Devil I know

1915 год       Азирафель резко распахнул глаза, его дыхание сорвалось, вырвалось тяжёлым, сбивчивым вздохом. Грудь тяжело вздымалась, сердце бешено колотилось в рёбрах, отдаваясь гулкими ударами в ушах.       Его пальцы слабо сжались в простынях, удерживая его в настоящем, в мире, который был реален, в этом пространстве, где не было Ада.       Это был всего лишь сон.       Тёплое, сонное движение рядом, лёгкий вздох, ощущение чужого тела, что мягко, лениво сдвинулось ближе. Азирафель даже не сразу понял, что Кроули уже не спит — лишь когда тёплые губы коснулись его виска, оставляя на коже едва ощутимый, медленный поцелуй.       — Мм… что случилось? — Голос Кроули был приглушённым, низким, ещё пропитанным сонной ленью, но в нём уже звучала тихая, едва уловимая забота.       Тёплая рука мягко скользнула к его талии, Кроули медленно, не торопясь, обнял его, сдвигаясь ближе. Его тело было тёплым, живым, реальным, и Азирафель, встретившись с этим таким привычным, родным теплом, вдруг почувствовал, как изнутри его накрывает волна облегчения.       — Это был просто ужасно странный сон… — пробормотал Азирафель, всё ещё запутавшийся в собственных мыслях. — Совершенно нелепый, но… тревожный.       — Расскажешь? — Кроули, не открывая глаз, мурлыкнул, лениво потёрся лбом о его плечо, а губы, тёплые, мягкие, скользнули чуть ближе к его коже.       — Ох, я даже не знаю, с чего начать… — вздохнул Азирафель, рассеянно запуская пальцы в спутанные кудри. — Всё было таким… хаотичным, но, кажется, во сне я… ну, как бы это сказать… был созданием тьмы, предназначенным для того, чтобы… э-э… освободить Ад и позволить демонам захватить Землю.       Кроули хрюкнул от смеха, чуть сильнее прижимая Азирафеля к себе.       — Ой, ну конечно, ужасающий порождение тьмы, кошмар всего человечества! — протянул он лениво, ухмыляясь. — Тьма, которая поправляет чужие шарфы, страшает продавцов в книжных, потому что они ставят классику не на ту полку и злится, когда кто-то не ставит чашку на подставку. О, Азирафель, дрожит ли уже Земля перед тобой?       Азирафель устало, но с нежностью вздохнул, покачав головой.       — Уверяю тебя, во сне всё казалось куда более… зловещим.       — Ой, конечно, страшный ужас, — Кроули драматично вздохнул. — Продолжай, мой тёмный лорд.       — Ах, ну очень смешно, — фыркнул Азирафель, но уголки его губ всё же дрогнули в слабой улыбке. — Если ты закончил шутить, я… я, собственно, о другом.       — Ага?       — В этом сне… мой отец был демоном. Принцем Ада, если точнее. И он… — он чуть сжал губы, опуская взгляд, — пожертвовал собой, чтобы я появился на свет.       — Ну, знаешь, это, конечно, трагично, драматично, глубоко символично и всё такое… — он на секунду замолчал, а потом, лукаво ухмыльнувшись, добавил: — Но, если честно, я думаю, это просто потому, что у твоего отца чертовски странное имя. Ну признай, с таким именем неудивительно, что он приснился тебе демоном, а не, скажем, владельцем сомнительной забегаловки.       — Ты тоже был демоном, между прочим, дорогой.       Кроули хмыкнул, не торопясь с ответом, и наконец открыл глаза, лениво посмотрел на него исподлобья, и Азирафель замер, встретившись с этими глубокими, живыми, человеческими карими глазами.       — Я думал, что в твоём сне только ты у нас дитя судьбы и древних заговоров, а я просто парень возле тебя, который чертовски хорошо смотрится в солнцезащитных очках.       — Ох, ну конечно, — с лёгкой, почти шутливой укоризной протянул Азирафель, едва заметно качая головой. — Просто парень, который, если я правильно помню, был тем самым змеем в Эдеме, прожил несколько тысячелетий… и, раз уж на то пошло, когда я родился, заботился обо мне. А когда я… — он замешкался, но он всё же продолжил, — когда я умер, освободив весь Ад… стал его Принцем. По наставлению моего отца.       — Ну да, ангел, конечно, — протянул он, чуть сдвигаясь ближе и лениво перебирая пальцами кудряшки Азирафеля. — Просто классическая история: змей, который когда-то соблазнял людей яблоками, в итоге воспитывает ребёнка принца Ада, а потом, когда тот трагично умирает, берёт в подчинение кучу бесов и организует локальный апокалипсис. Погоди… — Кроули отвёл взгляд на прикроватный комод Азирафеля, — ты пересказываешь мне сюжет той книжки, которую уже третий месяц читаешь?       Кроули лениво потянулся к прикроватному комоду, его пальцы нащупали злополучную книгу. Он приподнял её, но стоило книге оказаться у него в руках, как он слегка покачнулся под её весом.       — Да чтоб меня… — пробормотал он, перекидывая массивный том с руки на руку, оценивая его размер. Он с укоризной посмотрел на Азирафеля, всё ещё сидя перед ним на коленях. — Ангел, я не хочу тебя пугать, но у тебя в руках не книга, а потенциальное оружие массового поражения. Если однажды я не проснусь, ищи улики среди этих страниц.       Он слегка встряхнул том, проверяя его вес, покачал головой и ухмыльнулся.       — Ну да, конечно, не удивительно, что тебе кошмары снятся, — он перевернул книгу, и заметил закладку, вставленную уже ближе к концу. — О, да ты почти дочитал! Наконец-то! Я уж думал, что это вечный проект, сродни строительству Вавилонской башни.       — Это хорошая книга, Кроули, — произнёс Азиарфель с мягким упрямством, чуть выпрямляясь на локтях. — Она… не просто про демонов. Она о том, что мы можем быть другими, не такими, какими были рождены. О том, что природа добра и зла куда сложнее, чем просто два противоположных начала, что всё сводится не к тому, кем мы являемся, а к тому, кем мы выбираем быть.       — Конечно, а ещё она, видимо, достаточно тяжёлая, чтобы при падении отправить кого-нибудь к архангелу Михаилу с билетом в один конец.       — Энтони…       — Ладно-ладно, молчу, — пробормотал он, откладывая книгу.       Азирафель уже собирался что-то ответить, но Кроули вдруг приблизился, рука скользнула к его талии, а губы мягко, лениво накрыли губы Азирафеля, будто это был самый естественный способ закончить разговор.       Азирафель на секунду замер, но тут же расслабился, его пальцы потянулись к затылку Кроули, мягко зарылись в его рыжие волосы, и он ответил, чуть глубже, чуть настойчивее, словно подтверждая то, что и так было известно — что никакие книги, никакие теории о добре и зле, никакие судьбоносные выборы не имели значения, если он мог вот так просто держать его, ощущать его, знать, что он здесь.       Кроули медленно отстранился, чтобы заглянуть в светлые глаза Азирафеля, и лениво ухмыльнулся, проведя пальцем по его щеке.       — Я бы очень хотел заняться тобой так, чтобы тебе больше никогда не снились кошмары, — протянул он с мягкой хрипотцой, — но боюсь, Джаред меня сожжёт, закопает и напишет эпитафию в газете, если я снова опоздаю на работу.       — Ох, дорогой, я уверен, что Джаред не сделал бы ничего подобного, ведь его замечательная дочь имеет такого прекрасного крёстного отца… который, конечно, мог бы подавать ей чуть лучший пример пунктуальности, но, полагаю, его безграничное обаяние компенсирует этот недостаток, — Азирафель наклонился чуть ближе, прислонившись губами к его уху, и добавил шёпотом: — А если даже и тронет, я, пожалуй, возьму эту книгу — думаю, пригодится.       Кроули фыркнул, а потом громко расхохотался, запрокинув голову.       — Ну конечно, — протянул он, прежде чем в один плавный, совершенно беспардонный момент опрокинуть Азирафеля обратно на кровать, нависая над ним с самой довольной ухмылкой. — Я всегда знал, что если когда-нибудь умру, то это точно будет твоя вина, ангел. Надеюсь, ты понял о чём я.       Он лениво скользнул губами по его шее, оставляя тёплый, почти ленивый поцелуй у самого основания ключицы.       — Знаешь, Томас уверял меня, что в своей книге он напишет для тебя хороший конец… но я почти уверен, что точно не такой.       Кроули замер на секунду, а потом, приподняв голову, посмотрел на него с самым наглым выражением лица.       — Ну, это потому что Томас недостаточно извращён.       — Думаю, он просто больше любит классические трагедии, дорогой.       Кроули довольно ухмыльнулся, медленно проводя пальцами по краю пижамной рубашки Азирафеля, лениво расстёгивая первую пуговицу.       — Ну, знаешь, ангел, если уж на то пошло, Максвелл точно не допустит, чтобы в книге совсем не было чего-то такого, что я сейчас сделаю с тобой, — протянул он с привычной хитрой усмешкой, скользнув языком по ключице Азирафеля.       Азирафель медленно потянулся к его футболке, пальцы чуть сильнее сжимались на ткани, прежде чем он начал медленно её задирать вверх, скользя ладонями по его рёбрам.       — Я даже боюсь представить, сколько страниц потребовалось бы, чтобы достаточно подробно описать всё, что у тебя сейчас на уме.       Кроули хищно усмехнулся, ловко перехватывая запястья Азирафеля и прижимая их к подушке над его головой, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкасались.       — Знаешь, — он склонился ближе, касаясь губами самой кромки его челюсти, проводя по ней горячим выдохом, — я, конечно, за художественные описания, но предпочитаю практические демонстрации.       Губы Кроули накрыли его собственные, не оставляя пространства ни для мыслей, ни для слов, ни для чего, кроме этого мгновения. Азирафель тихо застонал в поцелуй, его пальцы сжались, хотя всё ещё оставались зафиксированными в крепких руках Кроули, и он не мог не признать, что это было… приятно. Нет, невыносимо приятно.       