Devil I know

1914 год       Снег хрустел под ногами, но его самого не было среди живых. Он знал это, чувствовал каждой клеточкой своей измождённой, онемевшей плоти — он был заперт в этом месте, связан с ним так же, как сейчас его запястья были скованы.       Его руки заведены за спину, обхватывая рукоять огромного меча, вонзённого в промёрзшую землю, и холод железа пробирался внутрь, впиваясь в кости, прорастая льдом в жилы, словно этот клинок уже не просто вонзен в землю, но в него самого.       Азирафель не видел ничего.       Ткань, плотно затянутая на глазах, лишала его не только зрения, но и надежды, потому что чем дольше он стоял здесь, тем сильнее понимал — ничего, кроме этой бесконечной, застывшей белизны, кроме этих мертвых, немых мечей, торчащих из земли, не существует.       Мир сократился до звука ветра, до скрипа стали под его пальцами, до холода, что уже не казался просто морозом, а чем-то живым, голодным, вгрызающимся в его тело, в его сознание, в его страхи.       И тишина.       Плотная, бездонная, обволакивающая, но не дающая уюта.       Среди этого застывшего пейзажа, в белизне, что напоминала не снег, а кости, Азирафель был неотъемлемой частью — связанный, прикованный, слепой.       Но самым страшным был не металл, вонзённый в его плоть своим бездушным холодом, а слепота.       Завязанное на глазах полотно отнимало не только зрение, но и само ощущение пространства, стирая границы между реальностью и тем, что творилось в его разуме, оставляя его дрожать в пустоте.       Но он не был один.       Это не были демоны, он знал их энергию, он видел их в жизни, он убивал их, чувствовал во снах, знал, как они впивались в реальность, как их присутствие накатывало волной, вязкой, липкой, живой, как их тени дышали тьмой, как страх исходил от них, как их голоса были одновременно зовом и приговором.       Это не были бесы — нечто уродливое, извивающееся, мерзкое, проникающее под кожу, сжимающее сердце ледяными пальцами, питающееся страхом и болью, оставляющее после себя липкую, не смываемую дрожь.       Это не было человеком — Азирафель знал, как чувствуется человеческое присутствие, как оно дышит теплом, как в нём даже в самые тёмные моменты есть что-то хрупкое, живое, жаждущее света.       Но это… это было чем-то другим.       Сущность перед ним не стремилась ни забрать его, ни уничтожить, ни пожалеть, ни предостеречь — она просто была, её присутствие разливалось в пространстве, наполняя его пустотой, не холодной и не горячей, а такой, от которой внутри всё медленно застывало, словно время больше не имело значения.       Он хотел что-то сказать, но губы были сухими, будто вся влага в его теле вымерзла, оставляя внутри только пустоту, только боль, только осознание, что из этого места нет выхода, что эти мечи — не просто символ, а клетка, что вся эта снежная равнина — его тюрьма, а сам он — узник без права на спасение.       — Кто ты…? — его голос был чужим, будто не принадлежал ему, слабее, чем он рассчитывал, но всё же он сумел выдавить эти слова сквозь страх.       Азирафель привык к тому, что просыпается с ощущением, будто его душа заблудилась где-то между мирами и не до конца вернулась назад.       Привык к тому, что его сны — это не игра сознания, что растворяется с первым лучом солнца, а пророчества, предупреждения, зашифрованные послания, которые он мог не понять, но которые никогда не забывались.       Он — всего лишь сосуд, что его разум — это дверь, через которую проходит нечто иное, чуждое, сильное, и ему оставалось только смотреть, чувствовать, принимать.       Парень никогда не мог быть уверен, реальность ли перед ним или ещё один сон, потому что та грань, что разделяла эти два состояния, была для него слишком тонкой, почти несуществующей.       И сейчас, стоя в этом ледяном безмолвии, в снежном аду, среди погребённых мечей, среди безжизненной пустоты, он понимал — это не просто кошмар.       Это нечто большее.       Это было предупреждение, послание, тайна, которую он ещё не раскрыл. Но самое страшное — он чувствовал, что даже если он проснётся, этот холод, эта безысходность, эта пустота останутся с ним, станут его частью.       Потому что иногда сны не заканчивались, даже когда он открывал глаза.       Тишина взорвалась.       Голос, если это вообще можно было назвать голосом, не прозвучал — он обрушился, разрывая воздух, врываясь в сознание, оглушая не звуком, а самой своей сутью, чуждой, всепоглощающей, неизбежной. Он был везде и нигде, он пробирался под кожу, в кровь, в мысли, не нуждаясь в словах, но всё же выговаривая их, не имея рта, но произнося их прямо в разум, выпекая их на самой душе ледяным клеймом.       — Мы ещё встретимся, Азирафель. Я найду тебя там, где не сможет найти никто, там, где границы сотрутся, где время станет зыбким, где свет ослепит так же, как слепит тьма. И когда этот момент настанет, я приду, чтобы открыть тебе глаза.       Этот голос не нуждался в хаосе, чтобы быть услышанным, ему не нужны были доказательства своей силы, он не угрожал, не запугивал — он просто говорил, утверждал, обещал.       — Что мне делать?.. — голос Азирафеля сорвался, дрожащий и слабый.       А затем пришла боль.       Она не была резкой, не была ожидаемой, не была тем, что можно было понять.       Просто в какой-то момент что-то вошло в него — острое, холодное, как лёд.       Клинок прошёлся сквозь его нутро, точно вскрывая что-то невидимое, глубже, чем кожа, глубже, чем мышцы, глубже, чем сердце.       Снег под ним окрасился каплями крови.       — Молиться.       Боль не разрывала, не убивала, не пыталась покалечить его тело — она вскрывала нечто другое, что-то, что он так долго прятал под плотью, под мыслями, под молитвами и страхами.       Кровь стекала на снег, растекаясь алыми разводами, слишком медленно, слишком красиво, слишком обречённо.       Азирафель проснулся резко, срываясь на глубокий, сбитый вдох, но лёгкие не могли насытиться воздухом.       Он лежал в кромешной тьме, ощущая, как сердце гулко стучит в груди, больно отдаваясь в висках.       Его рука дрожала, когда он медленно опустил её на живот, туда, где во сне скользнул клинок, туда, где должна была остаться рана, кровь, боль. Но его пальцы встретили только тёплую, целую кожу.       Тёмный потолок тяжело давил на взгляд, безликий, бесконечно пустой.       Чужое движение рядом было почти неощутимым, но Азирафель почувствовал, как Кроули сжал его крепче, не просыпаясь, но будто бы ощущая, что тому нужно это прикосновение, это напоминание, что он не один.       Азирафель задержал дыхание, прислушиваясь к этому спокойному, ровному дыханию рядом, и только тогда почувствовал, как тело начинает оттаивать, как страх отступает, как пальцы, сжимающиеся на простынях, ослабляют хватку.       Азирафель больше не хотел спать.       Сон тянул за собой остатки пустоты, холод его слов всё ещё отзывался под кожей, и в этом кошмаре было слишком много правды, чтобы просто закрыть глаза и попытаться заснуть вновь.       Кто это был? Кто должен его найти? Зачем?       Эта сущность знала что-то, чего не знал он.       Его мысли кружились, спутанные, напряжённые, жаждущие ответов, которые он не мог получить, лежа в темноте.       Аккуратно, почти нежно, Азирафель коснулся руки демона, медленно высвобождаясь из объятий, и, прежде чем подняться, укрыл Кроули тёплым краем одеяла. Ему хотелось остаться рядом, закрыть глаза, снова почувствовать это спасительное тепло, но внутри горел глухой, беспокойный огонь, не дающий покоя.       Пол был холодным, но это ощущение было даже приятным, живым, настоящим после того снега, после того мёртвого пейзажа, в котором он только что был заперт.       Ноги тихо ступали по деревянному полу, когда он переодевался, привычно и осторожно застёгивая рубашку, натягивая брюки, заправляя одежду в тяжёлое, длинное пальто.       