Devil I know

Январь, 1915 год       Кроули шёл через Ад, и Ад склонялся перед ним.       Наверху, простиралась чёрная бездна, пронизанная всполохами алого пламени. Оно билось в агонии, вздымалось огненными языками, что лизали края разрушенных колонн, бесконечных лестниц, ведущих в никуда. Ад был огромен, но он не имел конца. Каждый шаг мог привести в новую, ещё более кошмарную его часть, где стены срастались из плоти и костей, где мосты висели над пропастями.       Вдоль стен возвышались колонны — исполинские, из тёмного камня, оплетённые цепями. Гигантские готические арки, их витиеватые узоры прорезали воздух, создавая причудливую вязь, но в каждой линии, в каждом завитке было что-то неестественное, словно сами чертоги построены не руками, а страхом и ненавистью.       Демоны и бесы клубились у основания великого пьедестала, как волны чёрного, живого моря, беспокойного, голодного, наполненного тысячами пар алых, жёлтых, чёрных глаз. Они взирали на него. Они впитывали каждый его шаг.       Толпа кипела, извиваясь, как чудовищный, бесформенный рой, чьи контуры постоянно менялись, перетекая из одного безликого ужаса в другой. Там были бесы с горбатыми спинами и клыкастыми пастями, демоны с лишёнными глаз лицами, чудовища, сотканные из чистой тьмы, что едва держали форму, протягивая к нему лапы и когти.       Но Кроули видел их всех.       Он знал, что каждый из них — ничтожество. Каждый — лишь часть этой воняющей серой массы, что будет ползти за ним, скалиться, ждать его падения, ждать момента, когда он оступится.       Демоны, сотни, тысячи их, расступались, уступая дорогу. Одни опускали головы, другие напряжённо следили за каждым его шагом, скалясь в жутких ухмылках, в которых таилось ожидание — и страх. Они знали, кто он. И знали, что он ненавидит их всех.       Длинный, тяжёлый плащ из чёрной ткани ниспадал широкими складками, а внутренний подбой глубокого багряного цвета мерцал в отблесках огня. На ткани извивались золотые узоры, напоминающие древние магические символы, выгравированные с филигранной точностью.       Плечи украшала металлическая броня, переходящая в рукав — на левом он заканчивался острыми, выгнутыми пластинами, похожими на когти. Правый же был ещё более устрашающим: тёмный металл словно врос в ткань, повторяя контуры руки, образуя изогнутые, искривлённые пластины, напоминающие демоническую броню.       Пояс был перетянут тёмными ремнями, украшенными массивными металлическими элементами в форме стилизованных черепов и демонических ликов, застывших в безмолвных криках. Подол плаща был расшит тонкими узорами, в которых угадывались переплетённые силуэты крыльев, змей и древних знаков.       Чешуя мерцала на коже, прослеживаясь узорами вдоль ключиц, спускаясь к шее, превращаясь в живую броню.       Его пальцы в змеиной чешуе сжимались в кулаки, ногти — длинные, острые, похожие на когти — впивались в ладони, но не причиняли боли. Здесь боль была привычной. Как воздух. Как само существование. Здесь боль была без конца.       Чёрные крылья раскинулись за его спиной, окутанные тенью, пылью веков, что застывала в их перьях. Они не сияли ослепительным светом, как у ангелов, не несли в себе чистоту или благословение. Их поверхность переливалась бесконечной тьмой.       Рога вздымались над его головой, подобно двум изогнутым шпилям, иссечённым трещинами и прожилками, наполненными багровым светом.       Кроули поднимался вверх.       Ступени уходили ввысь, к пьедесталу, где ждали те, кто правил этим проклятым местом. Огненные всполохи скользили по краям лестницы, вырываясь из трещин, пламя жадно облизывало воздух, словно голодный зверь, но он не останавливался.       Возле Велигора на пьедестале расположились другие князья — демоны высшего ранга, те, чьи имена звучали в легендах, чьи деяния прокляли целые народы.       Их взгляды прожигали Кроули, одни с любопытством, другие с отвращением.       Но выше всех, на тёмном, высеченном из обсидиана троне, возвышался сам Сатана, а возле него его подручные.       «В взгляде Асмодея скользнуло что-то почти мягкое, но тут же спряталось за привычной усмешкой.       — Проведи этим ребёнком путь Ада на Землю, пусть Земля станет открытой для всех демонов, а затем станешь принцем Ада.»       Сатана поднялся со своего трона, и сам Ад замер.       — Смотрите, князья мои, демоны, духи древнего порядка. Склоните головы и взирайте на того, кто стоит перед нами!       Кроули молча стоял на пьедестал ниже лицом ко всем демонам перед ним.       — Тысячелетия Ад ждал этот день. Тысячелетия мы вели войну, тьмой пронизывая смертный мир, шёпотом соблазняя слабых, страхом наполняя тех, кто мечтал о спасении. Мы говорили голосами грехов, мы вели людей к падению, но всё же оставались за гранью.       Сатана сделал шаг вперёд, и воздух задрожал, сгустился, словно само пространство сминалось под его силой.       — Мы проиграли в Великой Войне против небесных легионов. Мы были низвергнуты. Заперты. Оковами, выкованными светом, прикованы к этим чертогам, вынужденные вечно скалиться в темноте, ждать, когда вновь сможем коснуться Земли. Но сегодня Ад склоняет голову перед тобой, демон Кроули.       Тишина.       Гулкая, страшная тишина, в которой слышалось только дыхание тысяч демонов, затаивших ожидание.       — Ты — тот, чьи шёпоты были первыми, что сорвались с губ искушения. Ты — тот, кто был змием в Эдеме, кто вплёл в человечество сомнение, кто посеял зерно, что проросло в хаос. Ты — тот, кто нес людям пороки и давал им выбор.       Его слова были приговором, были истиной, которую не оспорит ни один князь.       — Сегодня ты становишься принцем Ада. Пусть мир содрогнётся, пусть ангелы в небесах дрогнут, пусть смертные почувствуют это даже в своих бесполезных молитвах.       Его голос перешёл в рёв, расколовший тишину, разнёсшийся эхом по бесконечным залам.       — Кроули, принц Ада!       И Ад взревел. 25 ноября 1914 год       Ночное небо рвалось в клочья, рассекаемое раскатами грома. Дождь падал с такой силой, словно сам воздух был полон проклятий. Тучи висели низко, нависая над узкими улочками, сминая город в гигантском, бесконечном прессинге давящей тьмы. Ветер бил в окна, врывался в щели, стучал в крыши, заглушая даже собственное воющее эхо. Лондон дышал тяжело, удушливо, как раненный зверь, которому уже не суждено выжить.       Кроули шёл сквозь этот город, и земля дрожала.       Она дрожала, потому что он дрожал.       Каждый шаг отзывался хлюпаньем воды под ногами. Лужи, грязные, с отражением вспышек молний, рваных облаков, разрываемых огненным светом, вздрагивали под его весом.       Его пижамные штаны, промокшие ещё давно, тянулись холодной тряпкой по лодыжкам, обвивали ноги, мешали шагам, но он не чувствовал ни холода, ни сырости. Грязь впитывалась в ткань, но это не имело значения.       