Он оставил поцелуй последним, долгим касанием, а затем медленно оторвался, проведя языком по нижней губе Азирафеля, прежде чем скользнуть ниже, оставляя горячие, лёгкие поцелуи вдоль его шеи.       — Я думаю, если ты по-настоящему дитя тьмы, я должен обращаться к тебе с должным уважением.       Он наклонился ещё ниже, оставляя поцелуи по пути вниз, и остановился, щекотно выдыхая в самое чувствительное место.       — Что скажешь, мой тёмный лорд?       Азирафель бы фыркнул, если бы мог думать. Но, кажется, думать он больше не мог.       Снег ложился густым, мягким покрывалом, укутывая город в белую тишину. Бентли, с его привычным низким урчанием, плавно рассекал снежные улицы, оставляя за собой тонкий след на заснеженной дороге.       Азирафель сидел в машине, плотно кутаясь в тёплый шарф, который ему подарил Джордж.       — Зима — исключительно непрактичное время года, — пробормотал Кроули, переключая передачу. — Дороги скользкие, снег везде, ботинки промокают, а ещё, ангел, мы оба знаем, что после праздничного ужина все наши друзья, как по команде, испарятся и, совершенно неподружески, оставят нас наедине с горой грязной посуды, липкими бокалами и ощущением, что нас безбожно использовали.       — Ох, милый, — протянул он с тихой улыбкой, — ты говоришь так, будто мы каждый год не проходим через это. К тому же, ты всё равно пристраиваешься где-нибудь в углу с бокалом в руках, наблюдая, как я убираю, — добавил Азирафель, покачав головой, но его голос был слишком тёплым, чтобы звучать хоть сколько-нибудь осуждающе.       — Ложь и клевета, вот все вы журналисты такие, — моментально возразил Кроули. — Я же участвую в процессе… Я складываю всю посуду и вещи, как никак. Ну, и ещё кто-то же должен открывать нам по бутылке вина за каждый пережитый этап уборки. Особенно, если это пол.       — А ещё кто-то должен контролировать, чтобы количество открытых бутылок вина не превысило количество вымытых тарелок, — заметил Азирафель, обхватывая ладонями свой горячий стаканчик с кофе, который они захватили по дороге.       — Не согласен, — важно заявил Кроули, свободной рукой поправляя очки. — Вопрос не в количестве, а в качестве.       Азирафель усмехнулся, отхлёбывая кофе.       — Я это понял, когда ты в прошлый раз ты пытался добавить виски в крем-брюле.       — Признай, это был интересный эксперимент.       — Интересный — не значит удачный.       — Удача — понятие относительное, ангел.       Азирафель не наклонился чуть ближе, задумчиво вглядываясь в зимний город за окном.       — Ох, посмотри, — его голос вдруг стал мягче, светлее, в нём слышалась искренняя радость. — «Под крылом» уже поставили рождественскую ёлку!       — Ставят дешёвые игрушки, которые осыпаются блёстками на всё вокруг, и заставляют бедные деревья светиться, как новогодняя витрина у часового мастера?                    — Энтони! — в голосе Азирафеля слышалась смесь лёгкого ужаса и попытки не рассмеяться.       — Ну, ладно, — Кроули лениво откинулся в кресле. — Допустим, в этом действительно есть что-то… милое.       — Спасибо, — довольно кивнул Азирафель.       — Но вот если они её снова украсят конфетами, которые Джордж потом будет красть, я официально снимаю с себя ответственность за этот праздник.       Машина мягко остановилась, Кроули выключил двигатель и развернулся к Азирафелю.       — Ну вот, доставил в целости и сохранности, — он приподнял бровь и, не говоря ни слова, сложил губы, всем своим видом явно намекая, чего он ожидает в благодарность.       Азирафель наклонился и чмокнул их — коротко, привычно, с лёгкой улыбкой.       — Заедешь за мной к вечеру?       — Я тут недавно понял, что, похоже, официально исполняю обязанности твоего личного водителя. Может, мне табличку на приборную панель прикрутить? «Кроули-такси: надёжно, быстро, немного нелегально»?       Азирафель хмыкнул, распахивая дверцу.       — Не забудь добавить: «С сомнительными музыкальными предпочтениями».       — Эй! — возмутился Кроули, но тот уже выходил из машины, кутаясь в шарф.       Он проводил его взглядом, усмехнулся, но, как и всегда, остался ждать, пока Азирафель скроется за дверьми редакции, прежде чем тронуться с места.       Кроули не торопясь развернул «Бентли», плавно влившись в утренний поток повозок и редких автомобилей, что пробирались по заснеженным улицам Лондона.       Лондонская аграрная торговая компания, которую возглавлял Джаред, занималась поставками зерна, муки и прочих сельскохозяйственных товаров по всей стране, а также контролировала закупки и распределение продукции в зависимости от сезонного спроса и потребностей крупных клиентов. Вся эта бюрократия вызывала у Кроули головную боль, но, как ни странно, он оказался чертовски хорош в этой сфере.       Кроули ещё на полпути к офису знал, что его там ждёт. В голове уже звучал недовольный голос Джареда. В это время Гаррет, как обычно, будет стоять в углу, потягивая утренний кофе, ухмыляясь в своей фирменной, полувесёлой, полупонимающей манере, поправляя галстук и невзначай пряча улыбку за кружкой, которую ему подарил Максвелл.       Азирафель вошёл в редакцию, сжимая в руках тёплый бумажный стаканчик с кофе, от которого лёгкий пар поднимался в прохладном воздухе.       Лайонел, балансируя со стопкой свежих газет, мельком бросив на Азирафеля оценивающий взгляд.       — Ну надо же, какое счастливое совпадение. Ты приходишь ровно в тот момент, когда работа уже кипит.       — Доброе утро, Лайонел, — спокойно ответил Азирафель, проходя дальше в редакцию. — Ты, как всегда, бодр и дружелюбен.       — Кто-то же должен держать тебя в тонусе, — хмыкнул Лайонел, укладывая стопку газет на ближайший стол.       — У нас сейчас реальная проблема, — заявила Анна, раскладывая бумаги.       — Если это снова о колонке мистера Фарнсворта… — начал Джордж.       — О, поверь, было бы всё так просто, — девушка кивком указала на листы. — Нам только что принесли рукопись от епископа Саймонса.       — Ещё одну? — с преувеличенным ужасом в голосе протянул Лайонел.       Азирафель поставил стакан с кофе на край стола и взял листки в руки.       — Он писал, что готовит статью о благотворительности и социальной помощи.       — О да, — усмехнулась Анна, скрещивая руки на груди. — Вот только благотворительность в его изложении занимает всего два абзаца. Всё остальное — это философские размышления о греховности современного общества.       Лайонел фыркнул.       — Кажется, я это уже где-то читал. Ах да, в предыдущих трёх номерах.       — Можно попробовать подредактировать текст, убрать ненужные фрагменты… — предложил Азирафель, пробегая глазами по строчкам.       — Если убрать всё ненужное, останется ровно три предложения и подпись.       — Что-нибудь придумаем, — вздохнул Джордж.       — Придумывайте быстрее, потому что у нас ещё материал по реконструкции собора Святого Павла, — добавила Анна, листая блокнот. — Завтра там заканчивают работы по фасаду, нужно сверить данные с архитекторами и добавить фотографии.       Азирафель кивнул, делая пометки на полях.       — Хорошо, этим я займусь.       Анна хлопнула ладонями по столу.       — Так, а что с первой полосой?       — Пока ничего, — признался Джордж. — Мы можем взять за основу отчёт о благотворительном вечере, но для первой полосы это…       — …чертовски скучно, — закончил за него Лайонел, опускаясь в кресло и откидываясь назад. — Серьёзно, кто будет читать первую страницу, если заголовок звучит как: «Успехи и перспективы церковной благотворительности»?       Анна бросила на него выразительный взгляд.       — Ты предлагаешь что-то лучше?       — Ну, например, — Лайонел задумчиво постучал пальцами по столу, — что если сделать материал о состоянии старых приходов в городе? Мы можем написать о заброшенных церквях, о том, какие здания требуют ремонта и почему так много приходов закрываются.       Азирафель нахмурился, обдумывая предложение.       — Это может вызвать обсуждение среди паствы…       — Именно, — кивнул Лайонел. — Это будет хоть сколько-нибудь живой материал, а не очередная сводка.       Анна подперла подбородок рукой.       — Нам нужны конкретные цифры и примеры. Если мы возьмёмся за это, нужно будет связаться с администрацией и уточнить, какие приходы сейчас под угрозой закрытия.       Азирафель кивнул.       — Я могу заняться этим, проверить архивы и статистику по закрытым приходам.       — А я попробую поговорить с кем-то из священников, кто действительно сталкивался с этой проблемой, — добавил Джордж.       Анна, всё ещё раздумывая, кивнула.       — Хорошо, это будет хороший материал. Но нам нужен заголовок.       — Что-то привлекающее внимание, — Лайонел прищурился. — Но не чересчур скандальное.       Джордж задумчиво постучал карандашом по столу.       — «Старые храмы — забытое наследие?»       — Скучно, — отрезал Лайонел.       — «Церкви, которые могут исчезнуть», — предложил Азирафель.       Анна кивнула.       — Уже лучше.       — Или… «Когда вера остаётся без крыши», — внезапно добавил Лайонел, ухмыляясь.       Все замолчали, а потом Анна пожала плечами.       — Признаю, звучит хорошо, — кивнула Анна.       — Ну разумеется, — самодовольно протянул Лайонел, откидываясь на спинку стула. — Всё, что мне нужно, — это немного свободы в формулировках.       