдох, быстрый, неровный, будто собираясь с духом, затем снова посмотрела на них и, отступив назад, распахнула дверь шире.       — Проходите.       Дом встретил их теплом. В воздухе витал слабый запах чего-то домашнего — выпечки, травяного чая, чуть уловимого дыма из камина. Пламя потрескивало, отбрасывая мягкие отблески на стены и деревянный пол.       — Я рада наконец увидеть вас. Познакомиться, — Маргарет слабо улыбнулась, чуть раскачивая ребёнка в руках. — Он писал, что если однажды… если что-то случится, он надеялся, что вы заглянете.       — Мы должны были прийти раньше, — тихо сказал Кроули, снимая шляпу. — Простите, что только сейчас.       — Вы здесь. Этого достаточно.       Кроули медленно снял очки, осторожно сжав их в пальцах.       — Не пугайтесь, — пробормотал он, опуская взгляд. — У меня… болезнь. Глаза. Не очень приятное зрелище.       Маргарет посмотрела на него внимательно, её губы тронула лёгкая, понимающая улыбка.       — Я знаю, — мягко сказала она. — Всё в порядке, он писал и об этом тоже.       Женщина осторожно уложила ребёнка в маленькую кроватку, что стояла у стены, аккуратно подоткнув одеяло. Малышка не проснулась, лишь слегка пошевелилась, потянув крошечную ручку.       — Вы садитесь, — сказала она, жестом указывая на стулья. — Я только нарежу пирог. Джаред бы не простил, если бы я встретила вас без угощения.       Азирафель сел первым, складывая руки на коленях, всё ещё ощущая тяжесть прошедшего дня. Кроули сел напротив, лениво облокотившись на спинку стула, но его взгляд не отрывался от Маргарет. Она двигалась быстро, привычно, её руки с лёгкостью управлялись с ножом, отрезая мягкие, чуть тёплые куски пирога.       — Вам придётся меня простить, — слабо улыбнулась она, раскладывая угощение на тарелки. — Сейчас не так просто достать хорошую муку. Запасы мельницы в городе практически исчерпаны, а цены…       Она покачала головой, но не стала продолжать. Азирафель мягко кивнул, он знал, о чём она говорит.       — Война изменила всё, — тихо произнёс он. — Не только для тех, кто ушёл на фронт, но и для тех, кто остался.       — Да, — она чуть заметно вздохнула, разливая чай. — Сейчас тяжелее, чем когда-либо. Ферма… она должна была кормить нас. Но с тех пор, как всё началось, зерна стало меньше, поставки нестабильные, да и рабочие… кто-то ушёл, кто-то не вернулся. Иногда я задаюсь вопросом, как мы продержимся зиму.       Кроули нахмурился, скрестив руки на груди.       — Цены растут, еда — роскошь, которую скоро смогут позволить себе не все.       — Да, — Маргарет вздохнула, садясь напротив. — Но Джаред всегда говорил, что настанут тяжёлые времена. Говорил, что мы должны держаться. Он… — её голос дрогнул, и она сжала пальцы на чашке. — Он всегда верил, что мы справимся.       Азирафель посмотрел на неё с теплотой, чувствуя, как что-то внутри болезненно сжимается.       — Он был хорошим человеком и тоже самое говорил нам.       Женщина кивнула, и её улыбка стала мягче, печальнее.       Кроули прочистил горло.       — А как зовут малышку?       — Марта, — сказала она. — Джаред хотел назвать дочь именно так. Он говорил, что если у нас будет девочка, то она обязательно должна быть Мартой, а если мальчик, то Мартин.       Кроули чуть улыбнулся краем губ, будто представляя, как Джаред, поддразнивая, говорил об этом.       — Хорошее имя, — кивнул он.       Женщина встала, ставя перед ними чашки с чаем.       — Вы можете взять её на руки, если хотите.       Азирафель замер, на секунду опустив взгляд на кроватку, а потом с лёгкой неуверенностью поднялся.       — Можно? — спросил он, едва скрывая восхищение.       Маргарет кивнула, а Кроули с интересом наблюдал, как Азирафель осторожно, с каким-то благоговением, склонился над кроваткой. Его пальцы едва касались тонкой ткани пелёнки, он выглядел так, будто боится спугнуть этот маленький комочек жизни.       Осторожно, нежно, он взял малышку на руки. Она была тёплой, крошечной, её лицо чуть нахмурилось, но потом она снова успокоилась, доверчиво устроившись в его объятиях.       — О… — только и смог вымолвить Азирафель, его глаза сияли тихим восхищением. — Она… она такая крошечная.       Он осторожно провёл пальцем по ладошке, и, как по волшебству, Марта инстинктивно сжала крошечные пальчики вокруг него. Азирафель тихо ахнул, его сердце сжалось от восторга.       — Ох… — выдохнул он, чуть покачивая её. — Посмотри, Энтони! Она держит меня.       — Похоже, ты ей нравишься, — заметил он, делая глоток чая.       Кроули не мог отвести взгляд от того, как нежно, почти благоговейно Азирафель держал малышку, с какой любовью смотрел на неё, как бережно покачивал, будто боялся даже дыханием потревожить её покой.       Он чувствовал, как внутри него что-то тает, что-то хрупкое и драгоценное, как будто он вдруг понял: вот он, самый настоящий Азирафель, каким он всегда должен был быть – без страха, без бремени, просто любящим, просто живым.       — Такая маленькая, но, уверена, совсем скоро станешь самой большой непоседой, — продолжал Азирафель, чуть склонив голову, шепча девочке. — Ты ведь ещё не знаешь, но у тебя уже есть твоя история, твой путь, который однажды ты начнёшь проходить. А ещё у тебя был лучший отец, которого можно было бы пожелать. Он бы рассказал тебе так много, если бы мог… но я расскажу. Мы все будем рассказывать, чтобы ты всегда знала, кем он был и как сильно он тебя любил.       Маргарет, наблюдая за этим, тихо улыбнулась.       — Вы держите её так уверенно, — сказала она, скрестив руки на груди. — Как будто держали детей раньше.       Азирафель смущённо рассмеялся, не сводя глаз с малышки.       — Ох, нет, совсем нет…       Маргарет тепло улыбнулась и посмотрела на малышку.       — Она была такой крошечной, когда родилась. Совсем маленькой, но уже тогда упрямой. — Она села напротив, скрестив руки на столе. — Роды были сложными. Это было… — она на мгновение замялась, потом продолжила: — Это было ещё в октябре.       Она покачала головой, выдохнув, и посмотрела на огонь в камине.       — Я рожала дома, в деревне. Больница была слишком далеко, да и на врача рассчитывать особо не приходилось. Повитуха пришла, конечно, но… ох, было тяжело. Джаред, ещё когда уезжал, просил соседей присматривать за мной, так что они приходили, помогали с фермерскими делами. Но в тот день я была одна. Ну, не совсем — со мной была миссис Уотсон, жена кузнеца. Она помогала с водой, с полотенцами, поддерживала меня, когда я думала, что не выдержу.       Маргарет провела рукой по столу, будто вспоминая.       — Марта родилась слабенькой. Я так боялась за неё. Она почти не кричала, только тихонько дышала, а я всё спрашивала у повитухи: «Она будет жить? Она дышит?» — её голос на секунду дрогнул. — Но она дышала. И держалась.       Кроули всё это время молча слушал, делая редкие глотки чая. Он почти не ел, только водил пальцами по краю тарелки, будто задумавшись.       — Когда пришло последнее письмо от Джареда… — она на секунду запнулась, сделала глубокий вдох, — он писал, что устал. Что слишком много крови, слишком много потерь. Но он надеялся. Говорил, что у него есть друзья. Что у него есть вы.       Кроули прищурился, его взгляд скользнул по пламени в камине, а затем снова вернулся к Маргарет.       — Он говорил, что хочет вернуться домой, — Кроули усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Честно говоря, он говорил об этом чаще, чем мы обсуждали саму войну. Он знал назубок, что первым делом сделает: научит её ходить, покажет ферму, будет таскать её на плечах по полям и рассказывать, какой это огромный мир, даже если весь его мир был здесь, в этом доме.       Азирафель, не в силах сдержаться, осторожно провёл пальцем по крошечной ладошке малышки.       — Он сражался за это. За дом. За вас. За неё, — парень слегка прижал девочку к себе. — И теперь мы здесь. Потому что дали ему обещание.       Маргарет посмотрела на них внимательно, её глаза блестели от подступивших слёз, но она не плакала.       — Я… — она глубоко вздохнула, — я не знаю, что сказать. Я просто… благодарна.       