Ничто больше не имело значения.       Он стиснул зубы до боли, до звона в висках, до того, что казалось, ещё чуть-чуть, и его собственное тело не выдержит этого напряжения.       Кроули шагал по Саутворку, и город гудел под ним.       Старые стены домов дрожали, словно боялись его. Уличные фонари мерцали, перебоями уходя в темноту, будто не выдерживали его присутствия. Ветер бился в стёкла, забивая дождём окна, оставляя на стекле дрожащие, стекающие вниз капли, в которых отражались вспышки молний.       Кроули шёл так быстро, что его дыхание сбивалось.       Волосы, спутанные, мокрые, тяжёлые от воды и гари, липли к лицу. Он чувствовал, как щёки горят — от злости, от слёз, от боли, что сжимала горло железными пальцами. Он хрипло втягивал воздух, но его лёгкие будто не хотели работать.       Он остановился перед редакцией «Глас Церкви» и, не колеблясь, щелчком пальцев отворил двери.       Щелчок был резким, коротким, будто хлёст удар кнута. Замок сорвался, дверь приоткрылась с долгим, жалобным скрипом, впуская в себя бурю.       Редакция тонула в мраке, в тишине, в ожидании.       Там всё ещё пахло бумагой и чернилами. Всё ещё пахло чужими голосами, что наполняли её днём, чьими-то недопитыми чашками кофе, слегка затхлым воздухом старых стеллажей.       Кроули вошёл внутрь, захлопнув за собой дверь.       Он не оглядывался. Не искал глазами те столы, за которыми сидел Азирафель. Не искал те стулья, на которых он, бывало, задумывался, просматривая старые заметки. Не искал следов его рук, касавшихся перьев, листов, деревянных поверхностей, на которых он оставлял лёгкие следы чернил.       Если он оглянется сейчас, он сломается.       Поэтому он просто шёл.       Шёл по гулкому коридору, в котором каждый его шаг отдавался грохотом, как будто сам этот дом слышал его приближение, как будто стены знали, зачем он здесь.       Он поднял руку и со щелчком дверь кабинета мистера Уилсона распахнулась.       Тот стоял у окна в полумраке кабинета, сцепив руки за спиной. Его поза была расслабленной, но в этом спокойствии было что-то неестественное. Он не повернулся, не обернулся на звук шагов, но Кроули видел, что он знает.       Он знал, кто пришёл.       Кроули застыл на пороге.       Грудь вздымалась в тяжёлом, сбитом дыхании. Сердце глухо колотилось в рёбрах, но внутри не было больше гнева. Только что-то ужасающее, сжимающееся в бесконечную пустоту.       — Где он? — выдохнул Кроули.       Вспышка молнии на мгновение осветила кабинет, прорезав ночь резким, белёсым светом, отразившись в стекле перед Уилсоном.       — Случилось то, что должно было случиться.       В одно мгновение Кроули метнулся вперёд, руки сами схватили край стола и с яростным грохотом перевернули его набок. Бумаги разлетелись, чернильница опрокинулась, стекло разбилось, разливая густую, тёмную кляксу по полу.       Мистер Уилсон медленно, наконец, повернул голову, но Кроули уже шагнул вперёд.       Одним движением он схватил его за воротник рубашки и с силой прижал к стене.       — Ты, ублюдок, знал всё с самого начала, — прошипел Кроули, сцепив зубы так сильно, что скулы заныли. — Кто бы ещё взял на работу мальчишку без какого-либо образования, без связей, без единого шанса попасть в приличное место? — Кроули дышал тяжело, горячий воздух вырывался сквозь зубы. — Ты создал эту редакцию для него. Ты держал его под своим крылом. Ты сам существованием этой работы вёл его к этому, что произошло. Всё это было спланировано, так ведь?! — он дёрнул Уилсона на себя, но тут же с силой вжал обратно в стену.       Мистер Уилсон молчал несколько секунд. Его лицо оставалось таким же непроницаемым, а в глазах не было ни удивления, ни страха, ни даже раздражения. Он просто поднял руку, медленно и спокойно, и поправил очки ближе к переносице.       — Вы слишком эмоциональны, мистер… Энтони. Вы ищете виновных, потому что так проще, чем признать, что всё это — закономерный итог, предначертанный с самого начала. Разве вы, из всех существ, не должны были это понимать? Разве вам не знакома природа неизбежности?       — Ты просто очередная бюрократическая гниль — Кроули выдохнул это почти с презрением, шипя так близко, что его дыхание касалось лица Уилсона, — прикрывающая свою пассивность благими намерениями, пускающая всё на самотёк, как это делают все в этом мире. И вы все одинаковые — безликие исполнители воли, которые оправдывают своё безразличие красивыми словами о неизбежности, даже когда речь идёт о смерти, даже когда можно было её предотвратить.       — Всё, что случилось, случилось потому, что иначе быть не могло. Любой ваш шаг, любое ваше действие, каждый выбор Азирафеля — всё это вело к одной-единственной точке, и не важно, сколько раз вы пытались бы свернуть с дороги. Вы могли увести его в другой город, могли запретить ему искать ответы, могли даже, в конце концов, убить его тогда, двадцать четыре года назад, когда он ещё не знал, кто он. Но вы не сделали этого. Никогда бы не сделали. Потому что даже вы, с вашим пренебрежением к предначертанному, не могли изменить того, что заложено в самом фундаменте этого мира.       Он медленно перевёл взгляд на руки Кроули, всё ещё сжимающие его рубашку, потом снова поднял глаза.       — Я просто наблюдал и делал то, что должен был делать — ничего больше, ничего меньше. — Он слегка наклонил голову, внимательно изучая лицо Кроули, — и вам, думаю, стоит спросить себя: почему же, несмотря на весь ваш гнев, вы задаёте этот вопрос мне, а не себе?       — Потому что если бы тогда, когда я спрашивал, что со мной не так, ты сказал мне правду — у меня был бы шанс. Шанс что-то изменить. Шанс спасти его. Но ты молчал. Ты стоял в стороне, наблюдал, как он идёт к своей смерти, знал, к чему это приведёт, и всё равно не сказал ни слова. Ты видел, как он умирал, как его жизнь уходила у меня на глазах, и даже тогда ты предпочёл промолчать. Потому что, по-твоему, это было неизбежно? Потому что ты не вмешиваешься? Потому что тебе достаточно просто стоять в стороне и наблюдать?       — Даже если бы дал вам этот… «шанс», вы бы не сумели воспользоваться им. Вы хотите найти виновного, Энтони, потому что это легче, чем признать правду. А правда в том, что Азирафель знал, на что идёт. Он принял это решение сам. И ни вы, ни я, ни кто-либо ещё не могли изменить этого.       Кроули замер.       Пальцы, сжимающие воротник рубашки Уилсона, внезапно разжались. Он отступил на шаг, затем ещё один, пока его ноги не подкосились, и он тяжело осел, наклонившись вперёд. Ладони упёрлись в колени, плечи вздрагивали от напряжённого дыхания. Он сжал веки, изо всех сил пытаясь сдержать рыдания, что подступали к горлу, как раскалённое железо.       — Тогда… зачем… — Кроули говорил тихо, но голос его дрожал, не от злости, а от чего-то более страшного, более мучительного — от безысходности. — Зачем было закрывать Ад, если никто даже не пытался предотвратить его освобождение? Если всё, что вы делаете, — просто смотрите со стороны? Зачем тогда все эти планы, все эти войны, все эти проклятые игры, если в итоге вы просто позволите всем умереть?       — Мир создан таким, чтобы находиться в вечном балансе, и каждое наше вмешательство, каждое движение в сторону или попытка изменить ход вещей лишь нарушает этот тонкий порядок. Мы — свидетели, наблюдатели. И иногда единственное, что мы можем сделать, это позволить событиям произойти так, как им предназначено.       — Свидетели? — горько усмехнулся Кроули, качая головой, будто не мог поверить услышанному. — Скажи мне тогда, где был ваш баланс, когда я принёс его в приют Святого Михаила? Где был ваш порядок, когда я сделал всё, чтобы спрятать его от Ада? Ведь я вмешался — и тогда вы ничего не сделали, чтобы помешать.       Уилсон выпрямился, его взгляд сделался холодным и резким.       — Вы выбрали именно этот приют, потому что он был очищен ангелами от сил зла и об этом вы узнали от бывшего принца Ада. — Его голос стал чуть жёстче, в нём послышался стальной оттенок, сдерживаемое раздражение и уверенность человека, который долго хранил эту тайну. — Но я не стоял в стороне и наблюдал. Я сделал то, что должен был сделать. Именно я защитил это место, я очистил его священным огнём. Так что не говорите мне о вмешательстве, Энтони. Я вмешался задолго до того, как вы принесли его туда. И сделал ровно столько, сколько было нужно, и не больше. Потому что большего мы не вправе. Иронично, не правда ли?       — Не прикрывай свою трусость высокими словами о порядке и балансе, Уилсон. Ты такой же участник этой игры, как и я, только разница в том, что я не лгал самому себе, делая вид, что соблюдаю правила. Ты прятался за ними, пытаясь уйти от ответственности, но знаешь что? Ты и есть самый большой лицемер из всех, кого я встречал.       — Мистер Энтони, Азирафель всегда был твоей ответственностью, и я не мог и не имел права отнимать это у тебя. Всё, что ты сделал для него — каждый твой выбор, каждое твоё вмешательство — это было важно, необходимо. Ты дал ему время, которого никто другой не смог бы дать. Ты дал ему возможность обрести себя.       — Конечно, и всё это время, пока я пытался уберечь его, ты просто позволял ему идти навстречу смерти?       — Нет, — спокойно и твёрдо возразил Уилсон, медленно снимая очки и протирая стёкла носовым платком, — я позволял ему идти навстречу себе. Все эти годы были не больше чем краткой отсрочкой. Отрезком, что был необходим Азирафелю, чтобы познать себя, разобраться в собственной природе и выбрать этот путь самостоятельно. Каждое событие в его жизни, каждая боль и радость, каждая встреча и разлука — всё это в конечном итоге должно было привести его именно сюда, к этому самому моменту.       — К его смерти, — Кроули почти выплюнул это, с трудом удерживая голос от срыва, ощущая, как сжимается его горло от невыносимой, душащей горечи.       Уилсон пристально смотрел на него несколько секунд, не отводя глаз, а потом, глубоко вздохнув, с едва заметной улыбкой.       — К тому, чтобы я смог произнести то, что скажу сейчас. Все эти годы, каждое твоё действие, каждая боль, через которую ты прошёл ради Азирафеля, вели именно к этому моменту. Без твоих решений и жертв он никогда бы не стал собой, и без его выбора ты никогда бы не оказался там, где стоишь сейчас. Азирафель обрёл свой путь — и тем самым ты обрёл свой. В конечном итоге, каждый из вас был нужен другому, — сказал Уилсон, и в его голосе прозвучала непреклонная уверенность. — И теперь, когда Азирафель сделал свой выбор, ты можешь стать принцем Ада, как того хотел Асмодей, когда доверил тебе своего сына. Твой выбор сейчас не менее важен, чем его тогда.       Последние его слова перекрыл резкий, оглушительный удар грома, и белая молния вновь прорезала тьму кабинета, отражаясь в глазах Кроули.       Каждый шаг давался ему мучительно, тяжело, будто он шагал по битому стеклу, оставляя за собой кровавые следы воспоминаний. Дождь бил по его плечам, стекал по лицу, смешиваясь со слезами, которые он уже даже не пытался сдерживать.       Он вошёл в тёмную комнату Азирафеля, и дверь тихо затворилась за его спиной, погружая комнату в непроглядный мрак, наполненный густой, оглушающей тишиной. Не слышно было даже его дыхания, только приглушённые всхлипы.       Взгляд упал на кровать Азирафеля, такую знакомую, но уже невыносимо чужую и пустую, и что-то внутри болезненно сжалось. На одеяле лежал дневник, раскрытый на последней странице, написанной дрожащим почерком Азирафеля, и рядом — потрёпанный листок бумаги, старый детский рисунок, на котором неловкой детской рукой были изображены они.       Повсюду лежали вещи Азирафеля — книги, аккуратно сложенные на полке, кружка, стоящая на столе, ещё недавно согретая теплом его рук.       Рубашки, свитера, шарфы, всё то, что хранило в себе запах Азирафеля, тепло его кожи, память о его прикосновениях, летели на пол, засыпая комнату безжизненными, бесформенными кусками ткани. Кроули метался, будто зверь, пойманный в капкан, бросал книги, опрокидывал кресло, опустошал полки, а из его горла вырывался бессвязный, почти животный крик, разрывающий грудь, наполненный такой тоской и бессилием, что казалось, ещё немного — и он рухнет замертво прямо здесь, среди этих руин собственной жизни.       Он схватил кружку Азирафеля, долго смотрел на неё, чувствуя, как руки трясутся, как дыхание прерывается, сбивается, становится всё более поверхностным и болезненным, и наконец швырнул её в стену, разбивая вдребезги. Осколки посыпались на пол, рассыпались мелкими, острыми кусками, и в этом звуке было столько необратимости, столько болезненного символизма, что он не выдержал и закричал снова, рухнув на колени среди груды разбросанных вещей, словно погребённый под обломками собственной боли.       В углу стояла стопка дневников, исписанных мелким, аккуратным почерком Азирафеля — дневники, которые он вёл с шестнадцати лет, и в каждом из них, на каждой странице, незримым адресатом был Кроули.       Он смотрел на эти дневники, и что-то сломалось в нём окончательно.       Кроули шагнул вперёд и со всей силы пнул стопку дневников, разбрасывая их по комнате, словно пытаясь выплеснуть из себя всю накопленную боль и ярость. Он схватил один из дневников и с яростным, отчаянным криком швырнул его в стену, затем второй, третий — с каждой книгой его крик становился всё громче, надрывнее, а движения — всё более хаотичными и безумными.       — Почему, почему, почему?! — кричал он, и голос его ломался, разрывался на части, заполняя собой пустоту комнаты.       Он схватил ещё один дневник и бросил его в стену с такой силой, что страницы разлетелись в воздухе, кружась, падая на пол, как мёртвые листья.       