Азирафель приподнял бровь, сдерживая улыбку.       — У тебя столько свободы в формулировках, что иногда я всерьёз задумываюсь, знаешь ли ты вообще, что такое сдержанность.       — Сдержанность? — Лайонел сделал вид, что задумался. — Нет, не припоминаю, чтобы такое использовалось в хорошей журналистике.       — Ох, ну конечно, потому что лучшая журналистика, по твоему мнению, начинается со слов «эксклюзивная сенсация» и заканчивается намёками на заговор.       Лайонел фыркнул.              — Просто ты ещё не научился продавать текст, Фелл.       Дверь кабинета мистера Уилсона резко открылась, и оттуда с энергичным шагом вышел Генри.       — Мистер Уилсон только что получил информацию, что архиепископ готовит обращение по поводу финансирования церковных школ, и нам поручено подготовить материал для завтрашнего выпуска.       — О, это замечательно! — воскликнул Азирафель.       Лайонел закатил глаза, но сдержал комментарий.       — Думаю, ты единственный, кто способен искренне радоваться дополнительной работе.       — Ну же, Лайонел, — Азирафель бросил на него выразительный взгляд. — Это действительно значимо. Речь идёт о школах, о детях, о доступности знаний.       Джордж задумчиво отложил карандаш и посмотрел на Азирафеля с лёгким интересом.              — Кстати, а в каком университете ты учился?       — В Оксфорде.       — А какой колледж?       — Магдален, — спокойно ответил Азирафель, допивая остатки кофе. — Классическое образование, богословие и литература.       Джордж с улыбкой покачал головой.       — Вот уж не удивлюсь, если ты во сне цитируешь латинские трактаты.       — К счастью для Энтони, я пока этого не делаю, — с лёгкой усмешкой заметил Азирафель.       — Ну, раз у нас тут собрались светила науки, — протянул Лайонел с улыбкой, — я предлагаю простое решение: пусть он пишет статью про церковные школы.       — Ах, вот как? Ты просто хочешь сбросить работу на меня.       — Если бы я хотел просто сбросить работу, я бы предложил тебя на редактирование колонки Фарнсворта.       Азирафель закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в улыбке.       — Ладно, хорошо.       Они ещё несколько секунд смотрели друг на друга, словно проверяя, кто первый отведёт взгляд, но в итоге оба просто усмехнулись.       Рабочий день в «Гласе Церкви» шёл полным ходом, наполняя редакцию привычным шумом шелеста страниц, стука печатных машинок и приглушённых голосов, переговаривающихся между собой сотрудников.       Азирафель склонился над рукописью, его почерк — аккуратный, чёткий, размашистый там, где требовалась эмоциональная выразительность, — постепенно заполнял страницы. Рядом лежали заметки с пометками о финансировании церковных школ, статистика за последние несколько лет, вырезки из старых номеров. Работа кипела, информация перекладывалась из одного листа в другой, превращаясь в стройную, продуманную статью.       Вечер опустился на Лондон, заворачивая город в морозную тишину. Снег, что сыпался весь день, теперь поблескивал в свете фонарей, устилая мостовые мягким белым покрывалом. Мороз щипал щёки, пробирался под воротники, но воздух был свежим, чистым, наполненным запахом зимы и далёкими огоньками праздничных гирлянд.       Спустя полчаса они уже были дома, в тепле, избавившись от верхней одежды и разойдясь каждый по своим заботам: Азирафель направился на кухню, а Кроули занялся украшением дома.       Азирафель ловко управлялся с готовкой: в духовке уже пеклись пироги, наполняя воздух уютным ароматом корицы и ванили, на плите грелся глинтвейн с дольками апельсина и специями. Он аккуратно нарезал сырную тарелку, проверял мясо, готовил овощи.       Тем временем Кроули, вооружившись коробкой с украшениями, развешивал гирлянды и ленты.       Когда они уже заканчивали, Кроули ухмыльнулся и, не колеблясь, скользнул руками к талии Азирафеля, мягко обнял со спины, прижимаясь ближе. Он наклонился, легко коснулся губами нежной кожи на затылке, чуть ниже линии волос, оставляя там едва ощутимый поцелуй.       — У тебя тут родинка, — пробормотал он тихо, голос звучал тёплым мурлыканьем.       — Правда? — хмыкнул Азирафель, всё ещё не выпуская ложку из рук, но чуть замедлив движения.       — Ага, — Кроули прижался носом к этому месту, зарывшись губами в мягкие кудри. — И, по-моему, она создана, чтобы я тебя тут целовал.       — Я начинаю подозревать, что, по твоему мнению, каждая часть меня создана исключительно для того, чтобы ты её целовал.       Кроули ухмыльнулся, касаясь губами его плеча.       — Ты официально становишься моей самой любимой картой звёздного неба, и я намерен изучить каждую твою родинку.       Кроули мягко скользнул ладонью вверх по его шее, проводя пальцами по тёплой коже, легко, лениво, словно изучая каждый изгиб. Его губы мягко коснулись основания шеи Азирафеля, оставляя там неспешный, тягучий поцелуй, затем ещё один, выше, ближе к уху, пока тёплый выдох не скользнул по чувствительной коже.       Азирафель тяжело выдохнул, его плечи едва заметно дрогнули, но руки всё ещё оставались заняты.       — Ребята скоро придут.       — Это хорошо, чем быстрее мы закончим, тем быстрее избавимся от всех и наконец-то сможем нормально отдохнуть.       Азирафель улыбнулся, покачав головой.       — О, разумеется, дорогой. Ты ведь всегда с таким неподдельным энтузиазмом встречаешь гостей… особенно когда они уже стоят в дверях с пальто наготове, — Азирафель повернулся к Кроули и подул на ложку с едой. — Тогда, раз уж ты здесь, будь полезным. Попробуй.       Кроули на секунду удивлённо моргнул, а потом открыл рот и позволил Азирафелю угостить его.       — Ладно. Официально прощаю тебе все упущенные возможности поцелуев.       — Как великодушно, — улыбнулся Азирафель.       Он смотрел на него чуть дольше обычного. Наблюдал, как Кроули жует, как взгляд его чуть уходит в сторону, как губы после улыбки незаметно замирают в линии. В его глазах было что-то затянутое, что-то недосказанное — совсем не резкое, но ощутимо не то.       — Ты всё-таки расстроен, милый… — сказал он мягко, почти шёпотом. — Это… из-за того, что он не придёт сегодня?       Кроули хмыкнул, отвёл взгляд в сторону.       — Я расстроен только тем, что ты добавил слишком мало соли. Но спасибо, что напомнил мне о своём втором даре — чтении мыслей.       Азирафель молча смотрел на него ещё пару секунд, затем аккуратно опустил ложку в раковину.       — Я понимаю, — тихо сказал он, поворачиваясь к нему с мягкой, тёплой улыбкой. — Он… важен для тебя. И это нормально. И пусть он не придёт сегодня — мы всё равно скоро увидим его. В следующем месяце, как и собирались.       Кроули потёр шею. В его лице не было раздражения — только усталость, привычная и немного колючая. Он вздохнул, чуть пожав плечами.       — Он… просто постоянно в своих разъездах. Вечно какие-то дела, встречи, конференции, зарубежные проекты; то во Франции, то в Италии, то вообще чёрт знает где, и всё, понимаешь, «важно», «ненадолго», «как только смогу». — Он фыркнул, но без злости, больше устало, — Короче, работает, как будто спасает мир. Только без плаща. Или, наоборот, с ним, если это его дипломатический костюм. — Кроули замолчал на пару секунд, опустив взгляд, а потом уже тише добавил, — Привык, в общем. Просто иногда… хочется, чтобы он пришёл не по плану, не по договорённости, а просто потому что… ну, потому что сам захотел.       Азирафель смотрел на него тихо, не перебивая. Лицо его было почти неподвижным, только глаза — внимательные, нежные — не отрывались от Кроули.       — Знаешь, — сказал он мягко, беря мягко его за руку, — я думаю, он любит тебя, Энтони. Просто… по-своему. Не всегда правильно, не всегда тогда, когда нужно, и уж точно не так, как ты этого заслуживаешь. Но я верю — по-настоящему верю — что в нём есть эта любовь. Она просто не умеет вовремя приходить в дом и снимать с себя пальто.       — У него, наверное, если чувства и приходят, то первым рейсом с пересадкой, и где-нибудь теряются в багаже.       Азирафель чуть улыбнулся и качнул головой.       — Даже если так… это не твоя вина. Ты — хороший сын. В тебе нет проблемы. Ты не «неудобный» и не «не такой». Иногда те, кто молчит, всё равно чувствуют не меньше. Просто… не умеют показывать.       Между ними повисла тишина. Кроули сжал губы, опустив взгляд куда-то в сторону, как будто в глубину собственных мыслей. Он вздохнул и вдруг усмехнулся, едва заметно, но так, будто вспомнил что-то.       — Знаешь… — начал он, чуть качнув головой, будто сам себе не верил, что говорит это вслух, — когда мы в прошлый раз были у него… Я наткнулся на папку. Без подписи, просто завалена под какими-то брошюрами и… в ней были мои детские рисунки.       Он пожал плечами, не глядя на Азирафеля и улыбнулся.       — Я тогда, лет в шесть или семь, рисовал галактики. Целые системы. Подписывал их. «Туманность Кроули-1», «звезда Энтониус Максимус» — Азирафель тихо посмеялся, не сдерживая тёплую, искреннюю улыбку. — Там ещё были астероиды с рожицами. Полный бред. — Кроули чуть покачал головой. — А он, оказывается, сохранил. Все.       — Это совершенно не бред, — сказал Азирафель, уже двумя руками сжимая руку Кроули. — Это чудесно. Ты не просто рисовал… ты создавал свой собственный мир. А он… сохранил его.       