Маргарет и Марта были в соседней комнате, и он не хотел их тревожить.       Азирафель осторожно миновал коридор, едва касаясь пальцами стены, заглянул в окно.       На секунду он остановился у окна, взглянув на небо. Оно уже не было чёрным, в его глубинах начинало просачиваться блекло-синее сияние — первые намёки на приближающийся рассвет.       Сад встретил его тишиной. Ветви деревьев были неподвижны, трава ещё скрывалась под инеем, воздух был свежим, острым, живым. Здесь не было той гнетущей пустоты сна.       Но было что-то другое.       Азирафель стоял среди кустов и старых, застывших во сне деревьев, и чувствовал, как напряжение не отпускает его.       Он шагал по ещё пустынным, слабо освещённым улицам, направляясь туда, где, как он заметил ещё вчера, стояла небольшая церковь. Её он увидел из машины, когда они с Кроули ехали сюда, и тогда, в каком-то уголке сознания, она зацепилась за него — скромная, тихая, словно забытая всеми, спрятанная среди деревьев на окраине Лондона, как последний осколок прошлого в быстро меняющемся мире.       Она не была величественной, не несла в себе той помпезности, что свойственна большим кафедральным соборам. Это было скромное здание из серого камня, с низким потолком и тёмными, простыми витражами.       Единственная колокольня возвышалась над крышей, но даже она выглядела усталой, потемневшей от времени, забывшей, когда в последний раз звонили её колокола.       Дверь, тяжёлая, деревянная, оказалась незапертой. Азирафель осторожно толкнул её, и петли тихо скрипнули, разрезая тишину.       Внутри было холодно.       Воздух был пропитан запахом воска, старого дерева, чего-то неуловимо древнего. Вдоль узкого прохода стояли простые деревянные скамьи, с каждой стороны по ряду, ведущие к алтарю, за которым возвышался крест, вырезанный грубо, но с трепетом, с тем редким благоговением, что не встречалось в богатых соборах.       Свечи не горели.       Никто не молился здесь, по крайней мере, сейчас.       Самое страшное заключалось в том, что, стоя здесь, среди этих стен, среди этого пустого, забытого Богом храма, он чувствовал себя более потерянным, чем когда-либо.       Азирафель сел на самую дальнюю, пыльную скамью, её деревянная поверхность была холодной, как камень.       Когда-то он мог говорить с Ним.       Когда-то молитвы ложились легко, не требовали усилий, они были как дыхание, как часть него самого. Сейчас же слова застревали в горле, в голове гремела лишь тишина, давящая, холодная, будто вечная.       — Дорогой Господь…       Азирафель не был уверен, что способен произнести эти слова, но они всё равно сорвались с губ, и от их звука в пустом храме стало холоднее.       — Я не знаю, помнишь ли ты мой голос, слышал ли ты его когда-нибудь, звучал ли он для тебя хоть раз чем-то, достойным внимания…       Он усмехнулся — тихо, грустно, пусто.       — Я не очень хороший человек. Да что там, я вообще не человек. Ты ведь знаешь, кем я рождён. Ты знаешь, кто я. Порождение тьмы, созданное не для того, чтобы служить тебе, не для того, чтобы нести добро, не для того, чтобы даже просто существовать в этом мире, не разрушая его. Мне не было суждено быть… правильным. И ты это знал. Может быть, именно поэтому ты никогда не пытался меня остановить. Может быть, именно поэтому я так долго тянулся к тебе, но никогда не мог быть рядом.       Он замолчал, опуская голову, будто бы в раскаянии, но, возможно, это был просто усталый жест человека, который слишком долго носил в себе слова, боясь их произнести.       — Я этого не хотел. Я никогда не хотел быть таким, каким я стал. Я хотел быть человеком — простым, смертным, таким, который не вынужден жить с тенью за плечами, с вечным страхом внутри. Хотел жить так, как живут они, не зная того, что знаю я, не чувствовать того, что чувствую я. Не быть тем, кем я стал. Хотел быть частью этого мира, а не его границей.       Азирафель провёл ладонью по лицу, выдыхая тяжело и глухо.       — Но этого оказалось недостаточно. Всё равно я стал тем, кем должен был стать. Всё равно мои руки оказались в крови. Всё равно я убивал. И пусть я пытался оправдать это тем, что убивал демонов, нацистов и плохих людей, что спасал тех, кто был слабее меня, что боролся за что-то большее… Разве это что-то меняет?       Голос его был тихим, но слишком наполненным болью, чтобы казаться спокойным.       — Я не знаю. Я потерял счёт. На войне всё проще — убить или быть убитым. Никто не вспоминает имена, не знает, какие у него были мечты, любил ли он кого-то, чего хотел от жизни…       Он вздрогнул, обхватив себя за плечи, сжимая пальцы на ткани пальто.       — Но я не мог не видеть. Я видел. Я знал. Каждый из них был для кого-то важен. У каждого из них было что-то, что я отнял. И это уже не изменить.       Азирафель поднял взгляд к кресту, но в его глазах не было мольбы, не было надежды — только усталость.       — Я заключил сделку, я принял в себя тьму, позволил ей стать частью меня, позволил ей даровать мне силу, которая мне не принадлежала. И мне жаль. Мне жаль, Господь. Но ты ведь не примешь это, правда? Не простишь. Возможно, ты никогда и не слушал меня. И, возможно, сейчас не слушаешь. И я не виню тебя. Я никого не виню. Я сам выбрал этот путь, но это не значит, что я не сожалею.       Он рассмеялся — надломленно, почти беззвучно.       — Это странно, да? Грешник, что держится за веру, даже когда знает, что никогда не будет достоин искупления.       В груди что-то гулко отозвалось — не боль, не страх, не что-то осязаемое, но тусклая, неизбежная истина, которая всегда была с ним, но только сейчас показалась по-настоящему явной.       — Я пришёл, чтобы попрощаться.       Эти слова прозвучали тихо, но в пустоте церкви эхом разошлись по стенам.       — Не знаю, слышишь ли ты меня сейчас, но, если вдруг… если каким-то чудом ты всё же обращаешь внимание на таких, как я, то… просто знай. Мне осталось недолго.       Его голос не дрожал. Он не злился, не умолял, не плакал.       — Я не прошу тебя о спасении. Я не ищу искупления. Я не прошу вернуть мне жизнь, которой у меня никогда не было, да и не могло быть. Я не за этим пришёл.       Его пальцы сжались, ногти впились в дерево, но не глубоко, не с силой, просто на грани ощущения.       — Я не хочу, чтобы ты меня жалел. Не хочу, чтобы ты сделал вид, что мне есть за что прощать. Всё, что я делал — я делал сам. Всё, чем я стал — это было моё решение. Даже когда мне казалось, что выбора не было. Он был. Он всегда есть. Но ты знаешь, Господь, иногда единственный выбор — это выбрать, кто будет страдать. И я выбирал. И я делал это слишком много раз.       Он снова поднял взгляд к кресту.       — И всё же… несмотря ни на что… несмотря на кровь, что на моих руках, несмотря на тех, кого я убил, на тех, кого не сумел спасти, несмотря на сделки, что я заключал, и грехи, которые несут за собой шрамы… я всё ещё люблю этот мир.       Азирафель слабо улыбнулся, но в этой улыбке не было радости.       — Я люблю его.       И после короткой паузы, с тем же спокойствием, с той же обречённостью, с той же ясностью он добавил:       — Я люблю его тоже.       Воздух стал плотнее, темнее, или, возможно, ему просто так казалось.       — Я люблю демона, Боже.       Эти слова были самыми простыми и самыми тяжёлыми из всех, что он когда-либо произносил.       Но Бог уже знал.       Знал с самого начала.       — И если в этом моя последняя ошибка — пусть так. Если в этом мой последний грех — я принимаю его. Если за это мне предстоит гореть в Аду — я пойду туда сам. Но если я должен исчезнуть, то хотя бы исчезну с этой правдой внутри меня.       Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.       — Я не знаю, ждал ли я ответа. Я не знаю, надеялся ли я вообще его получить. Но, думаю, мне больше не о чем говорить.       