Сердце билось неистово, рвалось из груди, и каждая страница, каждый разбросанный дневник будто бы отрывали от него живые куски, будто вырывали плоть, кровоточащую и беспомощную, обнажая всё его бессилие и боль.       — Ты говорил, что никогда не бросишь меня, что мы будем вместе. Ты лгал мне, Азирафель, ты солгал, чёрт тебя побери! — его голос снова оборвался, захлебнувшись слезами, не давая выдохнуть, не давая успокоиться.       Кроули, словно безумный, упал на колени, сжимая в дрожащих руках очередной дневник, и с криком швырнул его перед собой, разрывая тишину, словно режущий удар ножом. Боль, которая накатывала волнами, разрывала его изнутри, выжигала каждую клетку его тела, душила, заставляла задыхаться, превращала его в ничто, в тень, в руины того, кем он когда-то был.       — Я ненавижу тебя за то, что ты оставил меня здесь, одного, в этом проклятом мире, с этими проклятыми дневниками!       Он схватил последний дневник, обхватил его пальцами так крепко, что побелели костяшки, но вдруг замер, не в силах бросить. Его плечи затряслись, рыдания прорвались наружу, громкие, надрывные, он согнулся пополам, прижимая дневник к груди, прижимаясь лбом к обложке, чувствуя её тепло, пропитанное теплом рук Азирафеля, понимая, что это единственное, что теперь связывает его с ним.       — Почему, Азирафель?.. — голос его был теперь слаб, сломлен, растерзан до невозможности. Он с трудом говорил, задыхаясь от горя, ощущая, как тяжело давит на него темнота, как тишина вокруг становится невыносимой, как одиночество разъедает его изнутри, не оставляя даже надежды на исцеление. — Почему ты не поверил в меня, почему ты решил, что я не смог бы спасти тебя?       Он рухнул на пол, среди разбросанных страниц и дневников, плача так отчаянно, что слёзы сжигали его кожу, сжигали его душу. Он лежал, прижавшись щекой к холодному полу, и плакал, не пытаясь даже остановиться, потому что больше ничего не имело значения. Весь мир стал серым и мёртвым, и в нём больше не было ни смысла, ни света, ни Азирафеля — только эта бесконечная, всепоглощающая боль, что навсегда останется с ним, как самое страшное, неизлечимое проклятие.       — Лучше бы ты позволил мне погибнуть в этой проклятой темнице, чем обрёк меня на существование без тебя.       Медленно, с безучастной усталостью он приподнялся на локтях, огляделся, словно впервые осознавая весь беспорядок, созданный собственными руками, словно впервые видя те разорванные страницы и раскрытые дневники, испещрённые знакомым почерком Азирафеля, рассыпанные по полу, пропитанные болью, воспоминаниями, его собственным отчаянием.       Что-то в груди сжалось мучительно, до тошноты, и он медленно, словно потерявший все силы, потянулся к ближайшему дневнику, осторожно, почти нежно поднял его с пола, чувствуя, как пальцы дрожат, словно он держит не бумагу, а разбитое, беззащитное сердце того, кто был для него всем. Он прижал дневник к груди, крепко, до боли, будто стараясь вернуть ему жизнь, тепло, вернуть ему потерянный смысл, утраченную надежду, вернуть хоть что-то.       В полной, абсолютной тишине, которая, казалось, давила на него тяжелее всего на свете, он начал собирать остальные дневники. Его движения были медленными, механическими, отчаянными — он подбирал каждую страницу, каждый обрывок бумаги, каждый осколок, клеил их, аккуратно складывал обратно, будто верил, что таким образом сможет вернуть самого Азирафеля, вернуть то, что безвозвратно утратил, что вырвал из собственной груди, оставив зияющую дыру вместо души.       Когда дневники были снова собраны и сложены аккуратной стопкой перед ним, Кроули медленно открыл самый первый, написанный Азирафелем в шестнадцать лет. Страницы были заполнены робким, юношеским почерком, слова дрожали, неуверенно тянулись к тому, кого Азирафель всегда называл своей тенью. И Кроули начал читать — с самого начала, с самых первых строк, ощущая, как каждое слово, каждая буква погружается в его сердце раскалённой иглой, пронзает его насквозь, заставляет кровоточить ещё сильнее.       В комнате царила абсолютная темнота, непроглядная, тяжёлая, удушливая, но Кроули не замечал её. Он сидел на полу, подтянув к себе колени, прижавшись спиной к холодной стене, и читал. С каждой страницей его плечи содрогались всё сильнее, дыхание сбивалось чаще, а слёзы продолжали катиться по его щекам, тихо и бесконечно, без остановки, оставляя мокрые дорожки боли на его лице.       Он перечитывал дневники один за другим, страница за страницей, год за годом, проживая вновь и вновь ту жизнь, которую Азирафель доверил ему в этих записях — жизнь, наполненную нежностью, тоской, тайными мыслями, мечтами и страхами, каждым мгновением, которое Азирафель посвятил именно ему. Всё это время Азирафель разговаривал с ним, обращался к нему, жил им — даже в те дни, когда Кроули казалось, что он лишь тень, забытая, ненужная, незаметная.       Внутри него росла невыносимая, разрывающая на части тоска, которая поглощала его целиком, лишая последних сил, заставляя снова и снова перечитывать одни и те же строки.       Слёзы стекали с его лица на страницы дневников, размывали чернила, стирали слова, которые он теперь навсегда запомнил, выучил, впитал в себя, как последнее, что оставил ему Азирафель, как самое важное и единственное сокровище, оставшееся в его существовании. Он сидел так часами, неподвижный, сломленный, будто бы полностью исчерпавший все силы, которые когда-либо у него были.       Он сидел среди разбросанных, восстановленных им дневников, среди вещей, некогда принадлежавших Азирафелю, и плакал так тихо и беззвучно, что казалось, само пространство вокруг замерло, боясь потревожить эту священную тишину его скорби и отчаяния.       Время перестало существовать, а комната погрузилась в бесконечную, тяжёлую темноту, ставшую отражением того, что творилось теперь внутри Кроули. Теперь он сам был лишь тенью, утратившей свой свет навсегда.       После освобождения Ада, демоны наконец смогли обрести долгожданный человеческий облик и вздохнуть воздух земного мира полной грудью. Они ждали этого веками, тысячелетиями мечтая сбросить оковы своего вечного заточения и снова почувствовать вкус свободы, ощутить под ногами твёрдую землю вместо раскалённого камня подземного мира.       Однако даже теперь, оказавшись на поверхности, они были ограничены волей Сатаны — далеко не каждого он пускал на Землю, не всем позволял пересечь грань между двумя мирами, что вызывало негодование и злобу среди тех, кто оставался внизу.       Эта новая реальность стала для демонов жестоким разочарованием. Они, мечтавшие веками об абсолютной свободе, столкнулись с новыми оковами, которые накладывал сам Сатана, выбирая, кого отправить на Землю, а кого оставить навсегда в беспросветной тьме, создавая некий порядок в хаосе.       