Она провела рукой по столу, будто что-то взвешивая.       — Вы могли бы остаться на ночь, если захотите. Дорога не близкая, а дождь, кажется, не собирается утихать.       Кроули переглянулся с Азирафелем, который всё ещё держал малышку, покачивая её в своих объятиях.       — Мы бы не отказались, — мягко сказал Азирафель.       Маргарет чуть улыбнулась, поднялась и пошла к буфету.       — Я приготовлю постель.       Маргарет скрылась в другой комнате, оставляя их одних на кухне.       Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены, а дождь снаружи, казалось, стал только сильнее.       — Ты хочешь подержать её? — тихо спросил Азирафель, глядя на него с мягкой улыбкой.       — Что? Нет! Ещё уроню ненароком, она же… крошечная! Меньше бутылки виски!       — Дорогой, ну что ты… — Азирафель слабо рассмеялся, прижимая малышку ближе. — Она не хрустальная, ты ей не навредишь.       — Да? А вдруг я сделаю что-то не так? Дети, знаешь ли, чувствуют такие вещи! Я возьму её на руки, и она сразу поймёт, что я демон, а там и до вил в руках деревенских жителей недалеко!       Азирафель закатил глаза, продолжая покачивать девочку.       — Она же даже не проснулась, когда ты вошёл. Это уже говорит в твою пользу.       — Может, она просто собирает силы, чтобы потом на меня заорать, — проворчал Кроули, подозрительно покосившись на спящего ребёнка. — Сначала они спят, а потом — бах, и ты по уши в слюнях, крике и… прочих жидкостях.       — Ох, Энтони… — Азирафель едва заметно покачал головой. — Мне кажется, ты пугаешься больше, чем сама Марта.       — Я не пугаюсь! — возмутился тот, указывая пальцем.       — Но ты ведь уже держал меня.       Азирафель смотрел на него мягко, с лёгкой, почти невидимой улыбкой, но в его глазах не было иронии. Только бесконечная, глубокая, чуть печальная нежность.       — Это… другое, — наконец хрипло выдавил Кроули, опуская руку.       — Да?       — Ну ты был таким же крошечным, таким же беспомощным, — Кроули шумно вздохнул, бросив на него быстрый взгляд. — Но ты был… моим бременем.       Азирафель улыбнулся и вскинул брови.       — Ну, скажем так, нежданной ношей, — пробормотал Кроули, натянуто усмехаясь. — И, кажется, тогда я тоже сказал себе, что уроню тебя к чертям.       — Но не уронил.       — Не уронил, да. Хотя, признаюсь, желание было.       Азирафель чуть покачал малышку, задумчиво глядя на неё.       — Я иногда думаю об этом, — тихо сказал он. — О том, как всё тогда было. О тебе. О… о том, что ты чувствовал.       — Чувствовал? — он фыркнул, качнув головой, но голос его звучал слишком натянуто, слишком осторожно. — О, тебе лучше не знать, что я тогда чувствовал. Сплошная гамма эмоций, от безмерного раздражения до полного отчаяния. Ах да, и ещё искреннее желание вышвырнуть тебя в первый попавшийся колодец, но, увы, тогда поблизости его не оказалось.       Азирафель слабо улыбнулся, но не перестал смотреть на него.       — Ты не сделал этого.       — Да уж, чертовски проницательное наблюдение.       Он вздохнул, запрокинул голову назад, уставившись в деревянный потолок, словно там были спрятаны ответы на все вопросы.       — Я ждал, что увижу в тебе что-то демоническое, что-то… неправильное. Ждал, что в тебе будет хоть что-то от Ада, что я смогу схватить это, прижать к лицу и сказать: «Вот оно! Вот причина, по которой я могу тебя не жалеть!» — он прикрыл глаза, проводя рукой по лицу. — Но ты… был обычным младенцем. Обычным. Тёплым.       Азирафель чуть склонил голову, его голос прозвучал едва слышно:       — Потому что это значило, что ты не сможешь…       — Да, потому что ты был… неправильным. Ты не должен был быть таким. А ещё потому что я… — он замолчал, словно запнулся, словно сам не знал, как договорить. — Потому что я дурак, который слишком долго жил среди людей.       Азирафель рассмеялся — тихо, коротко, но так, что у Кроули что-то тёплое прокатилось внутри.       — Я благодарен тебе, — сказал он, и его голос вдруг стал серьёзным, глубоким. — За то, что ты сделал тогда. За то, что ты делал всегда.       — Да, и посмотри, во что это вылилось! — Кроули указал на него пальцем. — Много лет возни, бесконечные проблемы, неожиданные чувства в процессе!       — Ну, Марта вряд ли заставит тебя прятаться от демонов.       — Ты слишком веришь в детей, ангел. Я слышал, они могут быть хуже.       — Только если ты не отдашь им потом что-то важное.       — Например, душу?       — Например, сердце.       Демон вздохнул, потянулся за чаем, сделал небольшой глоток, а потом взглянул на Азирафеля с прищуром.       — Ладно. Давай её сюда. Но если она на меня заплачет, я немедленно передаю её обратно.       Азирафель осторожно передал ребёнка в руки Кроули. Демон, вопреки всем своим протестам, держал её уверенно, чуть напряжённо, но бережно. Марта лишь тихонько вздохнула во сне, доверчиво устроившись у него в руках.       Кроули моргнул, опустив взгляд на крошечное лицо девочки.       — Ну привет, — пробормотал он.       Малышка чуть шевельнулась, едва заметно хмуря носик.       Кроули застыл, словно ожидал чего-то. Будто вот-вот Марта откроет глаза, увидит его, начнёт плакать, и тогда он сможет с чистой совестью сказать: «Ну вот, Азирафель, говорил же, что не стоит». Но девочка не проснулась. Она только вздохнула, её крошечные пальцы слегка дрогнули, и Кроули почувствовал, как что-то странное, тёплое, почти невыносимое скользнуло по его груди.       — Хм. Ну и что с тобой делать? — пробормотал он, осторожно подгибая одну руку под её спинку, чтобы держать удобнее.       Азирафель наблюдал за этим с мягкой, полной нежности улыбкой. В этот момент в его глазах было столько восхищения, что он почти забыл дышать.       — Ты боишься её разбудить, — отметил он с лёгким, тёплым смехом.       Кроули не отвёл взгляда от ребёнка.       — Я боюсь, что если я скажу что-то не то, она уже никогда не заснёт, — тихо проворчал он.       Он смотрел на неё, разглядывал крошечные ресницы, аккуратно очерченные губы, еле заметные волнистые прядки волос, что едва виднелись из-под пелёнки. Такую маленькую, такую хрупкую, такую… живую.       Кроули чуть нахмурился.       — Ты ведь не помнишь своего отца, да? — пробормотал он, едва слышно.       Азирафель замер.       — Ты даже не знаешь, каким он был. Не помнишь его руки, его голос. Не знаешь, как он смеялся, как выглядел, когда злился, как пахло от его одежды, когда он возвращался с работы.       Кроули медленно провёл большим пальцем по крошечной ладошке малышки.       — И никогда не узнаешь...       Марта слегка пошевелилась, и Кроули мгновенно напрягся, но затем она только тихо зевнула, её маленький ротик округлился, а потом вновь сомкнулся, и девочка успокоилась, доверчиво устроившись у него в руках.       Кроули почувствовал, как в горле встал ком. Он сглотнул, но это не помогло. Глаза вдруг защипало, и он даже не сразу понял, что это было — раздражение, слабость или нечто куда более глубокое, то, что он так долго гнал от себя, боялся даже осознать.       Маргарет передала ему ребёнка так, словно это было чем-то естественным, словно у неё не было ни единой причины сомневаться, словно это было самым простым и правильным решением в мире. Без страха. Без вопросов. Без тени подозрения.       Азирафель смотрел на него так, как будто видел не демона, не вечного беглеца, не того, кто привык держаться в стороне, а кого-то, кто заслуживал быть здесь. С той самой, мягкой, почти болезненной нежностью, от которой в груди что-то незаметно, но неотвратимо рушилось.       А Марта…       Марта просто дышала у него в руках. Она доверяла ему, даже не зная, кто он. Даже не осознавая, что в этом мире для таких, как он, не было места среди живых, среди светлых домов, среди смеха, среди детских ладошек, хватающих за пальцы.       Она не знала, что он был падшим, проклятым, отвергнутым.       Дыхание стало неровным. Кроули моргнул несколько раз, но слёзы не исчезли.       — Ох, Сатана, — выдохнул он, качая головой, его голос сорвался на хриплый, дрожащий шёпот. — Что со мной не так?       