Азирафель медленно поднялся, его движения были неторопливыми, почти задумчивыми, словно он не был до конца уверен, что хочет уйти, но знал, что уже сказал всё, что мог.       Он засунул руку в карман пальто, его пальцы нащупали металл — маленький, тёплый от его кожи крестик.       С самого рождения, с первых осознанных мгновений своей жизни он носил его на груди, прижимая к сердцу. Он был с ним, когда Азирафель учился жить, был с ним, когда он терял всё, был с ним, когда он впервые молился, когда в ужасе подносил его к губам, когда шептал неслышные просьбы в темноте, когда искал Бога, но так и не находил.       Он никогда его не снимал.       Сколько себя помнил — он был на нём.       И, конечно, он знал, кто сделал его.       Кроули, который, будучи демоном, не должен был даже касаться подобных вещей.       Азирафель сжал его в пальцах, провёл по гладкой поверхности подушечками, чувствуя, как металл остыл, но не утратил своей памяти.       — Ты был со мной всегда… — прошептал он, не зная, обращается ли он к Богу, к самому себе, к тому, кто этот крест для него сделал, или ко всем сразу.       Он сжал его между пальцев, поднеся к губам, в последний раз ощущая на языке холод металла.       — Если ты когда-то слышал меня, Господь, то знай — я всегда хотел быть твоим ребёнком.       А затем, бесконечно медленно, с той осторожностью, с какой касаются чего-то по-настоящему дорогого, он поднял крестик, продел цепочку через верх Распятия и аккуратно накинул её, позволяя холодному металлу мягко скользнуть вниз.       Крест лёг точно на грудь Иисуса — там, где когда-то покоился у него самого.       «Демон уже видел, как яд его слов впитывается в сознание Азирафеля, как ломает его, как проникает под кожу, и ему оставалось лишь ждать.       — Иисус отдал себя, чтобы спасти души, а ты отдашь себя, чтобы высвободить нас, — продолжил он, и в его голосе было что-то первобытное, что-то, что несла сама природа его существования.»       Его пальцы всё ещё ощущали лёгкое покалывание от металла, будто крест не спешил отпустить его окончательно, но это не имело значения. Он уже сделал свой выбор.       Азирафель медленно опустил руку, позволив ладони замереть у сердца. Тепло, что всегда исходило от этого символа, теперь казалось далёким, и, возможно, он должен был почувствовать пустоту.       Но вместо этого он чувствовал только покой.       Азирафель отступил на шаг, а затем ещё на один.       Его шаги гулко раздавались по каменным плитам пола, но с каждым шагом он ощущал, как его сердце бьётся ровнее, тише, как тяжесть, которую он нес, становится чуть легче.       Дверь всё ещё была открыта, как будто этот храм никогда не закрывал свои двери перед теми, кто приходил сюда даже без веры.       Он вышел наружу.       Небо над Лондоном уже не было тёмным, но и рассвет ещё не вступил в полные права. Был тот самый момент, когда мир застывает между ночью и утром, как и он сам.       Азирафель поднял голову, вдохнул прохладный воздух, чувствуя, как мороз пробирается под воротник пальто.       Уходя, он знал — он оставил здесь свою последнюю молитву.       И больше не вернётся.       На кухне было тихо.       Азирафель стоял у плиты, следя за тем, как в сковороде плавится масло, наполняя воздух тёплым, успокаивающим ароматом. Он разогревал хлеб, разбивал яйца в миску, движения его были плавными, привычными, механическими, но внутри него всё ещё тянулся след ночи — остаточное эхо сна, холод церкви, глухая пустота, оставшаяся после последних слов.       Вода закипала в чайнике, мягко постукивая крышкой, когда он услышал, как в дверном проёме раздался едва слышный, ленивый шорох.       — О, ангел… — раздался хрипловатый, ещё сонный голос за спиной, и Азирафель почувствовал, как что-то изменилось в воздухе — стало теплее, живее, будто ночь наконец-то отступила окончательно.       Он обернулся и увидел Кроули, стоящего в дверном проёме. В его руках, уютно устроившись, лежала Марта — маленькая, тёплая, с всё ещё сонными глазами, но уже бодрствующая.       — Маргарет ушла в ванную, — сообщил он, смотря на неё. — Так что теперь я официально назначен твоим помощником по детскому вопросу.       Азирафель, улыбаясь, поставил на стол тарелки и повернулся к ним.       — Ты больше не боишься держать её на руках.       — Боюсь, конечно, я ж не разбираюсь в детях. Они… маленькие. И везде эти руки, ноги, глаза…       — Ужас какой. Настоящая трагедия.       — Вот именно! — Кроули кивнул, но, поймав прищуренный взгляд Азирафеля, всё же сдался, усмехнувшись. — Ну ладно, ладно. Кажется, я и правда привык. В конце концов, у неё нет зубов, чтобы укусить меня, так что пока можно расслабиться.       Азирафель мягко вздохнул, и прежде чем Кроули успел что-то добавить, он наклонился вперёд и осторожно коснулся его губ. Это был тёплый, ленивый, утренний поцелуй.       Марта пошевелилась у Кроули на руках, и Азирафель с улыбкой отстранился.       — Ну вот, — пробормотал демон, качая головой, — целовать меня при ребёнке? Ангел, что ты творишь?       — Приучаю её к прекрасному, дорогой, — с абсолютно невинным видом ответил Азирафель, снова возвращаясь к плите.       — Это ты приучаешь меня к прекрасному с самого своего рождения.       Азирафель замер всего на долю секунды — не потому, что не ожидал услышать что-то подобное, а потому, что эти слова прозвучали слишком просто, слишком естественно, словно Кроули не придавал им никакого значения.       Но он придавал.       Азирафель знал это.       — Ты драматизируешь.       — О, конечно. Драматизирую. — Кроули кивнул, не отрывая от него взгляда. — Это у нас нормально — приучать демона к прекрасному своим существованием. Просто, знаешь, рождаешься таким, весь из себя чудесный, говоришь правильные вещи, смотришь своими глазами, полными сострадания, а потом… бац! — он щёлкнул пальцами, Марта удивлённо моргнула. — И демон твой навеки.       Марта между ними что-то буркнула себе под нос, недовольно шевелясь, явно не понимая, почему взрослые заняты чем-то, что её не касается.       — Смотри, — лениво пробормотал Кроули. — Уже ревнует.       Азирафель тихо засмеялся, наблюдая за ними — за Кроули, который стоял посреди кухни, растрёпанный, сонный, с едва заметной ухмылкой на губах, но с такой естественной, неосознанной мягкостью в движениях.       — Ты так правильно смотришься здесь, — сказал Азирафель, и в его голосе было не просто восхищение, а нечто глубже, что-то едва уловимо-трогательное, настоящее. — Ты даже сам не осознаёшь этого, да? Как легко тебе быть здесь. Как легко тебя здесь представить. Ты всё ещё говоришь, что ты не создан для таких вещей, но посмотри на себя.       Азирафель опустил взгляд, его губы тронула едва заметная улыбка.       Он не посмотрел на Кроули, не стал ловить его взгляд, просто отвернулся, чтобы наложить завтрак на тарелки, но слова, что уже поселились в его голове, не могли остаться невысказанными.       — Ты сейчас живёшь так, как мне всегда хотелось, но никогда не удавалось.       Кроули опустил взгляд, молча проведя пальцами по спине Марты, которая мирно устроилась у него на руках.       — Ты говоришь так, будто я когда-то чувствовал иначе, — наконец отозвался демон.       Азирафель повернулся к нему, нахмурившись.       — Но ты же чувствовал. Я видел, как ты впитываешь этот мир, как существуешь в нём не как сторонний наблюдатель, а как тот, кто его часть.       Кроули усмехнулся, но это не было насмешкой.       — Знаешь, ангел, я просто научился не задумываться об этом. Ты всегда искал, к чему принадлежишь, пытался определить своё место, понять, кем ты должен быть. А я… просто жил. Просто делал то, что хотел. Иногда выходило хорошо, иногда — не очень. Но в итоге это всегда было моим выбором.       Азирафель внимательно посмотрел на него, и в его взгляде было что-то почти уязвимое.       — Я тоже делал выбор, Энтони. Но он никогда не приводил меня туда, где мне хотелось быть.       — А где тебе хотелось быть?       Азирафель открыл было рот, чтобы ответить, но затем задержал дыхание и выдохнул.       Кроули опустил голову, разглядывая ребёнка в своих руках, но говорил явно не ей.       — Может, дело не в том, что ты не нашёл своего места, а в том, что ты просто никогда не позволял себе его занять.       — Я не позволял…?       — Азирафель, ты всегда был тем, кто стоит в дверях, но никогда не заходит внутрь.       — А ты… уже внутри, Энтони. В этом мире. В этом доме. В моей жизни. Ты уже зашёл внутрь.       Кроули задержал дыхание.       — Да, ангел. Я уже внутри. А теперь задай себе вопрос — почему ты всё ещё стоишь в дверях?       Он медленно поднял взгляд, и в его янтарных глазах отражалось утреннее солнце — мягкое, золотистое, оно делало их ещё глубже, ещё теплее, ещё более реальными.       — Ты не должен решать сейчас, — продолжил Кроули, медленно. — Но я знаю тебя, Азирафель. Ты не скажешь, даже если захочешь. Даже если ты уже знаешь ответ.       Он сделал шаг ближе, и между ними осталась только тишина.       — Если бы я мог попросить у тебя что-то одно…       Кроули выдохнул и посмотрел на него так, как никто никогда не смотрел.       — Останься со мной, ангел.       И если бы они были одни, если бы не эта ранняя, наполненная чем-то почти священным тишина, может быть, Азирафель бы…       Но прежде чем он успел что-то сказать, прежде чем тишина стала слишком громкой, в комнату вошла Маргарет.       — О, как вкусно пахнет, — она улыбнулась, неся в голосе тепло и лёгкость, словно не замечая того, что повисло между ними двумя.       Кроули тут же отступил на шаг, не спеша, не резко, но с той непринуждённостью, которая говорила больше, чем могла бы сказать любая фраза.       — Доброе утро, — ответил Азирафель, поворачиваясь к плите и машинально поправляя тарелки на столе.       Маргарет подошла ближе, нежно коснулась Марты, что уже полностью проснулась и теперь водила маленькими пальчиками по ткани рубашки демона.       — Ну, как ты тут, солнышко? — она улыбнулась девочке, протягивая руки.       Кроули, вздохнув, передал малышку матери.       — С ней всё в порядке, а вот я… — он провёл рукой по своим растрёпанным волосам. — Мог бы поспать ещё пару часов.       Маргарет усмехнулась.       — Как я посмотрю, вы неплохо справились.       Женщина с улыбкой перевела взгляд на Азирафеля.       — Спасибо за завтрак. Это так заботливо с вашей стороны.       — О, это пустяки, — Азирафель слегка замялся, но его улыбка была искренней. — Я подумал, что вам нужно немного отдыха.       Азирафель улыбнулся, ставя перед ними чашки с чаем.       Кроули откинулся на спинку стула, лениво потягиваясь, и взгляд его на мгновение задержался на Азирафеле.       Утро текло плавно, почти безмятежно.       Маргарет рассказывала что-то лёгкое, обыденное — про ночь, про то, как Марта то и дело ворочалась во сне, про какие-то новости, услышанные вчера в городе. Азирафель слушал внимательно, поддакивая, изредка вставляя короткие замечания, улыбаясь, когда Маргарет говорила что-то особенно забавное. Кроули тоже слушал, рассеянно мешая ложкой чай, не замечая, как уже давно не пьёт.       Он не понимал, что именно внутри него скреблось, откуда взялась эта едва уловимая щемящая тяжесть под рёбрами, ощущение чего-то не до конца осознанного, но тем не менее реального.       Маргарет что-то сказала, и Азирафель засмеялся — тихо, искренне, легко, так, как смеются только в утреннем солнце, в доме, где нет тревог, где есть только люди, которые рядом.       Кроули усмехнулся в ответ, бросил короткую шутку, которая тут же вызвала очередной мягкий смех.       И всё равно что-то внутри продолжало сжиматься.       Как будто этот завтрак, это тепло, это маленькое, почти ненастоящее утреннее счастье было лишь картиной, за которой скрывается что-то неизбежное.       Кроули не знал, откуда взялось это чувство.       Но оно не уходило.       Они попрощались тепло, с лёгким оттенком той грусти, которая всегда приходит, когда покидаешь место, в котором тебе было спокойно. Маргарет держала Марту на руках, малышке уже хотелось спать, и она лениво тёрла кулачками глаза, уткнувшись носом в плечо матери. Азирафель мягко улыбался, а Кроули, опершись на дверной косяк, сказал, что они ещё вернутся, что будут навещать, что если что — он всегда рядом.       Маргарет кивнула, благодарно, тепло, но когда Кроули протянул ей конверт с деньгами, её улыбка стала натянутой. Она тут же попыталась отказаться, качая головой, но Кроули был непреклонен — сунул его в её руки и, прежде чем она успела протестовать, сказал что-то настолько простое, что спорить дальше уже не имело смысла. Маргарет опустила взгляд, сжала конверт пальцами, выдохнула, а затем тихо, искренне поблагодарила.       Когда они сели в машину, Кроули молчал, только выруливал на дорогу, не торопясь, ведя машину чуть медленнее, чем обычно. Лондон ждал их впереди, серый, загруженный, шумный — такой, каким он всегда был.       — У меня для тебя сюрприз, — сказал Кроули, когда до их дома оставалось совсем немного.       Азирафель насторожился.       Сюрпризы не были тем, чего он сейчас ждал, не были тем, что ему было нужно. Настроение его оставалось тяжеловатым, но после церкви он чувствовал странную, глубокую тишину внутри. Не лёгкость, не радость — просто покой. Давным-давно он не молился, не произносил вслух слов, которые некому было слышать, и пусть Бог отвернулся от него, пусть он никогда не ответит, но… после этого утра внутри него было что-то ровное, неподвижное.       Он смотрел в окно, наблюдая, как мимо проносятся силуэты домов, как утренний Лондон просыпается, вступая в очередной день, и где-то глубоко внутри, где-то под этим странным покоем всё равно что-то сжималось.       Вина перед Кроули за то, что он лжёт.       За то, что тот не знает.       За то, что в тот момент, когда ему следовало сказать правду, он выбрал молчание.       Но Кроули был рядом. Всегда. В каждом мгновении, в каждом взгляде, в каждом прикосновении.       И даже если в их распоряжении оставалось так мало времени, в эти моменты казалось, будто его ещё много.       Будто оно не сжимается вокруг него, не убегает из-под пальцев.       Будто у них ещё впереди целая вечность.       Азирафель стоял перед Кроули, сосредоточенно завязывая узел на его галстуке, и по мере того, как он аккуратно складывал ткань, демон всё больше хмурился, едва сдерживая желание отдёрнуть ворот рубашки.       — Это противоестественно. Кто вообще придумал эту удушающую, нелепую тряпку?       — Люди.       — Ну, конечно, люди, — проворчал демон, задирая подбородок. — Никто так не умеет изобретать ненужные вещи, как они.       — Стоять смирно, — твёрдо сказал Азирафель.       — Как ты вообще носишь эти бабочки каждый день? — пробормотал он, скосив взгляд на шею ангела.       Азирафель коротко усмехнулся.       — Потому что я, в отличие от некоторых, не настолько драматичный.       — Каждое утро добровольно оборачивать шею куском ткани и жить с этим целый день? Азирафель, ты меня пугаешь.       — Говорит демон, который каждый день заковывает себя в обтягивающий чёрный ад.       Кроули драматично вздохнул, вскидывая голову.       — Это другое! Это стиль. А вот эта удавка…       В бордовом костюме он выглядел вопиюще роскошно, как будто сам дорогой винтажный напиток, что подаётся исключительно в элитных заведениях: глубокий насыщенный оттенок жилета и пиджака идеально сочетался с чёрной рубашкой. Галстук, с которым возился Азирафель, завершал образ — тёмный, строгий, с лёгким сатиновым блеском. Дьявольски хорош.       — Ну что ж… теперь ты выглядишь просто безупречно.       