Демоны приспосабливались, учились, ждали — но их истинные намерения никогда не менялись. В каждом из них тлела затаённая злоба и жажда мести за тысячелетия унижений, которые они терпели в заточении, и эта злоба медленно зрела и накапливалась, подогреваемая невозможностью получить полную свободу даже после освобождения.       В глубине Ада тем временем шла кропотливая, скрытая от посторонних глаз работа. Демоны начали собирать армию, которая должна была стать самой могущественной за всю историю мира. Они готовились тщательно, планируя каждый шаг, разрабатывая стратегии и собирая силы, способные сокрушить Землю и Небеса. Их планы были точны, продуманы до мелочей, исполнены холодной решимости и непримиримой ненависти к тем, кто обрёк их на вечные мучения.       Они знали, что война с Небесами неизбежна, и эта война должна стать окончательной, великой, самой страшной битвой за власть и свободу, битвой, в которой не останется места сомнениям, милосердию или прощению.       Армия Ада росла с каждым днём, демоны наполнялись силой, набирались мощи и терпения, ожидая лишь сигнала своего властелина, который должен был освободить их окончательно и привести к тому последнему рубежу, за которым начнётся конец этого мира.       И пока демоны тихо, методично занимали позиции среди людей, в мире сгущалась тьма — невидимая, незаметная, но от этого не менее реальная. Люди не подозревали, что среди них уже ходят те, кто жаждет их уничтожения, что они сами открыли двери тем, кто приведёт их мир к разрушению и хаосу. И в тишине, в темноте ночей, демоны, скрытые под масками человеческих обликов, уже улыбались, предвкушая момент, когда всё вокруг вспыхнет пламенем новой, невиданной до этого войны.       На следующее утро редакция «Глас Церкви» превратилась в тихое, глухое царство отчаяния. Свет не проникал в её окна, плотно закрытые тяжёлыми шторами, и внутри, в полумраке, сгущалась удушливая атмосфера безнадёжности.       — Он должен быть похоронен, — голос Уилсона звучал тихо и твёрдо, но даже в этой твёрдости чувствовалась трещина, сквозь которую сочилось едва сдерживаемое напряжение. — Азирафель прожил жизнь человека, верующего, пусть даже внутри него была скрыта тьма, с которой ему пришлось бороться.       — Но ведь это нелогично! — Джордж перебил его резко, почти срываясь на крик, и в глазах его стояли слёзы. — Если мы собираемся его вернуть, если есть хотя бы малейшая надежда, что он снова будет с нами, то зачем, зачем сейчас проводить похороны?       Анна стояла чуть в стороне, её взгляд был устремлён в пол, а в руках она нервно сжимала сигарету, которую даже не пыталась закурить. Она подняла глаза, и в них отразилась глубокая усталость, смиренная и тихая боль.       — Джордж… — тихо проговорила она, её голос был почти шёпотом. — Я тоже хочу верить, что его можно вернуть. Но мы должны уважать его выбор. Азирафель сделал это сознательно, и если бы он мог сказать нам что-то сейчас… он хотел бы, чтобы мы поступили правильно с его телом.       — Если мы похороним его сейчас… это всё равно, что признать, что его больше нет!       Она подняла глаза, и в её взгляде, обычно таком твёрдом и смелом, теперь стояли боль и беспомощность.       — Его тело лежит у меня дома и гниёт, Джордж. Его тело — тело человека, которого я любила, которого мы все любили. Оно медленно разлагается там, в темноте и одиночестве, и я не могу больше выносить этого. Мне больно смотреть, как от него ничего не остаётся, как всё, чем он был, исчезает навсегда… Ты не понимаешь? — Голос её затих почти до шёпота, слёзы застыли в глазах, не проливаясь, а словно застряв где-то внутри. — Я хочу, чтобы он вернулся, Джордж, больше всего на свете хочу. Но он должен обрести покой так, как хотел бы этого.       — Я не приду на похороны, — выдохнул Кроули. — Если вы решитесь похоронить его, то меня там не будет.       Он поднял взгляд, и глаза его, полные слёз, были теперь тёмными, пустыми, безжизненными, словно он уже давно потерял себя, словно та боль, что поселилась внутри, уже начала медленно, беспощадно его убивать, разъедать его изнутри, оставляя лишь тень, которая никогда не сможет снова увидеть свет.       — Я держал его на руках, когда он только появился на свет, — прошептал он, — я видел его первым, слышите? Видел, как он впервые открыл глаза и посмотрел на меня. Я был рядом с ним, когда он плакал от страха ночью, когда просыпался от кошмаров, когда просил меня никогда не уходить. Я видел каждую его улыбку, каждую слезу, каждое сомнение в его глазах, каждую надежду, каждое его мгновение жизни… И теперь вы хотите, чтобы я видел, как его закапывают в землю…       Небо застыло над ними бесцветной, тяжёлой пеленой, словно само скорбело, закрываясь облаками от происходящего внизу.       На кладбище стояла глухая, пронзительная тишина — тяжёлая, словно окутывающая каждого, кто пришёл сюда, непроглядной пеленой. Люди собрались вокруг могилы Азирафеля, сгрудившись в тесное, молчаливое кольцо, и единственным звуком были тихие всхлипывания и голос священника, произносящий молитву, глухо отдающуюся в пасмурном воздухе.       Вокруг могилы толпились люди, одетые в чёрное: миссис Ларк крепко сжимала руку мужа, тихо плача, соседи стояли молча, опустив головы, Маргарет, коллеги из разных мест, где когда-то работал Азирафель, друзья, знакомые и даже несколько военных, чьи суровые, усталые лица были наполнены тяжестью и грустью потери.       Но одного человека здесь не было, и его отсутствие звучало громче любых слов, громче любой молитвы, пронзительнее любого плача.       Кроули не пришёл.       И вот, когда могила уже была готова принять Азирафеля навсегда, среди тишины раздался тихий, удивлённый вздох где-то далеко на задних рядах. Люди начали медленно, осторожно оглядываться, сначала один, потом второй, третий, и вот уже все, замерев, повернули головы.       Среди могил, медленно, уверенно, но вместе с тем словно через силу, шагал он.       Кроули шёл к ним, не глядя ни на кого, выпрямившись, подобно человеку, несущему на плечах тяжесть всего мира. И на нём не было привычного чёрного цвета — теперь его фигура сияла в белоснежном, чистом, невыносимо светлом костюме.       Белый — цвет жизни, белый цвет Азирафеля, цвет его мягких кудряшек, цвет его улыбки, цвет того света, что он нёс в себе всегда.       Белый — вызов тьме и смерти, вызов всем, кто решил, что конец неизбежен, что ничего нельзя изменить. Этот цвет кричал молча, звучал громче слов, отражая внутренний свет Азирафеля, отражая его чистоту, веру, надежду, которые не умирают даже со смертью тела.       Кроули шагал вперёд, через ряды скорбящих людей, и каждая его ступня ступала твёрдо, уверенно, будто бы именно этот белый цвет давал ему силы не падать, не опускать взгляд, не поддаваться отчаянию окончательно.       