Он не мог это остановить. Это чувство. Это раскалённое, ноющее, невыносимое что-то, застрявшее в груди, разрастающееся, заполняющее его изнутри. Это тепло, которое не должно было быть в нём, этот страх, эта боль, это… нежность.       Азирафель не ответил сразу. Кроули услышал только тихий вдох, а затем почувствовал его. Почти невесомое прикосновение — лёгкая, тёплая ладонь, скользнувшая по плечу, такая осторожная, будто он был чем-то хрупким.       И от этого хотелось исчезнуть.       — Ничего, — тихо сказал Азирафель, и его голос звучал так мягко, так глубоко, так бесконечно правильно.       Кроули медленно выдохнул.       — Ты заслуживаешь быть частью этого мира, Энтони.       Он был демоном. Он знал, что такое боль — ту, что жжёт изнутри, ту, что превращает сердце в пепел. Он знал, что такое отвержение — когда тебя не принимают ни в одном из миров, когда ты балансируешь между Небом и Адом, не принадлежа ни тому, ни другому. Он знал, каково это — быть изгнанником, быть тем, кого не ждут, кого никто не зовёт домой.       Но это было другое.       Это было про жизнь. Про то, чего у него никогда не было. Про то, что он не смел даже желать. Про то, что он потерял ещё до того, как понял, что мог бы обладать.       Про то, что значит быть нужным.       Не тенью, растворяющейся в стенах. Не проклятьем, шепчущим в темноте. Не ошибкой, которую исправляют, отвергают, уничтожают.       Просто… частью.       Марта дышала ровно, тихо, её крошечные пальчики дрогнули во сне, а потом снова расслабились. Она не знала, кто такой Кроули. Не знала, что мир устроен так, что такие, как он, не должны держать таких, как она. Она не знала, что у него за спиной тысячи лет одиночества, тысячи лет боли, тысячи лет тщетных попыток сделать вид, что ему всё равно.       Кроули провёл пальцами по её мягким, почти невидимым светлым прядкам, и его горло сдавило так, что он едва смог сглотнуть.       — Ты ведь даже не понимаешь, да? — его голос был хриплым, надломленным, едва слышным. — Ты просто… веришь.       Глупая, наивная, живая девчонка.       Демон чувствовал, как его накрывает, как что-то ломается в груди, как внутри разворачивается что-то нестерпимо болезненное, что-то такое хрупкое, что от одного неверного движения оно может рассыпаться в пыль. Он мог пережить Ад. Пережить войну. Пережить века одиночества.       Но он не знал, что делать с этим.       Не знал, как выжить в мире, в котором его впервые… приняли.       И Азирафель не мог этого вынести.       Он медленно, едва слышно, шагнул ближе.       Медленно, с затаённой нежностью, он обвил руками его талию, мягко, но уверенно, прильнул к нему со спины, ощущая под ладонями напряжённые мышцы. Голова Азирафеля склонилась чуть ниже, его дыхание коснулось Кроули там, где начиналась линия шеи.       Он крепче сжал руки, чуть прижимая его к себе, собирая его в целое, не давая рассыпаться.       — Ты достоин этого, дорогой, — голос Азирафеля был тихим, тёплым, каким-то невыносимо правильным.       Так говорил только он. Так мог сказать только он.       Он закрыл глаза, стиснул зубы, и его пальцы невольно сжались на пелёнке малышки. Всё внутри сжалось, сопротивляясь этому теплу, этой нежности, этим словам, которые, если он хоть на мгновение в них поверит, разорвут его изнутри.       — Не делай этого, — его голос был хриплым, сломанным, таким тихим, что слова почти утонули в треске огня в камине.       Но Азирафель услышал.       — Чего?       Кроули сглотнул, едва заметно склонив голову вперёд. Он не мог смотреть на него. Не мог обернуться.       — Не заставляй меня верить, что это правда.       — Но это правда, — выдохнул он.       И Кроули затрясся.       Он чувствовал, как его плечи вздрагивают, как внутри всё ломается, как руки, державшие малышку, начинают ослабевать.       Это было неправильно.       Это было слишком.       Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Слишком невыносимо, чтобы не быть.       Кроули не мог вынести, что ему впервые за всю его проклятую, бесконечную жизнь так хотелось поверить.