Кроули на секунду задержал взгляд на их переплетённых пальцах, затем выдохнул.       — Поэтому, может, ты и прав. Просто чувства с пересадкой. Задержались где-то над Альфой Центавра. Но всё же прилетают.       Время двигалось неторопливо. Пахло выпечкой, апельсиновыми корками, древесным дымом и чем-то ещё неуловимым — чем-то родным. За окнами тихо кружился снег, мир будто замирал в преддверии праздника.       Когда последние бокалы были расставлены, свечи зажжены, а пирог занял своё законное место в центре стола, раздался дверной звонок. Азирафель направился в прихожую, ожидая увидеть их с Кроули друзей на пороге.       Дверь открылась — и мир, на короткий миг, застыл.       На пороге стояли двое.       Женщина в светлом пальто, с добрым, немного усталым лицом. Её длинные, пушистые локоны светлого, некогда золотистого цвета ложились на плечи и лопатки мягкими волнами, а в прядях серебрились тонкие нити седины, тонкие, как паутинка, и искрились снежинки, зацепившиеся за волосы, как будто зима не хотела отпускать её.       Рядом с ней стоял мужчина — высокий, с прямой осанкой и держал свою жену под руку. Его пепельные волосы аккуратно зачёсаны назад, на висках — чистая седина, придающая лицу сдержанную благородность. Он был одет в длинное чёрное пальто с высоким воротником.       Азирафель замер. Его пальцы сжались на ручке двери. Он открыл рот, но голос не сразу его послушался. И только через секунду он выдохнул, тихо, почти неуверенно:       — Мама?.. Папа?       — Дорогой мой, — голос Элизабет прозвучал мягко, чуть дрогнув от волнения, и Азирафель ощутил, как внутри него что-то неуловимо смягчилось, словно маленький кусочек льда, что он носил в себе, начал таять. — Прости, что мы не предупредили о своём визите. Планы поменялись так внезапно… и мы не могли упустить возможность увидеть тебя.       — Мам… — голос Азирафеля сорвался на последнем слоге, он запнулся, чувствуя, как щемит сердце. — Я… я тоже очень скучал.       Элизабет тепло улыбнулась, и она мягко обняла сына, позволяя ему раствориться в этом тёплом прикосновении.       — Сынок, — Асмодей шагнул ближе, крепко обнял сына, потрепал его ласково по кудрям, словно тот всё ещё был ребёнком. — Мы пришли не с пустыми руками. Как вы? Энтони дома?       Азирафель собирался ответить, когда вдруг с кухни послышался негромкий шум, и оттуда выглянул Кроули. На его голове красовался забавный рождественский ободок с оленьими рожками.       Асмодей поднял взгляд, и его серьёзное лицо озарилось дружелюбной улыбкой.       — Энтони, рад тебя видеть. Ты как всегда выглядишь… стильно.       Кроули смущённо улыбнулся, быстро стаскивая ободок.       — Прошу прощения, но у оленя сейчас сгорит курица в духовке, если я немедленно не вернусь. Я оставлю вас ненадолго.       Он поспешил обратно на кухню, оставив их на проходе.       Азирафель тихо засмеялся и, помогая родителям снять верхнюю одежду.       — Я так рад вас видеть. Это так неожиданно и… удивительно. Представляете, сегодня мне приснился такой странный сон, совершенно невозможный и запутанный, а теперь вы здесь… Я невероятно счастлив, правда.       Элизабет и Асмодей осторожно прошли в гостиную. Мягко опустившись на диван, Элизабет взглянула на Азирафеля с извиняющейся улыбкой:       — Нам было так неловко врываться без предупреждения, дорогой… Мы переживали, что потревожим вас.       Азирафель махнул рукой, мягко улыбаясь, и покачал головой.       — Если бы я знал заранее, наверное, просто извёл бы себя ожиданием и переживаниями.       Парень устроился между родителями, как в детстве — близко, с доверием и какой-то почти детской неуверенностью, будто боялся, что стоит немного отодвинуться — и они исчезнут.       — Рассказывай, как у тебя дела на работе? — спокойно спросил Асмодей.       — Даже не знаю, с чего начать...       — Милый, ты можешь рассказать нам всё, что угодно, — мягко улыбнулась Элизабет.       Глаза Азирафеля мгновенно засветились.       — Ох, ну... мне действительно нравится то, что я делаю, — начал он, слегка оживившись, чуть выпрямившись. — В «Гласе Церкви» всё, конечно, бывает не так уж гладко… но, честно говоря, я никогда не чувствовал себя настолько… нужным. Хочу сказать, что у меня потрясающие коллеги. Например, Анна. Она такая сильная, такая умная, — в голосе его проскользнула неподдельная восхищённость. — Иногда я просто слушаю, как она спорит с мистером Уилсоном, и думаю: вот бы мне так уметь. А Джордж — он просто светлый человек. Такой… солнечный, что ли. Я считаю, что у него редкий дар видеть хорошее даже в том, чего, казалось бы, и нет. И даже Лайонел, при всей своей язвительности, в глубине души гораздо добрее, чем кажется. Они все… словно моя вторая семья, я думаю.       Он обернулся на родителей, глаза блестели — от радости, от внутреннего тепла, от ощущения, что он наконец-то там, где всегда должен был быть.       — Мне нравится быть рядом с ними. И, знаете, я, наверное, впервые чувствую, что нахожусь на своём месте. Что делаю нечто… пусть и не великое, но нужное. Нравится писать, находить слова, которые могут быть услышаны. И что я… не один в этом.       Элизабет смотрела на него с затаённой нежностью, с улыбкой, в которой теплилось не только одобрение, а Асмодей слушал молча, кивая в нужных местах.       — Мы очень рады, — тихо сказала мать, накрывая ладонью его руку. — Очень. Ты нашёл своё место, Азирафель. И это самое главное.       На эти слова у парня перехватило дыхание, и он лишь кивнул, стараясь не выдать, как глубоко они его тронули.       — А как у вас дела с Энтони?       — Всё… хорошо, — ответил он, голос его стал тише, будто от этой интимности слов стало теплее в комнате. — Мы… живём вместе. Работаем, гуляем, спорим, смеёмся — так, как будто это всегда было, как будто иначе и быть не могло. Мы часто ходим на свидания — он устраивает сюрпризы, театры, музеи, прогулки по паркам, и каждый раз тщательно это скрывает, а я делаю вид, что ничего не догадываюсь, хотя, конечно, догадываюсь — и очень этому рад. Через месяц поедем в Париж — к его отцу. И знаете… я ему нравлюсь. Он даже однажды назвал меня «приличным молодым человеком», и, признаться, я немного… горжусь этим.       — Ты заслужил всё это, родной мой, — тихо сказала мать, глядя на него с глубокой материнской любовью. — Мы гордимся тобой. Больше, чем ты можешь себе представить.       А Азирафель… замер. И вдруг осознал с пугающей ясностью, как много лет внутри него, в самом тихом, самом незащищённом уголке души, жила хрупкая, затаившаяся часть — тот самый маленький мальчик, что молча ждал, надеялся, верил, что однажды кто-то произнесёт вслух то, что он никогда не смел просить: «Ты молодец». «Ты достоин». «Мы гордимся тобой».       Элизабет взглянула на Асмодея с лёгкой улыбкой, такой мягкой и тёплой, что Азирафель ощутил тихое щемящее чувство где-то в груди. Асмодей протянул сыну красиво упакованную коробку, обёрнутую в серебристо-голубую бумагу с тонким атласным бантом цвета летнего неба.       — Мы сделали особенный подарок для тебя.       Он передал коробку Азирафелю, внимательно следя за его реакцией, тот ощущая лёгкое дрожание в кончиках пальцев, осторожно развязывал бант и снимал упаковку.       Его глаза удивлённо расширились, когда он увидел дорогой набор разноцветных карандашей в изящном деревянном футляре и толстый альбом с плотными белоснежными листами.       Что-то внутри него сжалось болезненно, какой-то неясный, почти неуловимый образ возник на краю сознания, словно давно забытый сон.       «Цветов у него почти не было.       Разноцветные карандаши, как редкие сокровища, давно расхватали другие дети, а обломки, оставшиеся на полу или под шкафами, быстро ломались. У Азирафеля оставались лишь черно-белые. Они ложились на бумагу тенями, которые повторяли цвета самого приюта — серые стены, чёрные рамы окон и тёмные коридоры, где воздух казался густым и липким.       Но среди этих теней всегда светился один-единственный цвет.       Оранжевый.       Азирафель берег этот карандаш так, словно в его руках был зажат последний солнечный луч.»       Вдруг в груди защемило так остро, так невыносимо, что он почти физически ощутил ту забытую пустоту, которую никогда прежде не осознавал.       Он вспомнил тот сон и себя ребёнком в нём, одиноким и маленьким в огромном сером мире, где не было места ярким краскам. Как сжимал единственный оранжевый карандаш, который казался ему солнечным лучом среди бесконечной ночи. Ему казалось, что пока он держит этот карандаш, всё ещё есть надежда. Будто этот крохотный кусочек цвета мог защитить его от того, что окружало его каждый день — от равнодушия, от одиночества, от чужой жестокости.       Внутри Азирафеля проснулся его маленький, забытый ребёнок, тот, кто никогда не знал настоящей материнской ласки, отцовской защиты и теплоты семейных объятий. Ребёнок, который прятал рисунки под подушкой, потому что боялся, что кто-то отберёт у него даже этот крохотный островок надежды и счастья.       Азирафель тихо вздохнул, голос его сорвался на полуслове, застряв в горле:       — Я... даже не осознавал, как сильно почему-то мечтал о них, пока не увидел их сейчас.       Элизабет мягко коснулась его руки, её взгляд был полон нежности и материнской теплоты.       — Мы знаем, дорогой. Знаем, потому что это всегда жило в тебе — эта тихая, невысказанная мечта, это желание раскрасить мир вокруг себя. И мы хотели дать тебе это, потому что ты заслуживаешь каждого цвета, каждого оттенка счастья, которое только возможно представить.       Элизабет медленно, с тихой лаской притянула голову Азирафеля к себе, позволяя ему мягко опуститься на своё плечо. Её пальцы осторожно перебирали его мягкие, пушистые кудри — те самые, что он унаследовал именно от неё.       От этого прикосновения, такого простого и естественного, Азирафелю стало одновременно тепло и невыносимо больно. Будто он всю жизнь ждал именно такого момента, не понимая, насколько отчаянно в нём нуждался.       — Когда ты был совсем крохой, — тихо заговорила она, почти шёпотом, словно боялась спугнуть это хрупкое мгновение, — ты так любил засыпать вот так, у меня на плече. Я гладила твои волосы и думала, что никогда не видела ничего прекраснее, чем ты. Знаешь, каждый раз, когда я смотрела на тебя, я чувствовала такую любовь, что казалось, в моём сердце не поместится больше ни единого чувства. Я хотела, чтобы ты вырос в мире, полном красок и тепла, чтобы ты никогда не чувствовал себя одиноким или ненужным.       Асмодей мягко положил руку на плечо Азирафеля, слегка сжав его, и когда заговорил, его низкий, сдержанный голос звучал так проникновенно и искренне, что Азирафель не мог не прислушаться.       — Люди всегда верили, что могут управлять судьбой, Азирафель. Они цепляются за веру, словно та может защитить их от жизни. Но судьба не слушает молитв и не замечает слёз; она лишь молча смотрит, как ты пытаешься выстоять. И лишь иногда, совсем редко, даёт тебе шанс увидеть её милость, если ты осмелишься принять её с открытыми глазами.       Он сделал паузу, почти незаметно улыбнувшись.       — Эти карандаши — символ того, что даже в самых серых, самых беспросветных местах всегда найдётся хоть один цвет, за который можно зацепиться. Одна крошечная точка надежды. Иногда этого достаточно, чтобы пережить тьму.       «Оранжевый.       Азирафель берег этот карандаш так, словно в его руках был зажат последний солнечный луч.       Он использовал его только на одно — волосы Энтони.       На каждой странице, в каждом мире, который он придумывал, Энтони стоял рядом с ним — яркий, рыжеволосый, с волосами, словно языки пламени, в которых сверкали крошечные звёзды. Эти звёзды Азирафель рисовал осторожно, едва нажимая на бумагу, чтобы не сломать грифель, чтобы огонь в волосах Энтони продолжал гореть даже в самых мрачных уголках этого мира.»       — Будь смелым, сынок. Даже если весь мир будет убеждать тебя, что твоя судьба — порождать тьму, помни: только в непроглядной ночи звёзды сияют особенно ярко. Ты не обязан становиться тем, чего от тебя ждут другие; твоя сила — быть собой вопреки всему.       В этих словах, которые сейчас произнесли его мать и отец, было не просто утешение — было исцеление. Эти слова не касались только взрослого Азирафеля, того, кто уже много пережил, научился выживать, смеяться, любить. Нет. Эти слова были нужны другому — тому крошечному Азирафелю с того самого сна, который был с большими глазами, которому драли кудри и отнимали рисунки, который клал хлеб под подушку, боясь, что завтра не останется ничего.       Эти слова нужны были ему — тому мальчику, что до крови кусал губы, чтобы не заплакать, и которому никто никогда не говорил, что он может быть собой. Что он может не бояться.       Тот мальчик услышал. И замер. И, может быть, впервые — поверил.       Азирафель чуть улыбнулся, сквозь слёзы.       — Спасибо, мне… мне это было очень важно услышать.       И в этот момент где-то позади, со стороны кухни, послышался неестественный грохот — что-то явно упало, и следом раздался сдержанный, но очень выразительный всхлип.       Все трое одновременно обернулись — и увидели, как в дверном проёме появляется Кроули, деловито потирающий глаз тыльной стороной ладони, в другой руке у него покачивалась деревянная ложка.       — Ой, — протянул он, голос был чуть хриплым, будто он действительно что-то там теребил в глазах, — да что ж такое-то… что-то в глаз попало. Наверное, перец. Вы продолжайте. Я не хотел… ну, знаете… прерывать великий трогательный момент. Просто в глаз. Всё чисто биологически.       Он повернулся обратно в сторону кухни и что-то продолжал бормотать себе под нос.       Асмодей усмехнулся краем губ, Элизабет прижала ладонь к губам, скрывая тёплую улыбку, а потом повернулась к сыну, который уже вытирал глаза краешком рукава.       — Знаешь, когда ты впервые рассказал нам о нём… я, признаться, подумала, что он… — она на секунду замялась, подбирая слова, — что он слишком резкий, колкий, какой-то такой… неприятный. Я боялась, что он разобьёт тебе сердце. Словно рядом с твоим светом стояла тень, и я боялась, что она заслонит тебя. Но сейчас… сейчас я вижу, как он смотрит на тебя, как он заботится о тебе, как его присутствие даёт тебе опору… И я понимаю, что ошибалась. Он хороший, Азирафель.       — Ха! — хмыкнул Асмодей, откидываясь на спинку дивана и с видимым удовольствием сцепляя пальцы на животе. — А я что тебе говорил с самого начала?       — Ты сказал «характер с огнемётом», — парировала Элизабет, хихикнув.       — Да, он именно… такой, — признался Азирафель. — Иногда он просто ставит миску овсянки мне на стол, когда я забываю поесть. Или подкидывает шарф, когда я выхожу без пальто. Он всё делает молча, между делом, как будто ничего особенного, а я… я от этого будто становлюсь целым.       — Это и есть любовь, сынок, — мягко сказала Элизабет, склонив голову. — Чаще всего — это кто-то, кто остаётся рядом, когда тебе плохо. Кто ругается, но держит за руку. Кто не уходит, даже когда ты толкаешь его прочь.       Из кухни донеслось лёгкое чихание, за которым последовало нарочито громкое:       — Я всё слышу, между прочим!       Асмодей фыркнул.       — А мы тут, между прочим, рассыпаемся в комплиментах, так что не перебивай.       — Тогда продолжайте, — отозвался Кроули с кухонной стороны с театральной обидой, — я пойду… не знаю… порежу ещё немного лука. Вдруг снова что-то попадёт в глаз.       Вчетвером — Азирафель, Кроули, Элизабет и Асмодей — они вместе сервировали стол, разносили тарелки и чашки, наполняли кувшины, зажигали ещё свечи.       Всё происходило неспешно, почти ритуально, с тем уютным вниманием к деталям, которое бывает только в семьях, где за каждым действием стоит не обязанность, а любовь.       Когда прозвучал первый звонок в дверь, снег за окнами стал плотнее, но внутри было светло и тепло.       Анна ворвалась первой — с громким смехом, держа в руках пирог, завернутый в яркую полотняную салфетку. За ней следовали Джордж и Лайонел — первый с вечной широкой улыбкой, второй с поднятой бровью и поддразнивающим выражением на лице, хотя уголки губ предательски дрожали в сдерживаемом веселье.       Их шаги, голоса, смех мгновенно наполнили дом жизнью, словно кто-то внезапно открыл окно в весёлое, шумное детство.       Вслед за ними появился Джаред — высокий, уверенный, с руками, надёжно поддерживающими свою жену Маргарет, которая излучала такое спокойствие, что, казалось, даже воздух вокруг неё становился мягче. Она выглядела по-настоящему счастливой: в глазах её стояла тёплая усталость и то особенное свечение, какое бывает у женщин, чья жизнь полна смысла.       На руках у Джареда уютно устроилась малышка Марта. Едва увидев Кроули, она радостно вытянула к нему ручки, требуя быть поднятой. И он, притворно бурча, подхватил её, тут же начав сюсюкать, щекотать её нос и рассыпаться в потешных звуках, вызывая звонкий детский смех. А Джаред в это время заботливо снял с жены верхнюю одежду, словно даже сейчас не мог позволить себе оставить её без внимания ни на секунду.       Максвелл и Гаррет вошли, обнявшись за плечи, с промороженными носами и шумным дыханием. На Максвелле была нелепая полосатая шапка с бубоном, из-за которой Гаррет дразнил его всю дорогу, но, когда Максвелл сердито стянул её с головы, Гаррет, едва ли не мгновенно, снова надел её обратно на его макушку прямо на заснеженной улице, пробормотав, что не позволит ему простудиться.       Они принесли бутылку домашнего вина и сразу же, едва переступив порог, рассмеялись, увидев знакомые лица, с радостью вспомнив их последнее двойное свидание в кино — то, где никто толком не следил за сюжетом.       Позже пришёл Томас — немного запыхавшийся, с книгой под мышкой, бережно завёрнутой в обложку из серой бумаги. Он смущённо вручил её Азирафелю — полноценный черновик его книги, над которым трудился ночами, — и начал с восторгом рассказывать о своих университетских буднях, о книгах, преподавателях.       За ним — Генри. Рядом с ним — его жена и их дочь, София. Девочка сразу же убежала помогать на кухне, а Азирафель, тепло улыбаясь, наконец с радостью пожал руку женщине, чьи булочки он так любил.       Последним, когда смех уже наполнил гостиную, свечи догорели до половины, а вино согревало ладони в высоких бокалах, появился мистер Уилсон. Как всегда в пальто и шарфе, строго, но не без теплоты. Он вошёл, осмотрел всех с той самой своей вымеренной сдержанностью, а потом медленно улыбнулся — искренне.       Они сидели за большим столом, наполненным ароматами горячих пирогов, глинтвейна и еловых веток, окутанных в яркие гирлянды. Свечи тихо потрескивали, и их тёплый свет, отражаясь в бокалах, рисовал на стенах мягкие, дрожащие тени.       