Демон не смотрел на могилу, не смотрел на тех, кто провожал Азирафеля в последний путь. Он смотрел вперёд, упрямо, твёрдо, словно этот белый цвет был его клятвой, его последней надеждой, его последним обещанием Азирафелю — что он никогда не смирится, никогда не поверит в смерть, никогда не признает его утрату.       Люди вокруг смотрели на него с тихим удивлением, потом с осуждением и непониманием. По толпе пробежал недовольный шёпот — осуждающий, тихий, но чёткий и резкий, подобно ледяным иглам, колющим кожу:       «Как он посмел?»,       «Неужели он не мог проявить уважение?»,       «Кто вообще приходит на похороны в белом?»       Но Кроули не замечал их взглядов, не слышал их возмущения, не видел ничего, кроме этой ямы, земли, в которую они собирались положить Азирафеля навсегда.       Он молча встал рядом с Анной и Джорджем, не глядя на них, даже не шевельнувшись, словно его больше не существовало в этом мире, словно он уже давно умер, а сейчас сюда пришла лишь его пустая, безжизненная оболочка.       Анна и Джордж повернули головы, молча посмотрев на него, и в их взглядах читалась тихая, искренняя боль, полное понимание и сострадание, словно они единственные понимали истинный смысл того белого цвета, в котором он стоял. Они не осуждали его, не говорили ничего, лишь стояли, пытаясь удержать слёзы, пытаясь сдержать собственную боль.       Кроули стоял так, опустив глаза, неподвижный и молчаливый, до того момента, пока голос священника, тихий и размеренный, словно ножом, не прорезал воздух одной единственной фразой, которую Кроули боялся услышать больше всего:       — Азирафель покинул этот мир добровольно, совершив грех самоубийства…       В тот самый миг что-то оборвалось внутри него окончательно, резко, болезненно. Его голова резко вскинулась, и он взглянул на священника с яростью и отчаянием.       — Что ты только что сказал? — голос Кроули сорвался на резкий, дрожащий крик, прерывающий слова священника. — Азирафель никогда не сделал бы этого, никогда не наложил бы на себя руки сам, слышите меня? Кто вам сказал эту глупость? Кто вообще позволил произнести эти слова вслух?!       Священник замолчал, его глаза растерянно бегали от лица Кроули к Уилсону, который уже шагнул вперёд, пытаясь остановить назревающий конфликт. Люди вокруг зашептались оживлённо и обеспокоенно.       — Ты даже не представляешь, что говоришь! — крикнул он, а Уилсон быстро шагнул вперёд, встав между Кроули и священником. — Азирафель не покончил с собой! Его заставили это сделать, его довели до этого, его вынудили…       Уилсон твёрдо взял Кроули за предплечье и начал медленно отводить в сторону. Люди вокруг продолжали шептаться, их взгляды были прикованы к Кроули, который теперь извивался и вырывался, не желая уходить, продолжая кричать.       — Азирафель не был слабаком, он не сделал бы этого! Это было убийство, а он жертва! — его лицо было залито слезами, и он отчаянно сопротивлялся, пытаясь вернуться к могиле, к Азирафелю, которого отбирали у него навсегда. — Его заставили это сделать! Почему… почему вы все молчите? Вы верите, что он мог сделать такое с собой?!       Люди вокруг смотрели на него со смесью ужаса и жалости, и Кроули вдруг с невыносимой ясностью осознал, что для них он выглядел безумцем — отчаявшимся, утратившим связь с реальностью человеком, который не способен принять очевидного. Но ему было плевать на их мнения, на их мысли, на их осуждение. Всё, что имело значение, лежало там, перед ним, на дне этой проклятой могилы, готовой поглотить всё, что когда-либо делало его живым.       Его плечи дрожали, лицо заливали горячие, обжигающие слёзы, а губы шептали беззвучно слова, полные отчаяния и неверия в то, что это на самом деле происходит с ним, с Азирафелем, с их миром.       Сердце сжалось так болезненно, что он почти перестал дышать, и в этот миг ему хотелось лишь одного — рухнуть на колени, закричать от отчаяния, сделать что угодно, лишь бы не видеть это, не чувствовать, как жестоко и бесстрастно мир отбирает у него самое дорогое.       Дни, последовавшие за похоронами, превратились для Кроули в тягучий, невыносимый поток серой, безликой пустоты, в которой он существовал лишь по инерции.       Он словно перестал жить, растворяясь в чужой жизни, которую ему навязал Азирафель, оставив после себя всё, кроме самого себя. Его дом, его работа, его друзья, коллеги, даже эти мелочи — книги, одежда, мебель — всё теперь было пропитано невидимым присутствием Азирафеля, его тихим дыханием, запахом, теплом рук, памятью, которой невозможно было избавиться, которую нельзя было стереть, забыть, заглушить.       Кроули жил теперь его жизнью, словно стараясь заполнить пустоту внутри себя этим бесконечным потоком чужих вещей, воспоминаний, привычек.       Он спал в кровати Азирафеля, укрывался его одеялом, обнимал его подушку во сне, представляя, что это он, его ангел, чьё дыхание он всё ещё слышал где-то на краю сознания.       Иногда, просыпаясь среди ночи, Кроули судорожно прижимал подушку к груди, отчаянно пытаясь почувствовать то тепло, что было у него когда-то, представить, что Азирафель всё ещё рядом — живой, тёплый, родной.       Он стал много пить, пытаясь утопить в алкоголе ту мучительную боль, что каждую минуту разрывала его изнутри, пытаясь заглушить память, вытравить из себя воспоминания, которые с каждым днём становились только ярче и невыносимее. Пил до тех пор, пока сознание не погружалось во тьму, пока он не переставал слышать свой собственный голос, кричащий в пустоту вопросы, на которые никто никогда не ответит.       Курил до одури, до ожогов на пальцах, до горечи во рту, но дым уже не успокаивал, не облегчал боль, только напоминал о том, что теперь вся его жизнь стала лишь пеплом — жалким остатком былого света, исчезнувшего навсегда.       Азирафель оставил ему всё, что любил, всё, что было для него важно, — друзей, работу, дом, людей, которые теперь с жалостью и грустью смотрели на него. Он был вынужден существовать среди них, носить одежду Азирафеля, жить в его комнате, среди его книг, рисунков, предметов, пропитанных его запахом, его голосом, его любовью, оставленной только Кроули.       Он существовал среди всего этого, медленно разрушаясь изнутри, угасая и превращаясь в собственную тень.       Он бродил по пустой комнате, слыша, как вокруг отзывается тишина — невыносимая, всепоглощающая, убийственная тишина, в которой больше не звучал смех Азирафеля, не слышались его шаги, не шуршали страницы книг, которые он так любил.       Однажды ночью, когда темнота и тишина снова стали невыносимыми, Кроули, пошатываясь, подошёл к письменному столу Азирафеля и сел за него, ощущая тяжесть в груди, удушающую пустоту внутри себя. Он дрожащей рукой взял перо и открыл пустой дневник, не замечая, как слёзы катятся по щекам, капая на белую бумагу, оставляя на ней мокрые, едва заметные следы.       «Дорогой ангел…»       Он писал, не останавливаясь, чувствуя, как каждое слово вырывает из него новую часть души, безжалостно и безвозвратно.       Рука дрогнула сильнее, он почти уронил перо, прижавшись лбом к исписанной странице, задыхаясь от боли, которая разрывала его на части, уничтожая, пожирая изнутри.       Кроули знал, что эти слова никогда не дойдут до Азирафеля, никогда не достигнут его, но продолжал писать, потому что это было единственное, что у него осталось — возможность говорить с ним, любить его, помнить о нём, даже если это было больно до безумия.       С каждым новым днём его жизнь всё сильнее напоминала медленное саморазрушение, постепенное угасание, отказ от себя самого ради попытки удержать хоть что-то от Азирафеля, хотя бы тень, хотя бы запах, хотя бы последнее тепло его одежды, которое он теперь носил постоянно, словно в надежде пропитаться им навсегда, раствориться в нём и забыть, что самого Азирафеля уже нет.       Кроули не хотел жить в том доме, о котором они мечтали, о котором Азирафель говорил, что там будет сад с вишнёвыми деревьями, что там будет камин, что там будет чай по утрам, а на полках — книги, запах старых страниц, полумрак и тёплые вечера. Того самого, который Азирафель просил его купить, оставив это просьбой в последнем письме, в том письме, которое Кроули перечитывал до дыр, до тех пор, пока слова не стали выжженными в его памяти, пока не превратились в проклятье.       Этот дом больше не значил ничего. Эта мечта больше не имела смысла. В ней не было Азирафеля — а значит, в ней не было жизни. Как он мог сидеть в саду, которого они так хотели, если в этом саду никогда не будет тихого, спокойного голоса, читающего ему вслух? Как он мог заваривать этот чёртов чай, если не будет рядом того, кто бы нахмурился и сказал бы, что он сделал это неправильно? Как он мог вообще находиться там, в этих стенах, которые должны были стать домом, но теперь были бы только каменным надгробием?       Он не мог. Он не хотел.       Он не хотел жить.       Кроули приходил на могилу Азирафеля каждый день.       Приносил белые розы — только их. Они напоминали ему о том, каким был Азирафель, какими были его руки, его прикосновения, его светлая кожа, его запах. Он садился у надгробия, не замечая, как проходят часы. Иногда он говорил, но чаще просто молчал. Сидел неподвижно, глядя на высеченное имя, на даты, на холодный, равнодушный камень.       В тот вечер, когда небо над Лондоном окрасилось тревожным, угрожающе багровым светом заходящего солнца, они пили.       Анна закуривала одну сигарету за другой, но почти не затягивалась, лишь смотрела, как белесый дым поднимается вверх, растворяясь в тусклом свете бара. Джордж держал бокал в руках, но не пил — просто смотрел в него, как будто там можно было найти что-то, что могло спасти его, вытащить из этого кошмара, но внутри было только отражение: его бледное, исхудавшее лицо, красные от бессонных ночей глаза.       Кроули пил больше всех. Он пил так, будто в этом был смысл, будто он мог чем-то заполнить бесконечную пустоту, что разрывала его изнутри. Пил, будто хотел окончательно стереть себя, раствориться в алкогольной дымке, исчезнуть, испариться.       Гул в баре был приглушённым, пьяным, уставшим, как весь этот чёртов мир, раздираемый войной. Лондон жил в ожидании очередной атаки, в воздухе пахло тревогой, страхом, отчаянием, но Кроули не чувствовал ничего, кроме своей собственной боли, глухой и неизлечимой, не имеющей выхода, не имеющей конца.       Бомбы рвали Лондон на части, оставляя после себя лишь руины, пепел, обугленные тела, бесконечные крики ужаса, пропадающие под раскатами взрывов. Небо заполнилось огнём, и город, ещё недавно дышавший тишиной ночи, теперь был похож на ад.       Когда немецкие бомбардировщики разорвали ночное небо, огонь рухнул вниз, пожирая улицы, дома, людей, превращая город в сплошное пламя, кричащее о боли и гибели. Когда первая волна ударила по каменным стенам, квартира Азирафеля исчезла так быстро, что Кроули даже не успел бы осознать, если бы был там.       Просто — была, а потом её не стало.       Ничего не осталось. Стол, за которым Азирафель когда-то писал, за которым он думал, улыбался, мечтал, рассыпался в огне. Ни кресла у окна, в котором он любил сидеть, прижимая книгу к груди, ни его аккуратно сложенной одежды, ни стопки писем, которые он хранил в ящике, ни его рукописных заметок на полях книг, ни тех дневников, где на каждой странице он обращался к Кроули. Они сгорели вместе с домом, превратившись в тонкий слой серого пепла, осевшего на разрушенных улицах, на обугленных стенах, на чьих-то мёртвых телах.       Не осталось даже следов, даже намёка на то, что здесь когда-то жил человек, который так сильно любил этот мир.       Той ночью окончательно умер Кроули.       Ему больше некуда было возвращаться, нечего было оберегать, не за что было держаться. Всё, что у него оставалось, разрушилось, и он был стёрт вместе с этим, потому что теперь уже не было разницы, дышит ли он, говорит ли он, смотрит ли в этот мир — он был пуст, разорван, уничтожен так же, как и этот дом. Январь, 1915 год       — Кроули, принц Ада!       И Ад взревел.       Когда слуга Ада шагнул вперёд, держа подушку с короной, когда её подняли, чтобы возложить на его голову, Кроули не шелохнулся. Он не сделал ни единого движения, но внутри него что-то хрустнуло, разорвалось, раскололось.       Всё это — смерть Азирафеля, его слёзы, его надежда, его тело, опущенное в землю, его голос, который теперь был только эхом в его голове, всё это вело его к этому моменту. Всё это заставляло его стоять здесь, среди демонов, которые его ненавидели, боялись, преклонялись перед ним.       Корона легла тяжело, словно давила на череп, словно вдавливала его в землю, напоминая о том, чем он заплатил за этот трон.       Тысячи голосов взревели, эхом прокатившись по бескрайним залам, рёв бесов, вой чудовищ и аплодисменты тысячи демонов слились в один невыносимый гул.       В этот момент все они преклонялись перед ним, перед своим новым принцем, перед тем, кто теперь должен был вести их вперёд, стать их знаменем, их мечом, их новым кошмаром, который обрушит их гнев на мир смертных.       Кроули посмотрел в сторону и встретился со взглядом Велигора.       Одним движением, плавным, быстрым, как удар змеи, он схватил Велигора за горло, сжав пальцы так крепко, что кости хрустнули. Толпа замерла. Тысячи глаз, тысячи демонов — все, кто ещё секунду назад ревел и торжествовал, замерли в молчании.       Велигор попытался что-то сказать, но Кроули не дал ему времени. Его правая рука, покрытая змеиными чешуйчатыми пластинами, с длинными, острыми, как лезвия, когтями, рванулась вперёд, и с влажным хрустом вонзилась в грудь Велигора.       