Кроули покрутил шеей, проверяя, насколько свободен узел, и склонил голову набок, разглядывая Азирафеля, который и сам был одет, как джентльмен с обложки лондонского журнала. Бежевый костюм идеально сидел по фигуре, подчёркивая его осанку, а аккуратно завязанная бабочка на шее добавляла образу завершённости и, конечно, того неподражаемого обаяния, которым обладал только Азирафель.       — Хочу тебя поцеловать.       Азирафель не поднял взгляда, но уголки его губ чуть дрогнули.       — Только когда расскажешь про сюрприз.       Кроули сузил глаза, его пальцы скользнули к талии парня, притягивая того ближе.       — А если я не хочу ждать?       — Тогда останешься без поцелуя, — с невозмутимым видом ответил Азирафель.       Кроули издал недовольный звук, но не сдался. Он наклонился, собираясь поймать губы Азирафеля, но тот вовремя повернул голову, и вместо поцелуя Кроули коснулся лишь его щеки.       — Ах, вот ты как…       — Честная сделка, — ответил он, чуть лукаво прищурившись.       — Азирафель, — голос Кроули стал низким, мягким, почти мурлыкающим. — Ну же, будь милосерден…       Он снова потянулся за поцелуем, но Азирафель увернулся, едва заметно усмехнувшись.       — Расскажи про сюрприз.       — Потом.       — Значит, поцелуя не будет.       Кроули тихо выдохнул, его губы дрогнули в притворно раздражённой ухмылке, но в янтарных глазах горел азарт. В следующий миг резко потянул Азирафеля на себя, заставляя его прижаться ближе.       — Значит, мне просто нужно изменить тактику.       Прежде чем Азирафель успел осознать смысл этих слов, Кроули наклонился и коснулся губами его шеи — нежно, почти невесомо, позволяя дыханию горячо скользнуть по коже.       Азирафель вздрогнул, его пальцы, которые ещё секунду назад уверенно держали лацканы пиджака демона, вдруг ослабили хватку.       — Энтони, — выдохнул он, но это не было предупреждением.       Демон продолжал свой путь медленно, со всей той изощрённой ленивостью, что сводила Азирафеля с ума. Он целовал линию его челюсти, лёгкие, почти дразнящие прикосновения губ оставляли за собой тёплое покалывание. Потом скользнул ниже — к чувствительному месту под ухом, задержался там, выдохнул что-то тихое, непонятное, и Азирафель почувствовал, как от этого едва ощутимого звука по его спине пробежала дрожь.       — Ты… играешь нечестно.       — О, душа моя, — голос Кроули был бархатистым, насыщенным, таким же, как его пиджак, — мне кажется, ты должен был догадаться: я никогда не играл честно.       Азирафель шумно вздохнул, собирая остатки самоконтроля, и приподнял бровь, изображая строгость.       — И всё же я почему-то всегда даю тебе шанс исправиться.       — Не самая твоя мудрая идея.       — В этом весь я, дорогой, — с лёгкой театральностью ответил Азирафель, скользнув ладонями по плечам демона. — Непоправимый оптимист. Всё надеюсь, что ты станешь добропорядочным членом общества.       Кроули хмыкнул и чуть склонил голову набок.       — Азирафель, я, конечно, тебя обожаю, но какой же ты наивный.       — И как только ты меня терпишь, — с невинным видом вздохнул тот, всё-таки обхватывая его шею, притягивая чуть ближе.       Кроули усмехнулся, а в следующую секунду резко притянул Азирафеля к себе, и тот не успел среагировать, когда их губы наконец встретились.       Глубокий, тёплый, чуть требовательный поцелуй — именно такой, каким Кроули всегда его одаривал. Он сжимал его крепче, проводил руками по телу, напоминая, что его место здесь, рядом.       Азирафель почувствовал, как кончики пальцев Кроули медленно скользят вниз по его спине, задерживаясь на талии, и прежде чем он успел что-то сказать, его резко повалили на кровать.       Азирафель вскинул брови, но тот лишь довольно ухмыльнулся сверху, нависая над ним.       — Мы идём в театр.       Парень моргнул, поднимаясь на локтях.       — В театр?       — Да, — Кроули с нескрываемым предвкушением наклонился чуть ближе. — Угадай, на что?       Азирафель нахмурился, перехватывая волнение демона.       — Неужели…       Кроули кивнул.       — «Пигмалион».       Азирафель замер.       Шоу, о котором в Лондоне сейчас только и говорили. Пьеса Бернарда Шоу, в которой скептично смеялись над викторианскими ценностями и произношением, в которой было столько игры со словами, что Азирафель, ещё даже не видев её, знал — он влюбится.       — В Королевский театр…? — выдохнул он.       — Именно, — Кроули самодовольно улыбнулся.       Азирафель уставился на него, а затем в один момент резко подался вперёд и притянул Кроули за лацканы пиджака к себе, ловя в тёплом, благодарном поцелуе. Кроули рассмеялся в поцелуй.       — О, значит, теперь можно?       — Теперь можно, — пробормотал Азирафель, не отпуская его.       Кроули чувствовал, как Азирафель прижимается ближе, его ладони скользят по плечам, а поцелуй становится мягче, глубже, теплее. Но когда парень, наконец, чуть отстранился, в его взгляде всё ещё отражалось недоумение, смешанное с восхищением.       — Почему?       Кроули усмехнулся, но уголки его губ дрогнули в чём-то мягком, почти нежном.       — Потому что я помню, Азирафель — сказал он, проводя пальцами по светлым прядям, заправляя их за ухо. — Я помню, что ты ни разу не ходил на свидание.       Азирафель напрягся, будто хотел что-то сказать, но Кроули не дал ему и шанса, продолжая говорить, чуть наклоняясь ближе:       — И потому что ты уже несколько дней ходишь… — он на секунду задумался, подбирая слово, и чуть сузил глаза. — Не то чтобы хмурым… но…       Он остановился, разглядывая его.       — Ты не здесь, — наконец пробормотал он. — Ты уходишь в свои мысли, ты улыбаешься, но не всегда по-настоящему, ты отворачиваешься, когда думаешь, что я не замечу…       Кроули провёл пальцем по его щеке, ловя взгляд.       — Я не знаю, что именно тебя сейчас гложет. Ты можешь мне не говорить. Я прекрасно понимаю, что ты пережил много ужасных вещей, и тебе нужно время. Но… я хочу, чтобы хотя бы сегодня ты был здесь. Со мной.       Глаза Азирафеля чуть дрогнули.       — Дорогой…       — У нас будет свидание, — перебил его демон, улыбаясь чуть шире. — Настоящее.       Кроули глубже выдохнул, его рука легла на талию ангела, чуть сжимая, как будто он хотел запомнить это ощущение — как мягкая ткань костюма под его пальцами, как тепло, что идёт от его тела.       — Я хочу быть твоим, Азирафель. По-настоящему.       Его губы дрогнули в слабой улыбке.       — Я хочу, чтобы ты видел меня таким, каким должен был бы видеть, если бы не все эти года, не вся эта война, не всё, что нас окружало. Не как демона, не как кого-то, кто всегда стоит рядом, но всё ещё немного на расстоянии. А как… как мужчину. Как того, кто…       Он шумно выдохнул, прикрыл глаза на секунду, а затем снова посмотрел на него.       — Как того, кто тебя любит.       Азирафель смотрел на него, и в этом взгляде было всё — вся глубина, вся боль, всё недоверие к самому себе, вся нежность, которую он боялся показать.       Кроули говорил так, как будто это была молитва.       Что-то тёплое, великое, бесконечное разлилось внутри Азирафеля, и он понял — он мог бы ещё тысячу раз отдать свою жизнь самому Дьяволу, тысячу раз отдать всё, чем был, и тысячу раз снова сделать бы этот выбор, если бы каждый раз он приводил его к этому моменту.       Его дорогому, прекрасному, немного упрямому, слишком умному, слишком хрупкому, слишком великому Кроули.       Он провёл кончиками пальцев по линии подбородка демона, а потом ладонями нежно обхватил его лицо, запоминая текстуру кожи, каждую черту, каждую тень, каждый выдох.       — Энтони, дорогой… — его голос был мягким, глубоким, полным чего-то, что трудно было выразить словами. — Как же ты не понимаешь? Как же ты мог хоть на секунду подумать, что я вижу тебя не таким?       Кроули чуть нахмурился, словно не верил, словно привык, что за ним всегда нужно тянуться, что его всегда нужно убеждать в том, что он достоин.       Азирафель склонился ближе, их лбы соприкоснулись, дыхание Кроули стало чуть прерывистым.       — Милый мой, я всего лишь маленькая часть твоей жизни, — сказал он, — один отрезок в череде бесконечных лет, что ты прожил. Ты знал этот мир до того, как я в него пришёл. Ты видел, как он меняется, видел, как рушится и создаётся заново. Ты прожил столько жизней, Энтони, столько времён, столько эпох, и я… я в сравнении с этим — лишь крошечная искорка в пламени, которое ты несёшь в себе.       Кроули медленно, не отрывая взгляда, коснулся запястья Азирафеля, будто хотел остановить его, но тот только нежно провёл пальцем по его щеке, чуть склоняя голову.       — Но ты для меня — вся моя жизнь.       Он чувствовал, как Кроули чуть сильнее сжал его запястье, но не остановил.       — Ты был со мной с самого моего начала. Я знаю тебя столько, сколько знаю себя. Я видел тебя до того, как ты сам понял, кто ты есть. Я видел тебя таким, каким никто никогда не видел. Ты не просто часть моей жизни, дорогой. Ты — сама моя жизнь.       Азирафель видел, как в янтарных глазах мелькнула тень сомнения — не в его словах, нет. В том, что он сам мог быть достойным этих слов.       — О, ангел мой, ты слышишь?       — Что?       — Вот прямо сейчас, в эту самую секунду, — Кроули усмехнулся шире, скользя ладонью вдоль его талии. — Где-то там, в Аду, раздаются вопли и стоны.       — Прости?..       — Ну, конечно, — кивнул демон, делая вид, что вслушивается. — Там точно кто-то бьётся в истерике. Разве ты не слышишь? Это все демоны хором кричат, что я окончательно потерялся.       Азирафель фыркнул, отворачиваясь, но Кроули тут же мягко поймал его за подбородок, возвращая взгляд.       — Азирафель, — его голос стал глубже, чуть хрипловатым. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь?       — Ты сам прекрасно справляешься, дорогой, — тихо ответил он.       — Нет, ты не понял. — Кроули чуть склонился к нему, их губы почти соприкасались. — Я столько веков жил, а потом приходишь ты… с этими своими словами, с этой своей мягкостью, с этим твоим… лицом… и рушишь просто меня.       Азирафель чуть улыбнулся.       — Так это я виноват?       — Абсолютно.       — Мы опоздаем в театр, дорогой.       — Тогда я надеюсь, что в антракте мне достанется ещё один такой разговор.       Азирафель улыбнулся чуть шире.       — Хороший мальчик.       Кроули закатил глаза.       — Я возьму свои слова обратно. Ты не ангел, ты чертов мучитель.       — Но твой мучитель.       Ресторан встретил их приглушённым светом, позолоченными краями столов и тихим звуком скрипки где-то в углу. Азирафель выдохнул, позволяя себе расслабиться, позволяя вечеру течь так, как он должен — без лишних мыслей, без тяжести в груди, без той мучительной осознанности, которая преследовала его в последнее время. Сейчас, в этот момент, был только Кроули.       Было так легко не думать, когда Кроули был рядом.       Меню предлагало лучшие блюда, но Азирафель не нуждался в долгих раздумьях. Он выбрал запечённую куропатку в виноградном соусе, немного тушёных овощей с пикантными специями, румяный свежий хлеб и лёгкий сыр, который таял во рту.       Кроули взял себе ростбиф с йоркширским пудингом, не столько из голода, сколько ради процесса. Это было в его стиле — тонко нарезать мясо, задумчиво изучать цвет вина в бокале, делать вид, будто полностью в этом растворился, но в то же время следить за Азирафелем.       Всегда.       Наблюдать за тем, как тот жмурится от удовольствия, пробуя хрустящую корочку хлеба, как скользит языком по губам после глотка шампанского, как его глаза чуть закрываются, когда он вдыхает аромат блюда.       Они сидели напротив друг друга, и Азирафель знал, что Кроули смотрит на него. Он чувствовал это каждой клеточкой, каждым нервом. Чувствовал это даже там, где их руки под столом соприкасались, ладонь к ладони, пальцы, чуть сплетаясь, лениво скользили друг по другу. Кроули не торопился, не сжимал, не держал крепко — просто был рядом, присутствовал в каждом лёгком касании, в каждом случайном движении.       — Нравится? — Кроули тихо спросил, не убирая руки.       Азирафель кивнул, поднял на него взгляд, и уголки его губ дрогнули.       Да.       Это нравилось ему.       Этот вечер, этот вкус, этот Кроули перед ним — слегка улыбчивый, уверенный, с лёгким огоньком в глазах, с тем самым выражением лица, которое всегда говорило: «Я смотрю только на тебя».       Королевский театр сиял в вечернем свете.       Азирафель замер у входа, задержав дыхание.       Он не мог не восхищаться — высокие колонны, величественный фасад, подсвеченный газовыми фонарями.       Каждый шаг отдавался эхом по мраморным плитам вестибюля, а воздух был наполнен тонкими ароматами духов, бумаги программок и лёгким запахом лака для волос.       Кроули молча наблюдал за ним. Он видел, как Азирафель, будто ребёнок, заворожённо оглядывался по сторонам, как его глаза блестели от чистого, неподдельного восторга. Это было что-то трогательное — видеть его таким, каким он должен был быть всегда. Без тревог, без тяжести на плечах, без воспоминаний, которые держали его в прошлом.       Просто Азирафель, которому было хорошо.       Когда они вошли в зрительный зал, Азирафель совсем тихо, едва слышно, выдохнул.       Огромная люстра сверкала сотнями огней, её хрустальные подвески ловили свет, разбивая его на тысячи крошечных искр, отражающихся в позолоченных лепных стенах.       Бархатные кресла, красный занавес с тяжёлыми золотыми кистями, высокий купол с расписным потолком, откуда на зал смотрели аллегорические фигуры древнегреческих муз — всё это наполняло пространство торжественностью, роскошью, атмосферой чего-то великого.       — Божественный мой, — пробормотал он, не в силах оторвать взгляда.       Кроули усмехнулся, склонившись ближе.       — О, да. Ты тут как раз к месту.       Азирафель фыркнул, но Кроули видел, как он не скрывает улыбки. Тёплой, настоящей, той самой, которая всегда будоражила что-то внутри демона.       Они заняли свои места в партере, и когда Азирафель провёл пальцами по гладкому дереву подлокотников, Кроули снова поймал этот взгляд — полное, безоговорочное счастье.       — Ты хотел этот вечер, да? — тихо спросил он, чуть касаясь пальцами его запястья.       — Да, — ответил Азирафель, и в его голосе было что-то трепетное. — Но я не знал, что он мне так нужен.       Кроули не ответил, только чуть сильнее сжал его руку.       Гул зрительного зала растворился в первых нотах увертюры, а затем в мягком шуме штор, закрывающих ложи. В воздухе витала тонкая смесь аромата парфюма, воска свечей и лёгкого волнения, всегда сопутствующего живому театру.       Он не мог не восхищаться.       Шоу был гением, его диалоги текли, как музыка — резкие, колкие, живые. Они говорили не только о языке, но о свободе. О власти одних над другими. О том, что значит быть человеком.       — Только послушай, Кроули, — прошептал Азирафель, наклоняясь ближе. — Они обсуждают язык, но говорят о власти, о том, как мир навязывает нам, кем быть.       Демон чуть усмехнулся, лениво касаясь пальцами его запястья.       — Очевидно, я же говорил, тебе понравится.       Они сидели близко, ближе, чем требовали приличия, чем было позволительно в таком месте. Но в этот момент это не имело значения. Под тёмным светом зрительного зала, в полутени, где мелькали только отсветы сцены, их пальцы, скрытые складками одежды и кресел, неспешно находили друг друга.       Лёгкое прикосновение.       Почти незаметное поглаживание подушечками пальцев.       Скользящий жест — Азирафель будто бы машинально проводил пальцем по тыльной стороне ладони Кроули, следя за сценой. А Кроули чуть сильнее сжимал его руку, не спеша отпускать.       На сцене Хиггинс пытался объяснить, что может за несколько месяцев превратить грубую цветочницу Элизу Дулиттл в даму из высшего общества, и его реплики, наполненные иронией и резкими замечаниями, вызывали едва слышимый смешок у Азирафеля.       — Какая дерзость, — прошептал он, не скрывая удовольствия.       Кроули склонился чуть ближе, его губы почти касались уха ангела.       — Напоминает кого-то?       — О, дорогой, не льсти себе, — усмехнулся Азирафель.       Но затем что-то изменилось.       Сначала — лёгкий толчок, будто где-то вдалеке прошла телега с тяжёлым грузом. Потом — низкий, глухой рёв, который прорезал пространство, словно рваная ткань.       И зал начал шевелиться.       В коридорах театра послышались тревожные шаги, кто-то вышел в проход, оглядываясь. В полумраке вспыхнул блеск военной формы, и спустя мгновение по рядам пронеслось напряжённое шёпотное эхо: «Бомбардировка.»       Азирафель почувствовал, как Кроули резко напрягся рядом, его пальцы на запястье ангела чуть сильнее сжались.       Люди встали, сдавленно заговорили, стулья заскрипели по деревянному полу. Паника ещё не началась, но уже тянулась в воздухе, наэлектризованная, готовая вспыхнуть.       Кроули резко поднялся.       — Пойдём, — он схватил Азирафеля за руку, потянув его вверх.       Тот замешкался, оглянувшись на сцену, на артистов, что теперь тоже торопливо покидали свои места. Всё это казалось слишком нереальным, слишком… неуместным. В его жизни было слишком много войны, слишком много разорванных моментов, слишком много вещей, что никогда не получали своего завершения. Он не хотел, чтобы этот вечер тоже оказался одним из них.       Но они не могли остаться.       И уже спустя несколько минут они стояли на улице, среди сотен других зрителей, сбившихся в живой, мерцающий от хаотичного движения поток. В воздухе стоял холодный осенний ветер, пахло гарью — где-то вдалеке вспыхнули пожары, разрывы слышались всё ближе.       Кроули молчал.       Просто стоял, засунув руки в карманы, хмуро глядя на небо, которое разрезали первые лучи прожекторов.       Азирафель знал этот взгляд.       — Дорогой…       — Это должен был быть лучший вечер, — тихо, почти зло пробормотал Кроули. — Я готовил его. Я думал… — Он осёкся, стиснув зубы, и резко обернулся к Азирафелю. — Ангел, я просто хотел дать тебе хотя бы одну ночь, где нет войны, нет крови, нет всего этого. Только ты, я и этот грёбаный спектакль. Я хотел, чтобы ты просто был счастлив.       Он говорил спокойно, без истерики, но Азирафель видел, как он сжимает кулаки в карманах, как его плечи напряжены, как глубоко он дышит.       И тогда он улыбнулся.       — А кто сказал, что свидание закончилось?       Азирафель держал Кроули за руку, увлекая его прочь от театра, прочь от толпы, прочь от тревожных голосов, от военной формы, мелькавшей в уличном свете, прочь от войны, что напоминала о себе глухими ударами далёких разрывов.       Он вёл его туда, где воздух был солёным, где даже среди тревожного города можно было найти тишину.       В сторону реки.       К Темзе.       Вдоль набережной, сквозь вечерний Лондон, который, несмотря на тревогу, жил своей жизнью: с редкими экипажами, спешащими домой семьями, газетчиками, всё ещё выкрикивающими заголовки с фронта. Они шли, не оглядываясь, не ускоряя шаг, просто двигаясь вперёд.       Кроули молчал.       Он всё ещё был напряжён, в его глазах отражались отсветы газовых фонарей, но шаг за шагом Азирафель чувствовал, как он постепенно отпускает злость, как расслабляется его хватка, как дыхание становится ровнее.       А затем перед ними открылся пирс.       Блэкфрайерс-Пирс, тот самый, где причаливали пароходы, связывающие центр Лондона с его восточными окраинами. Отсюда можно было увидеть, как чёрная гладь Темзы уходит в сторону доков, как вода тяжело покачивает пришвартованные лодки.       Здесь было пустынно. Большинство людей в эту ночь предпочли остаться дома или найти убежище. Лишь редкие тени бродили по причалу, редкие огоньки мелькали на далёких кораблях.       Темза расстилалась перед ними, тёмная, глубокая, с редкими отблесками огней на волнах. Ветер, тянущийся с воды, был ледяным, он проникал под одежду, пробирался в каждую складку пальто, цеплялся за волосы, играл с подолом длинного плаща Азирафеля, заставляя его мягкую ткань колыхаться в такт волнам.       Где-то вдалеке мерцал Лондон — тревожный, наполненный огнями и движением, с дымом пожаров, поднимающимся над крышами, с глухими разрывами, что иногда прорывались сквозь тишину. Всё это было там, позади них, но здесь, на самом берегу, было иначе.       — Я хотел, чтобы этот вечер был идеальным, — тихо сказал Кроули, всё ещё глядя на воду.       — И он был идеальным, — мягко произнёс он.       Кроули хмыкнул.       — Мы не досмотрели спектакль, нас выгнали в холод, а теперь ещё и война разрывает город. О да, просто образец романтики.       Азирафель усмехнулся, качая головой.       — Ты всё ещё не понимаешь, да?       — Что именно?       Азирафель склонил голову, наблюдая за ним, за этими знакомыми чертами, за глазами, в которых отражался свет Лондона.       — Всё это — спектакль, ресторан, театр, костюмы, огни… Всё это просто декорации. Но ты… Ты и есть мой вечер, Энтони.       Кроули выдохнул, его губы дрогнули в улыбке       — Ты правда не жалеешь, что наш вечер сорвался?       — Разве он сорвался? Мы всё ещё здесь. Мы всё ещё вместе.       — Так значит, ты хочешь сказать, что неважно, где мы? — он чуть прищурился, склонив голову. — Что если бы сейчас мы были в какой-нибудь пыльной подворотне, ты бы всё равно считал это свиданием?       — Ну… в подворотне я бы, конечно, не отказался от той вкусной куропатки, — задумчиво протянул он, Кроули рассмеялся. — Но ты же знаешь, дорогой… я не думаю, что свидания определяются местом.       Кроули не отстранился. Не отвернулся. Просто смотрел на него, медленно, почти неосознанно потянулся, пальцами едва коснулся его лица, потом его руки мягко скользнули к талии Азирафеля.       — Если бы я мог, — вдруг тихо сказал Кроули, не разрывая зрительного контакта, — я бы просто забрал тебя отсюда. В место, где никто не сможет тебя тронуть. Где нет боли, нет бомбёжек, нет страха.       — И что бы мы там делали?       Кроули усмехнулся, чуть покачав головой.       — Ты, наверное, стал бы заведовать книжной лавкой в каком-нибудь маленьком приморском городке. Сидел бы целыми днями, читал и ворчал на покупателей, которые посмели сдвинуть книги с места.       — Это звучит слишком правдоподобно.       — Конечно, — Кроули ухмыльнулся. — Я же знаю тебя.       — И что бы делал ты?       Кроули на секунду задумался, а потом с лёгкой ленцой пожал плечами.       — Я? О, я, конечно же, мотался бы по городу, то и дело приносил бы тебе какие-нибудь редкие издания, на которые ты бы ворчал, потому что они не стоят тех денег, что я за них отдал.       — Потому что ты всегда переплачиваешь, — вставил Азирафель.       Кроули закатил глаза.       — Да-да, и ты каждый раз говорил бы мне, что я дурак, но всё равно ставил бы их на самую заметную полку, потому что знал бы, что я выбрал их специально для тебя.       — Может быть.       — А по вечерам… — продолжил он, — я бы сидел в твоей лавке и смотрел бы, как ты, уютно устроившись в кресле, читаешь вслух какую-нибудь очередную невероятно скучную богословскую книгу.       — Они вовсе не скучные!       — Да-да, именно поэтому ты каждый раз засыпаешь с томиком в руках.       — Просто иногда книги действуют умиротворяюще.       Кроули фыркнул, покачав головой.       — Ну конечно. Как скажешь.       Мгновение, другое, и вот Азирафель уже делает крошечный, почти незначительный шаг вперёд. Его ладони, холодные от ноябрьского ветра, мягко ложатся на шею Кроули, пальцы чуть зарываются в его волосы.       Кроули вздрагивает.       — Какой ты холодный.       Эти слова задели глубже, чем должны были. Потому что дело было не в пальцах, окоченевших от ветра, а в самом Азирафеле.       