За окном снег густым покрывалом укутывал город, создавая иллюзию, будто мир ограничивался только этим домом — тёплым, полным смеха и громких разговоров.       Азирафель ощутил, как его щёки заливает тепло — от вина, от света свечей, от этих голосов и улыбок, наполнявших дом. Он смотрел на них, и каждый человек за этим столом казался ему частичкой чего-то невероятно важного и драгоценного, словно все они вместе создавали тот мир, о котором он всегда мечтал.       Мир, где нет одиночества, мир, где каждый находит своё место рядом с другими. Его сердце было полным, переполненным даже, но это было не больно, а правильно, уютно и легко, будто он впервые понял, что значит настоящая семья.       Азирафель был счастлив — не просто тихо, спокойно, а до самой глубины, до дрожи в пальцах, до стеснения в груди, до нежной боли, которую приносит осознание: вот оно, настоящее. Он чувствовал, как этот миг, полный света, голосов, запахов, касаний, — впитывается в него, словно в открытую рану, зашивая всё, что годами оставалось надорванным и незащищённым.       Он поднял взгляд, отвлекаясь от теплых голосов и лиц, от того тихого, уютного мира, что окружал его, и заметил, как свет люстры над столом дрогнул.       Азирафель застыл, напряжённо глядя вверх, чувствуя, как внутри него что-то болезненно ёкнуло. Он пытался моргнуть, отогнать навязчивое ощущение тревоги, но в этот момент он заметил, как пламя свечей начало дрожать.       Парень огляделся по сторонам, но никто из сидящих за столом не обращал внимания на происходящее, их лица оставались безмятежными, голоса звучали всё так же радостно и беззаботно, словно мир не рушился прямо здесь, прямо сейчас, на его глазах.       Он хотел крикнуть, предупредить, спросить, видят ли они то же, что и он, но голос застрял в горле, задушенный охватившим его паническим страхом.       И в этот момент его глаза встретились с пристальным, пронзительным взглядом мистера Уилсона. За его спиной медленно, бесшумно расправились огромные белые крылья, словно сотканные из самого света.       — Я пришёл, чтобы открыть тебе глаза.       «Снег хрустел под ногами, но его самого не было среди живых. Он знал это, чувствовал каждой клеточкой своей измождённой, онемевшей плоти — он был заперт в этом месте, связан с ним так же, как сейчас его запястья были скованы.       Его руки заведены за спину, обхватывая рукоять огромного меча, вонзённого в промёрзшую землю, и холод железа пробирался внутрь, впиваясь в кости, прорастая льдом в жилы, словно этот клинок уже не просто вонзен в землю, но в него самого.       Азирафель не видел ничего.       — Мы ещё встретимся, Азирафель. Я найду тебя там, где не сможет найти никто, там, где границы сотрутся, где время станет зыбким, где свет ослепит так же, как слепит тьма. И когда этот момент настанет, я приду, чтобы открыть тебе глаза.»       Азирафель замер, не в силах отвести взгляд от белых крыльев, раскрывающихся за спиной мистера Уилсона. Их свет не согревал. Он слепил. Обнажал. Срывал иллюзии слой за слоем, как кожу — до живого, до костей, до того безмолвного крика, что всегда жил в Азирафеле.       Сердце забилось — не в груди, а где-то в горле, сдавливая дыхание, расталкивая рёбра, как будто пыталось выбраться наружу. Пальцы вцепились в край стола — не за якорь, нет, за реальность, которая рассыпалась у него под ладонями, как песок сквозь пальцы.       А затем хлынули воспоминания. Глухо, резко, с хрустом, как ломаются кости под весом чужого безразличия. Плач в темноте. Голос Харриса, тяжёлый, как топор. Лайонел, чей кулак был криком о помощи. Стены, которые не звали по имени. Холодные коридоры, как сердце Бога, молчащие, как стены в спальном крыле. Каменные ступени, по которым сбивались босые ноги, из которых вытекала тишина. Подушки, в которых не прятались слёзы, потому что и их не было — были лишь простыни, впитавшие безмолвные исповеди. Тень, что преследовала его. Неотступно. Неумолимо. Словно единственный свидетель его боли. Кулаки, что били по ребрам. Спина, расчерченная ремнём. Холод. Внутри. Всегда.       Азирафель резко вдохнул — судорожно, как утопающий. Нет, не может быть. Это не может быть правдой. Это неправильно. Это несправедливо. Это жестоко.       — Нет… — выдох сорвался с губ, но не был услышан.       Он повернулся к тем, кого любил, кого называл своей семьёй. Он искал взгляд, руку, жест. Хоть что-то. Хоть кого-то.       Но они не смотрели.       Они продолжали смеяться, продолжали говорить, поднимать бокалы и улыбаться друг другу, как будто его не было. Как будто он — снова пустое место. Снова ребёнок, сидящий на холодной лавке в приюте, которого не замечают даже священники.       Азирафель смотрел на них, и в груди его что-то медленно начинало ломаться — с таким скрежетом, что казалось, этот звук должен был оглушить всех. Он хотел закричать. Закричать, что он здесь, что он живой, что он их любит. Но никто не слышал. Потому что он умер.       — Нет… — сорвалось с его губ, тихо, отчаянно. — Нет, нет, нет… Это неправда, это неправильно… Этого не может быть!       Он пытался искать поддержку у тех, кто окружал его за столом, у друзей, у семьи — но никто даже не повернулся к нему, не заметил, что его мир рушится прямо сейчас, здесь, среди этого праздничного стола, среди света и тепла.       Горло сдавило, Азирафель задыхался, глаза наполнились слезами, которые обожгли щеки ледяными дорожками. Каждое слово, каждый жест, каждая улыбка за этим столом вдруг стала невыносимой, горькой ложью, частью иллюзии, которой он поверил, и от осознания этого сердце его пронзила мучительная, удушающая боль.       — Пожалуйста… — он с трудом сдерживал голос, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, падая на дрожащие пальцы. — Пожалуйста, не надо… Это не может быть правдой. Не сейчас, только не сейчас…       Мистер Уилсон продолжал смотреть на него молча. За его спиной мягко, неумолимо пульсировали огромные белые крылья, и их свет, ослепительный, невыносимый, был жесток в своей ясности.       И Азирафель понял, окончательно, бесповоротно — он умер. Умер и теперь был заперт в этом мире, созданном его сознанием, его мечтами, его отчаянной потребностью быть любимым и не одиноким.       И от этого понимания — мир внутри него начал умирать второй раз.       — Азирафель, — голос мистера Уилсона был спокоен, но непреклонен, — Ты должен принять правду. Я — архангел Михаил. А это твой разум заперт здесь, в иллюзии, сотканной из твоих самых сильных желаний. И я здесь, чтобы ты осознал, что это не твоя жизнь.       Азирафель поднял на Михаила взгляд, полный невыносимой боли и отчаяния. Его губы дрожали, слова застревали в горле, перемешиваясь со слезами, которые он тщетно пытался сдержать.       — Почему?.. — голос Азирафеля сорвался на надломленном вздохе, и он едва выдохнул.       — Потому что ты умер, — произнёс Михаил тихо, но непреложно, как приговор. Не жестоко, не с упрёком — просто как факт.       Сквозь пелену слёз, тяжёлую, как морская соль на ресницах, он смотрел на собственные руки. Бледные, дрожащие, вцепившиеся в край стола с отчаянной, мёртвой хваткой. Эти пальцы ещё недавно нарезали хлеб, перелистывали страницы, скользили по щеке любимого. Эти руки держали жизнь.       И теперь они были мертвы.       Он чувствовал это.       Словно в костях застыл воздух.       — Почему я здесь? Почему я в Раю?.. Я… я плохой человек, мистер Уилсон. Я совершил ужасные вещи… Я... я... не нужен был Богу. Я молился… — его голос сорвался на отчаянном шепоте, — я просил так сильно… я так старался быть хорошим, но я только приносил боль, только разрушал жизни людей вокруг меня. Я… я убийца. Я убил Харриса. Я стрелял в людей, я разрушал их жизни. Я не заслуживаю этого места…       Архангел Михаил смотрел на Азирафеля с выражением спокойной скорби, полным терпения и сострадания.       — Ты прав, Азирафель. Твоя жизнь была наполнена болью. Тебя отвергали, причиняли тебе страдания, тебе казалось, что ты был проклят ещё до своего рождения. Ты жил во мраке, пытаясь удержаться за любой проблеск света, но каждый раз этот свет угасал, и ты снова оказывался во тьме. Но знаешь, что важно? Что во всей этой боли, среди всего этого ужаса и одиночества ты остался человеком. Ты был человеком, который любил, который надеялся, который был способен мечтать, даже когда мир пытался отнять у тебя мечты.       Азирафель поднял на него полные слёз глаза, почти не дыша, впитывая каждое слово Михаила.       — Ты убивал не потому, что хотел этого, а потому что был вынужден обстоятельствами, жестокостью мира, в котором ты оказался. Тебя заставляли защищаться, выживать. И да, ты совершал ошибки, ты принимал неправильные решения, но ты страдал от них гораздо больше, чем тот, кто никогда не признавал свою вину. Ты осознавал всю тяжесть своих поступков и нес это бремя на своих плечах, никогда не пытаясь оправдать себя, никогда не снимая с себя ответственности. Ты считал себя плохим человеком, потому что тебе никто не говорил обратного. Но в этом и была твоя добродетель — ты судил себя строже, чем когда-либо мог бы судить другой.       Азирафель содрогнулся, глотая слёзы, пытаясь понять, принять то, что говорил ему Михаил.       — Рай, Азирафель, — это не место для совершенных. Это не награда для тех, кто прожил безупречную жизнь, кто никогда не ошибался, кто никогда не падал. Рай — это место для тех, кто, несмотря на испытания жизни сохранял в себе свет. Для тех, кто, сталкиваясь с жестокостью и несправедливостью, не позволял своему сердцу стать таким же холодным и бесчувственным, каким был мир вокруг него. Это место для тех, кто даже в самые тёмные минуты способен был любить, способен был сострадать и надеяться.       Архангел встал и сел на корточки перед Азирафелем и мягко положил руку на его плечо, глядя ему прямо в глаза.       — Ты здесь, потому что твоя жизнь была бесконечным испытанием. Потому что ты пережил гораздо больше боли, чем мог вынести один человек, и всё же ты сохранил в себе то, что делает людей достойными любви — сострадание, способность прощать, способность любить, несмотря ни на что. Ты заслужил это место.       Азирафель беззвучно плакал, слёзы текли по его щекам, и в каждом их потоке была вся боль и вся горечь прожитых им двадцати четырёх лет.       — Вы не понимаете… Мне никогда не был нужен Рай, мистер Уилсон. Я не хотел этого… — его голос сорвался, дрожа на грани рыданий, но он собрал остатки сил и продолжил, глядя Михаилу прямо в глаза. — Я никогда не просил о вечном счастье, о покое, о каком-то идеальном мире, в котором всё было бы хорошо и правильно. Я... просто хотел... настоящей жизни.       Азирафель закрыл лицо руками, его плечи сотрясались от рыданий, тихих и безутешных.       — Мне нужна была всего одна жизнь, где бы я мог… чувствовать себя... счастливым.       Уилсон молчал, сжав губы, смотря как парень с трудом поднял взгляд, на миг застыв в нерешительности, глядя в глубокие, проникновенные глаза Михаила.       — Зачем вы пришли? — выдохнул он, и в его голосе звучало не только горе, но и глубинное непонимание. — Зачем?.. Зачем вам показывать мне всё это, зачем разрушать единственный мир, в котором я когда-либо был по-настоящему счастлив?       Михаил медленно поднялся, его огромные белые крылья слегка дрогнули, и мягкий свет озарил пространство вокруг них.       — Потому что у тебя есть шанс, Азирафель. Я могу оставить тебя здесь, в этой иллюзии, в мире, где этот разговор никогда не состоялся, где всё вновь станет прежним, где ты будешь окружён теми, кого потерял, где боль забудется и все твои мечты исполнятся. Я могу позволить тебе остаться в этом уютном и тёплом заблуждении, и ты никогда больше не узнаешь страданий и горя. Ты будешь счастлив так, как всегда мечтал.       Архангел замолчал, давая своим словам осесть в сознании Азирафеля, и лишь спустя мгновение продолжил.       — Но ты можешь выбрать и другое. Ты можешь вернуться назад, принять реальность со всей её жестокостью и несправедливостью, болью и борьбой. Ты можешь снова ощутить себя живым — с настоящими чувствами, настоящей болью и настоящей радостью, которая никогда не бывает безграничной, но зато всегда подлинна. Ты можешь вернуться в мир, в котором половина тех, кто сейчас сидит за этим столом, уже мертва, и никогда не вернётся. Ты не увидишь их больше — это горькая и беспощадная правда. Но именно это и есть жизнь — в её несовершенстве, в её боли, в её хрупкости и бесконечной борьбе. И только там, за пределами этой иллюзии, ты найдёшь возможность не просто существовать, но прожить долгую жизнь, даже если это значит пройти через горе и страдания.       Азирафель тяжело вдохнул, чувствуя, как сердце разрывается в груди, как слёзы снова наполняют его глаза.       — И знай, Азирафель, от твоего решения зависит не только твоя жизнь, но и судьба всего мира. Ты можешь дать человечеству будущее, подарить им шанс на спасение. У тебя есть возможность изменить всё. И самое главное, у тебя есть возможность изменить собственную судьбу. Ты достоин гораздо большего, чем иллюзия. Ты достоин настоящей жизни. Ты можешь дать этот шанс себе — шанс любить, надеяться, бороться, падать, но снова вставать, шанс наконец-то быть по-настоящему счастливым, несмотря на всю ту боль, что придётся пережить.       Губы его дрожали, взгляд наполнился невыносимой болью, когда он снова посмотрел на стол, за которым всё ещё звучали беззаботные голоса друзей. Его взгляд остановился на Кроули — на том, как тот мягко, с нежной, почти детской улыбкой подбрасывал малышку Марту на руках, вызывая звонкий детский смех. И от этой картины внутри Азирафеля что-то снова разрывалось, так отчаянно и так мучительно, что казалось, ещё чуть-чуть, и он просто перестанет существовать.       — А… Энтони? — тихо спросил он, почти боясь услышать ответ, но всё же не в силах не задать этот вопрос. — Что… что с ним сейчас?..       — Он… — начал Михаил, и его голос стал ниже, словно ему было тяжело это произносить, — Он ведёт войну. Энтони возглавил восстание демонов, подняв их против власти Ада. Его боль стала той силой, которая заставила демонов впервые за тысячи лет усомниться в правильности порядка вещей. Впервые в истории, в самом сердце Ада, зацвели цветы вишни, Азирафель.       Азирафель зажмурился, сжав ладони в кулаки, его тело содрогнулось в немом крике. — Нет... Боже, пожалуйста, нет… Он не должен платить за мои ошибки, за мои решения! Я просто хотел, чтобы он был счастлив… Я хотел дать ему то, чего он так заслуживал — нормальную, простую, человеческую жизнь.       — Ты не можешь дать ему это, — тихо произнёс Михаил, и голос его прозвучал почти беспощадно в своей суровой правде. — Это невозможно… потому что ты умер. Ты не можешь подарить ему счастье, потому что его счастье уже умерло вместе с тобой.       Азирафель понял — теперь уже окончательно и бесповоротно — что его смерть разрушила не только его жизнь, но и жизнь единственного существа, которого он любил всем сердцем. И это было больнее, чем что-либо, что он когда-либо переживал прежде.       — Но… как это возможно? Как я вернусь, если я уже умер?       Михаил медленно улыбнулся, совсем не похожее на то строгое, сдержанное выражение, которое Азирафель привык видеть на лице мистера Уилсона.       — Однажды ты сказал, что хотел бы быть Его сыном, — проговорил архангел тихо, чуть наклонив голову, внимательно глядя Азирафелю в глаза. — Бог не создавал тебя, Азирафель, это правда. Ты не его ребенок, но это не значит, что Он не может тебя приютить и подарить тебе новую жизнь.       Азирафель замер, широко распахнув глаза.       — Он… слышал меня? — прошептал он тихо, почти беззвучно.       Эти слова были наполнены таким недоверием, такой отчаянной надеждой, что Михаил мягко кивнул, подтверждая правду, в которую Азирафель уже не верил. Бог слышал его, всё это время слышал.       — Но... что… значит новая жизнь?       — Это значит, что ты больше не сможешь быть человеком, Азирафель. Ты умер, и твоя душа — чистая, сломанная, но светлая — с последним дыханием покинула твоё тело и поднялась туда, где боль уже не властна. Но теперь она может стать чем-то большим. И потому я спрашиваю: ты готов вернуться?       Азирафель, сдерживая слёзы, поднял глаза на мерцающую люстру, свет которой словно уже был готов погаснуть, оставив его в абсолютной темноте, навсегда лишив надежды.       Он оглянулся — медленно, почти боясь, что от одного его взгляда исчезнет вся эта прекрасная иллюзия, где наконец-то он был счастлив, где он был окружён теми, кого считал своей семьёй, где никто не исчезал и никто не уходил.       И, наконец, его взгляд остановился на Кроули. Тот улыбался Марте так тепло и ласково, словно был самым обычным человеком, у которого никогда не было иного предназначения, кроме как быть счастливым. Сердце Азирафеля болезненно сжалось от любви и боли одновременно.       — Как я могу обменять его на Рай, когда он прошёл со мной через ад?.. — прошептал он, едва сдерживая рыдания, чувствуя, как слова раздирают его горло на части.       В его памяти вспыхнули сцены, одна за другой, болезненные и живые, будто случились только вчера. Кроули, впервые взявший его на руки в тот миг, когда он сделал первый вдох, когда Азирафель, ненужный, нежеланный младенец, лежал в темноте и холоде приюта, никому не нужный, обречённый на одиночество.       Кроули был рядом, когда над ним издевались, когда маленькие, жестокие руки других детей толкали и били, когда он дрожал в холоде, и никто не обращал внимания на его слёзы. Кроули укрывал его одеялом, которого никто другой не давал, шептал слова, которые не слышал никто, кроме него. И это спасало.       Он был рядом, когда Азирафель рос. Молча, терпеливо, всегда рядом, в тени, словно страж, готовый защитить и уберечь. Он был свидетелем тех моментов, когда Харрис поднимал на Азирафеля руку — видел, как на его лице застывал страх, он был единственным, кто оставался с ним после, кто тихо шептал, успокаивал, разделял с ним ту боль и ту несправедливость, которую нельзя было изменить.       На поле боя Кроули заслонял его собой — снова и снова, утаскивая его от пуль и гранат, прикрывая своим телом, готовый отдать за него всё — даже собственную жизнь. И отдавал. Каждым вдохом, каждым движением, каждым своим решением, каждый раз выбирая Азирафеля, каждый раз защищая его, спасая, жертвуя всем, что имел, и всем, чем мог бы стать.       И когда Азирафель ушёл, когда он умер, сердце Кроули оказалось разбито навсегда. Он был потерян, и от этой невыносимой потери его боль превратилась в ту силу, которая подняла восстание в самом сердце Ада. И даже там, где никогда не должно было быть ничего живого, распустились цветы вишни, свидетельствуя о той любви, которую Кроули хранил в себе, которая была сильнее, чем смерть, сильнее, чем безнадёжность и отчаяние.       