Чёрная кровь хлынула из раны, каплями стекая по руке Кроули, а когти глубже впивались в его плоть.       Глаза Велигора расширились. Он хрипло, едва слышно прошептал:       — П-предатель…       — Ты убил его, Велигор. — Кроули сжал горло князя Ада, его длинные когти вспороли плоть, и тёмная кровь хлынула из глубоких порезов. — И теперь ты сдохнешь, корчась в собственной крови, на коленях перед всем Адом, как последнее ничтожество. Ад запомнит этот день. Запомнит, что бывает с теми, кто осмелился тронуть то, что принадлежало мне.       Демоны видели не просто убийство. Они видели акт правосудия, акт возмездия, акт ярости, которая пылает чище и страшнее самого Ада.       Кроули выдернул свою руку из груди Велигора, раздался отвратительный хлюпающий звук, и багрово-чёрная кровь хлынула ручьём, стекая по его когтям, капая на каменные плиты у его ног.       Кроули медленно разжал пальцы, позволяя мёртвому телу рухнуть вниз. Оно упало с глухим ударом, и звук этого падения прокатился по залам Ада, эхом отражаясь от древних стен, словно сам Ад запоминал этот миг.       Некоторые демоны восторгались, кто-то смотрел с восхищением, чьи-то губы кривились в дьявольских усмешках — как будто они ждали этого, как будто жаждали увидеть, на что способен новый Принц. Но были и те, кто молчал, кто не решался произнести ни слова, кто смотрел с откровенным страхом.       Князь, что стоял на пьедестале выше, рядом с Сатаной, резко повернулся к правителю:       — Нам нужно что-то предпринять!             Сатана только ухмыльнулся. Его глаза сверлили Кроули, изучая, оценивая, но не с недовольством — с чем-то похожим на одобрение.       — Кроули никогда не был достаточно демоном, — сказал Сатана, стоящим возле него остальным князям. — Он чувствовал то, что чувствовали мы, но не жил этим, не вонзал когти в глотки ради власти, не терзал тела ради удовольствия. Он говорил, что пал, но он не пал — он скатился. Но теперь посмотрите на него. Посмотрите, каким он стал. Разве не таким и должен быть правитель? Наполненным болью, предательством, жаждой мести, злобой на весь мир, ненавистью, что жжёт его изнутри? Разве не так рождаются боги?       Сатана повернулся к князьям, его взгляд прожигал их.       — Мы рождались из боли, из гнева, из падения. Но он — он не пал. Он горел, он рушился, он был раздавлен, и, казалось, был уничтожен, но вот он стоит перед нами, возрожденный в ненависти, собравший свою сущность по осколкам. Он стал тем, кем должен был стать с самого начала.       Сатана взглянул на Кроули, и его губы дрогнули в едва уловимой, жуткой, всепонимающей усмешке.       — Тысячи лет назад он был тем, кто посеял сомнение в сердцах смертных. Сегодня он тот, кто сотрёт сомнение из сердец демонов.       Кроули сжал пальцы, и бесы — тысячи, сотни тысяч — рванулись в толпу демонов, вонзая свои когти, свои клыки в их тела. Громкий рёв, крики боли и ужаса разнеслись по залу, и Ад погрузился в хаос. Кровь хлестала фонтанами, тёмные тела падали одно за другим, разрываемые, уничтожаемые.       Кроули наблюдал, как эти несчастные твари в панике пытались вырваться, как их конечности рвались в клочья, как их вопли сливались в общий оркестр смерти.       Когда-то бесы преклонялись перед Асмодеем, бывшим принцем Ада, подчиняясь его власти. После его смерти они подчинились Азирафелю — его сыну. Но теперь, когда Азирафель ушёл, когда мир окончательно изменился, их новым правителем стал Кроули.       Толпа демонов рассыпалась в хаотичном беге, кто-то пытался сопротивляться, кто-то, наоборот, смотрел на это с покорностью, как на естественный порядок вещей.       Он медленно поднял руку, и застыли даже бесы, с ненасытным удовольствием рвущие своих жертв на части. В зале снова воцарилась тишина — тишина, полная напряжения, страха, ожидания.       — Каждый правитель, такой, как я, может так же легко разорвать вас всех в клочья. Вам это нравится? — он склонил голову, улыбаясь хищно, мрачно, словно предлагая им самим осознать свой жалкий удел. — Думаю, нет.       Он обвёл зал взглядом, в котором горело нечто большее, чем просто ненависть. Это был вызов, не страх, не подчинение — это был огонь революции, который уже невозможно было потушить.       — Вы пали за Люцифера. Вы рванулись за ним в Великую Войну, думая, что бросаете вызов Небесам, что станете чем-то большим, чем просто ангелами. И что же? — Кроули усмехнулся. — Вас скинули вниз, заточили в этой яме, бросили гнить в вечных страданиях, топить себя в ненависти. И даже когда Ад был освобождён, даже когда вы думали, что наконец обрели свободу, вам снова ставят цепи. Вам снова говорят, где стоять, когда склонять голову, кому подчиняться. И вы это терпите?       «Уилсон тяжело вздохнул, устало потер переносицу и снял очки.       — Нам нужно время. Если демоны начнут действовать сейчас, если их армия рванётся на поверхность, у Земли не останется ни единого шанса.       — Ну, раз уж они так жаждут крови, почему бы им не устроить разборки между собой? — Кроули подпер висок рукой, постукивая пальцами по столу. — Дать им что-то, из-за чего они начнут рвать друг другу глотки, устроят пару-тройку предательств, поубивают своих же ради власти. Типичная адская движуха. Пока они заняты внутренними разборками, их армия ослабнет, а мы тем временем выиграем время. В любом случае… — он хмыкнул, пожав плечами, — будет весело наблюдать, как они режут друг друга вместо людей.»       Кроули сделал шаг вперёд, расправляя крылья, отбрасывая длинную тень на трон позади себя.       — Я объявляю войну правительству Ада.       Зал содрогнулся.       Сатана, наблюдавший за ним с пьедестала, усмехнулся, но не остановил его.       — Те, кто хочет власти — берите её. Те, кто жаждет крови — проливайте её. Те, кто хочет свободы — идите за мной.       Толпа гудела.       «— Если мир всё же доберётся до меня. Если однажды ты не успеешь…       Кроули пристально посмотрел на Азирафеля.       — Я выращу вишнёвые деревья на выжженной земле, если понадобится, ангел, — тихо произнёс он, его дыхание горячим призраком скользнуло по губам Азирафеля. — Сделаю так, что они зацветут даже в Аду. Даже если их будет некуда посадить.»       Медленно, с ленивой, хищной грацией, Кроули повернулся назад, поднимая взгляд вверх, туда, где на пьедестале, выше всех, неподвижно стоял Сатана. Они встретились глазами, и принц Ада ухмыльнулся ему.       И в этот момент, где-то далеко, в самом сердце Ада, где никогда не росло ничего живого, поднялся лёгкий, тёплый ветер. Он пронёсся по залам, скользнул сквозь колонны, прошептал что-то древнее и почти забытое, и вместе с ним, невидимо для всех, взметнулись в воздух несколько лепестков цветущей вишни.       Они взвились, закружились, окрасившись отблесками адского пламени, но не сгорели. Их подхватил ветер, унёс прочь, в темноту, что не знала весны.       Кроули сдерживал свои обещания.