В холоде, что преследовал его всю жизнь — в сиротском приюте, где даже тонкое одеяло не согревало, в чужих взглядах, что проходили мимо, в пустоте, что селилась внутри.       Холод, который не оставлял его, когда маленький мальчик Азирафель смотрел, как другие дети находят друзей, семьи, тёплые руки, что прижимают их к груди.       — Немного, — спокойно отвечает Азирафель, но не убирает рук.       Демон морщится, закатывает глаза, но его руки уже ловят Азирафеля за запястья, обхватывают пальцы, осторожно разминая, согревая.       — Ну и что мне с тобой делать? — бормочет он, а затем подносит одну из рук Азирафеля к губам и горячо дышит на неё, проводя кончиками пальцев по его костяшкам.       Азирафель смотрит на него — мягко, спокойно, но в этом взгляде столько скрытого тепла, что Кроули становится даже немного не по себе.       — Тебя не так просто согреть, да? — тихо спрашивает демон, продолжая согревать его ладони своими руками. Потом, недолго думая, он просто засовывает обе ладони Азирафеля вместе со своими в карманы своего длинного пальто.       — Так лучше? — ворчит он, но уголки его губ дрожат от улыбки.       — Намного, — отвечает Азирафель, чуть подаваясь вперёд.       Кроули делает то же самое.       И когда их губы встречаются, поцелуй выходит не стремительным, не жадным, а тёплым, неторопливым. Таким, каким бывают только поцелуи под холодным ветром, среди тихого шума реки, вдали от всего, что может разорвать этот момент.       Кроули чувствует, как дыхание Азирафеля смешивается с его собственным. Как его губы мягко поддаются, как они раскрываются навстречу.       Они целуются долго. Так, будто ничего больше не существует. Так, будто им не нужно бояться, что завтра принесёт ещё один тревожный день.       Когда Кроули чуть отстраняется, но не выпускает его ладоней из своих карманов, он смотрит Азирафелю прямо в глаза.       — О чём ты мечтаешь? — тихо спрашивает он.       Азирафель на мгновение задерживает дыхание.       Он мог бы сказать что-то лёгкое, что-то шутливое, мог бы снова перевести разговор в привычное русло — но не делает этого.       Он смотрит на Кроули и говорит честно:       — О том, чтобы время остановилось.       Кроули замешкался на секунду. Чуть сжал его ладони, всё ещё спрятанные в своих карманах, будто хотел поймать момент, удержать его, сделать вечным, как того желал Азирафель.       — Ты всегда многого не просил, ангел, — тихо выдохнул он, вглядываясь в его лицо. — Но если мыслить шире… если бы можно было попросить что-то ещё? Только твоё, о тебе.       Азирафель молчал. Ветер с реки бил ему в лицо, холодный, настойчивый, пронизывающий. Он чувствовал, как его щёки горят от мороза, как глаза слезятся, но не только от ветра. Он смотрел на Темзу, на тёмную, тяжёлую, спокойную реку, по глади которой тянулись отблески далёких огней.       Если бы у него было больше времени…       Он закрыл глаза на секунду, позволяя себе представить.       — Я бы хотел увидеть море, — сказал он негромко. — Настоящее море, бескрайнее, безграничное. Там, где волны разбиваются о скалы. Я бы хотел стоять на обрывистом берегу и слышать его шум, без войны, без разрушений, без страха. Просто стоять и знать, что у меня впереди есть завтра.       Он улыбнулся, но в этой улыбке было что-то грустное, почти болезненное.       — Я бы хотел маленький домик где-нибудь на побережье. Где тихо, где по утрам можно пить чай, сидя у окна, и читать книги, не оглядываясь на то, что будет дальше. Где никто не помешает. Где время течёт медленно, так медленно, что ты его не замечаешь.       Он говорил легко, спокойно, но где-то глубоко внутри что-то сжималось. Потому что он знал, что не сможет этого иметь.       Он не сказал «мы». Не сказал, что хочет быть там вместе с Кроули. Не позволил себе этого.       Потому что он не мог оставить Кроули с этой мечтой. Не мог дать ему ложную надежду.       Кроули смотрел на него молча, не отрываясь. Лёгкая складка появилась на его лбу, губы чуть сжались.       Он чувствовал, что в словах Азирафеля что-то не так. Слишком мягко, слишком осторожно он говорил о будущем. Как будто оно принадлежало кому-то другому.       Азирафель медленно вдохнул, опуская взгляд, словно боялся сказать лишнее, но всё же продолжил.       — Я бы хотел… дописать книгу Томаса, — негромко произнёс он, и его голос чуть дрогнул. — Закончить её так, как он, возможно, хотел бы. Не дать его словам исчезнуть. Сохранить их. Чтобы кто-то другой смог открыть её однажды и увидеть мир его глазами.       Он сделал небольшую паузу, пальцы чуть сжались вокруг рук Кроули, всё ещё спрятанных в карманах его пальто.       — И да, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, лишь тихая, сдержанная тоска. — Я бы действительно хотел свой книжный магазин. Маленький, уютный, с полками, заполненными старыми изданиями, с креслом у окна, где можно сидеть и читать весь день.       Кроули молчал, слушал.       — Я бы хотел готовить ужины не потому, что нужно, а потому что хочется. Потому что в доме кто-то ждёт, потому что тепло не только от печи, но и от присутствия.       Азирафель сглотнул, его взгляд снова ушёл к Темзе. Ветер гулял по воде, тревожил её, но не мог унести её прочь.       — Хотел бы просыпаться утром и знать, что сегодня — это просто день. Не последний, не первый после чьей-то гибели, не ещё один шаг к неизбежному. Просто день, в котором нет страха, что что-то оборвётся.       Кроули не прерывал его, только чуть сильнее сжимал его ладони.       — А ещё — слушать тишину и не чувствовать в ней пустоту.       Его голос дрогнул, но он не остановился.       — Вот так просто сидеть на крыльце дома, чувствуя тепло солнца, и просто дышать. Я бы хотел смотреть на людей, проходящих мимо, и не думать, что когда-нибудь они станут лишь воспоминанием. Я бы хотел не бояться привязываться. Не бояться того, что люблю.       Он выдохнул, закрыв глаза.       — Хотелось бы быть кем-то, кто не цепляется за моменты так отчаянно.       Кроули не сразу двинулся. Он просто стоял, слушал, вглядывался в его лицо, в каждую черту, в каждую тень, что пряталась в глазах Азирафеля.       А затем, не говоря ни слова, медленно вынул их руки из карманов пальто.       Азирафель почувствовал, как холод ночного воздуха снова коснулся его пальцев, как кожа тут же заныла от пронизывающего ветра, но это длилось лишь мгновение — потому что Кроули тут же провёл большими пальцами по его костяшкам, словно проверяя, насколько они ещё замёрзли, а затем, так же осторожно, сжал их в своих ладонях.       Но и этого оказалось недостаточно.       В следующее мгновение он наклонился вперёд, и его руки, тёплые, уверенные, скользнули Азирафелю за спину. Ладони мягко легли между лопаток, пальцы чуть сжались, будто Кроули боялся, что если не удержит его сейчас, то уже не сможет.       Азирафель едва успел вздохнуть, прежде чем почувствовал, как Кроули прижимает его ближе.       Это не было простым жестом — это было чем-то большим.       Это было укрытием, защитой, обещанием.       Кроули обнимал его так, как будто боялся, что если отпустит, то этот момент исчезнет, растворится, как та самая мечта о доме на побережье.       Он обнимал его так, как будто мог удержать его в этом мире, мог остановить время, мог заставить жизнь повернуть в другую сторону.       Он обнимал его так, как будто вся вечность заключалась в этом единственном мгновении.       Азирафель не смотрел на него. Он не мог. Потому что знал — если встретится с ним взглядом, если увидит в этих янтарных глазах боль, которая всё равно прорвётся наружу, он не выдержит.       И тогда он скажет правду.       А он не мог.       Потому что его мечты были всего лишь мечтами. Потому что у него не было своего «завтра».       Счастливые люди не прячут свои страхи, не отводят взгляда, когда их спрашивают о будущем. Счастливые люди не говорят о жизни, зная, что она у них почти закончилась.