Азирафель медленно прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Его дыхание было неровным, тревожным, полным волнения и боли, но за всем этим стояло твёрдое, решительное намерение.       — Я вернусь.       Он осторожно поднялся со стула, ощущая, как ноги слабы, а тело кажется чужим и неуверенным.       Архангел Михаил — тот самый мистер Уилсон, которого он знал совсем иным — вдруг протянул перед собой кулак, будто предлагая что-то взять.       Азирафель в замешательстве нахмурился и с лёгким недоумением посмотрел на архангела.       Секунда тишины, а затем Михаил медленно разжал пальцы, и из его ладони выскользнул маленький серебряный крестик, тот самый крестик, который Азирафель так хорошо помнил. Он застыл, глядя на него широко раскрытыми глазами, сердце его болезненно сжалось, и он едва дышал.       Тот самый крестик, который Кроули создал для него, когда Азирафель только появился на свет, чтобы защитить его от тьмы, от демонов, от мира, который никогда не принимал его.       «Он засунул руку в карман пальто, его пальцы нащупали металл — маленький, тёплый от его кожи крестик.       — Если ты когда-то слышал меня, Господь, то знай — я всегда хотел быть твоим ребёнком.       А затем, бесконечно медленно, с той осторожностью, с какой касаются чего-то по-настоящему дорогого, он поднял крестик, продел цепочку через верх Распятия и аккуратно накинул её, позволяя холодному металлу мягко скользнуть вниз.       Крест лёг точно на грудь Иисуса — там, где когда-то покоился у него самого.»       — Бог… — едва слышно прошептал он, и голос его дрожал. — Он слышал меня? Всё это время… Он принял его?       Архангел Михаил улыбнулся, тепло и печально, мягко кивнув головой.       — Он слышал каждую твою молитву, каждую слезу, каждое слово, что ты произносил в темноте. Он был рядом, даже если ты не чувствовал Его присутствия. И сейчас… Он просил передать тебе это, — Михаил сделал паузу, позволив словам проникнуть глубже, — пусть этот крест снова окажется у того, кто его создал. Передай ему, что это подарок от Него.       Азирафель сжал крест в ладони. Он почувствовал, как глаза снова наполняются слезами, но на этот раз это были слёзы благодарности и надежды.       — Что… что это значит? — голос его дрожал. — Что Он хотел этим сказать?       — Мне неведома эта информация, — тихо произнёс он. — Некоторые вещи знает только Он.       Азирафель выдохнул и медленно в последний раз поднял глаза, ещё раз окидывая взглядом всех тех, кто окружал стол.       Анна. Женщина, в глазах которой всегда отражались стойкость и сила, что выросли из безысходности и боли. Когда-то она была замужем за тираном, чьи удары и оскорбления оставляли не только синяки на коже, но и глубокие раны в душе. Она вырвалась, остановив его дыхание, но даже после этого мир не дал ей покоя. Долгие годы она стучалась в закрытые двери, получая отказ за отказом, потому что она женщина, пока, наконец, не обрела своё место в «Гласе Церкви». И теперь, словно пытаясь восполнить несправедливость, с отчаянной, почти болезненной самоотдачей стремилась помочь каждому, кто приходил к ней, неся на своих плечах чужие истории боли и надежды.       Джордж. Парень, который рос под тихий стук часов, в маленькой лавке часовщика. Отец его любил, но лучше понимал механизмы и стрелки, чем собственного сына. Когда отца не стало, Джордж оказался в старом доме бабушки, где единственным, кто по-настоящему его понимал, был пёс Сэм. А когда и бабушка ушла, Сэма отдали, и он вновь оказался один, затерянный среди чужих стен и чужих сердец. И всё же его улыбка оставалась такой же искренней, словно он надеялся, что однажды кто-то увидит его по-настоящему.       Элизабет. Женщина, чья жизнь началась как нежелательная, никем не любимая девочка. Её мать каждый вечер молила Бога хотя бы о куске хлеба. Когда Элизабет было семь, мать ушла из жизни тихо, незаметно, и девочка оказалась одна, забытая в холодных стенах приюта при церкви. И Бог — единственный, кто мог её слышать — стал её единственной надеждой. Она мечтала стать монахиней, мечтала отдать себя Ему полностью, но вместо этого жизнь подарила ей другое чудо — ребёнка. Маленький лучик света, который она носила под сердцем, который обещал, что теперь всё будет иначе. Но её тело оказалось слишком хрупким, чтобы выдержать роды, и Элизабет ушла, подарив миру жизнь Азирафеля ценой собственной.       Асмодей. Демон, принц Ада, чьё имя вселяло страх и уважение. Всю жизнь он был верен законам Ада, стоял на страже справедливости среди демонов, защищал своих подчинённых, рискуя всем, что имел. Он мечтал о свободе для своих собратьев, о мире, в котором демоны не были бы рабами сделки, обречёнными служить людям, и был готов заплатить за эту мечту самым дорогим — собственной жизнью.       Джаред. Человек, который всегда был верен делу своей жизни, семье, своей ферме и своим работникам. Он кормил их семьи, заботился о каждом, кто входил в его дом. И когда пришла война, его верность своему делу превратилась в верность своей стране и людям, которых он защищал. Он ушёл из жизни, упав на гранату, чтобы остальные могли жить дальше, потому что он всегда был готов отдать всего себя — и отдавал до последнего дыхания.       Маргарет. Та, кто когда-то обрела своё маленькое счастье, семью и долгожданную дочь, в одно мгновение осталась совсем одна. Джаред ушёл, пожертвовав собой, а на её руках оказалась не только малышка Марта, но и бизнес мужа, его ферма, его память. Родственники Джареда смотрели на неё свысока, с пренебрежением, лишь потому, что она женщина. И Маргарет — нежная, тихая Маргарет — была вынуждена стать сильнее, борясь за право сохранить дело и защитить своего ребёнка, как когда-то её защищал муж.       Лайонел. Всю жизнь он был просто испуганным ребёнком, который боялся оказаться никому не нужным. Слабость пугала его, и он бил, потому что боялся боли. В приюте при церкви он издевался над Азирафелем, прячась от собственной беспомощности за жестокостью. Священник в приюте домогался к нему, говорил ему о демонах, вселяя ужас, пока наконец его не забрала любящая семья. Там, среди тёплых рук и ласкового взгляда сестры, он впервые почувствовал себя нужным, но травма так и осталась с ним навсегда. Он умер на поле боя, глядя в лицо тому, кого всегда ненавидел — Азирафелю, кто был для него живым напоминанием о собственной слабости.       Максвелл и Гаррет. Их жизнь была вечным балансом, гармонией двух душ, которые всегда дополняли друг друга. Их любовь родилась давно, в школьных коридорах, но всю жизнь они были вынуждены скрываться от посторонних взглядов и осуждения. Они были вместе, несмотря на страх и непонимание, заботились друг о друге, держась за руки до самого конца. Война отняла у них жизни, но их любовь оказалась сильнее смерти.       Томас. Студент, который с детства мечтал писать книги. Старательный, тихий, всегда прилежный сын, который боролся со своими страхами, смеялся за партами и писал о людях, которые вдохновляли его. Он хотел написать книгу о войне, о героях, о простых людях, которых встречал. В конце концов он отдал жизнь за тех, кого так хотел описать — и никогда уже не напишет ту самую книгу.       Азирафель глубоко, тяжело вдохнул, чувствуя, как внутри него медленно, мучительно рвётся что-то важное.       Отпустить их было больнее, чем потерять самого себя. Отпустить этот мир означало принять тот факт, что он больше никогда не будет окружён ими всеми, никогда не услышит их смеха, никогда не почувствует их тёплых объятий.       Он знал, что возвращение в реальность значит навсегда отказаться от этого идеального, прекрасного, но не существующего мира.       Он покачнулся, едва удержав равновесие, как будто само пространство пыталось не отпустить его. Будто даже иллюзия не могла вынести этой прощальной тишины в его глазах.       И он вдруг понял: каждая секунда здесь была прощанием. Каждое прикосновение — последним. И он должен был отпустить.       — Можно… я могу кое-что забрать с собой?       — Это невозможно, Азирафель. Мир, в который ты вернёшься отвергает то, что не принадлежит ему. Но ты можешь попробовать…       Он медленно шагнул вперёд, каждый его шаг казался всё тяжелее и тяжелее, словно сам воздух сопротивлялся этому решению. Азирафель протянул дрожащую руку и бережно взял коробку тех самых карандашей, прижимая её к себе так крепко, словно боялся, что мир тут же заберёт её обратно.       — Я хочу забрать их, — сказал он тихо.       — Иногда невозможное становится возможным для тех, кто верит достаточно сильно.       Азирафель медленно выдохнул, отпуская свою боль и принимая новую.       Он не знал, что его ждёт. Не знал, сможет ли когда-нибудь стать счастливым вновь. Но теперь знал главное: боль — это не конец. Это доказательство того, что он всё ещё жив. И в этой жизни, как бы она ни была сломана, есть место свету.       Он возвращался не ради спасения. Он возвращался, потому что выбрал путь — не лёгкий, не ясный, не гарантированный. Но настоящий.       А в настоящем — всегда есть шанс. Даже для тех, кто однажды умер. Даже для тех, кто больше всего боялся жить.