Devil I know

1915 год       Северное море шептало, ворочаясь тяжёлыми волнами, а январский ветер, резкий, но странно живой, трепал ворот белой рубашки Азирафеля, словно пытаясь сказать ему что-то, чего он ещё не был готов услышать.       В правой руке он сжимал цветные карандаши и крестик.       Они с мистером Уилсоном стояли у каменного домика, словно вынырнув из иной реальности — небесной, сияющей, не принадлежащей телу.       Земля вновь приняла их — медленно, будто примеряя, как одежду после долгой разлуки.       Камни под ногами были влажны, трава поблёклая, мятая ветрами, а небо над Йоркширским побережьем было тяжёлым и светлым одновременно — как дыхание перед слезами.       Азирафель огляделся. Его глаза, всё ещё полные отражений света, остановились на линии горизонта, где небо и море касались друг друга в тишине.       Он выглядел неожиданно хрупким — в светлых, почти летних брюках, с тонкой тканью рубашки и мягкими кудрями, которые ветер срывал с его лба, будто пытался добраться до мыслей.       Он скрестил руки, обняв себя за предплечья — не от холода, скорее от чего-то глубже: непонимания, растерянности, недоверия к реальности, в которую только что вступил вновь.       — Почему… почему мы здесь? — спросил он наконец, голос его был тих, почти потерянный.       — Мы здесь, потому что он запомнил.       Азирафель замер. Эти слова упали в него, как камешек в воду — не громко, но с рябью, которая уходила всё глубже и глубже. Что-то потеплело, сжалось, дрогнуло под рёбрами. Он повернулся к дому — простому и скромному, с окнами, в которых отражалось серое море.       «Кроули замешкался на секунду. Чуть сжал его ладони, всё ещё спрятанные в своих карманах, будто хотел поймать момент, удержать его, сделать вечным, как того желал Азирафель.       — Я бы хотел увидеть море, — сказал Азирафель негромко. — Настоящее море, бескрайнее, безграничное. Там, где волны разбиваются о скалы. Я бы хотел стоять на обрывистом берегу и слышать его шум, без войны, без разрушений, без страха. Просто стоять и знать, что у меня впереди есть завтра.       Он улыбнулся, но в этой улыбке было что-то грустное, почти болезненное.       — Я бы хотел маленький домик где-нибудь на побережье. Где тихо, где по утрам можно пить чай, сидя у окна, и читать книги, не оглядываясь на то, что будет дальше. Где никто не помешает. Где время течёт медленно, так медленно, что ты его не замечаешь.»       Уилсон кивнул — не в сторону моря, не в небо, а туда, где каменный дом, казалось, терялся в сером свете холодного дня.       И тогда Азирафель увидел его.       Сначала — только силуэт. Высокий. Весь в чёрном, будто вырезанный из самой темноты, из самой тоски. Существо в длинном плаще, который ветер разрывал, как рану, как недосказанность, как крик, застрявший в горле.       Он шёл — и в каждом шаге была такая нестерпимая точность, будто он прошёл через все круги боли и всё равно выбрал идти.       Чёрные длинные перчатки, воротник приподнят и остро очерчен, а грудь обволакивал такой же тёмный жилет. И даже сейчас, даже без солнца, на нём — эти чёрные очки. Потому что снять их — значит показать, что он всё ещё может чувствовать. А он не может.       Азирафель не издал ни звука — но в этом молчании был вопль. Безмолвный, разрывающий, как если бы внутри него что-то треснуло — не под натиском времени, а от внезапной, жгучей, нестерпимой правды: это он.       Ладонь сама по себе прижалась к губам. Грудная клетка сжалась, словно в ней поселился весь ветер Йоркшира, и Азирафель не знал, как теперь жить с этой внезапной, с этой кричащей, с этой невозможной любовью, что стояла перед ним — в плаще, в чёрных очках, с шагом, от которого земля под ногами переставала быть твёрдой.       Он сделал шаг вперёд — будто сорвал с себя путы, будто позволил сердцу закричать. Потом ещё один — на грани слома, на дрожащих ногах, словно каждый шаг разрывал его изнутри.       И Кроули сделал тоже самое.       А потом сорвался. Побежал. Плащ за его спиной распахнулся, взвившись, как обожжённые крылья. Он нёсся к нему, будто бы сквозь смерть, сквозь каждое «прощай», которое когда-либо пришлось проглотить, сквозь каждое «поздно», которое рвало им сердца.       Северное море стонало рядом, ледяное, беспощадное, как всё, что их держало порознь. А они — бежали навстречу. Один к другому. Как будто ничего, кроме этого, уже не существовало.       И когда они столкнулись — это было не объятие, это был крик. Беззвучный. Душевный. Глухой. Кроули прижал его к себе так сильно, как будто хотел впитать его в кожу, чтобы никогда больше не отпускать.       Его руки были горячими — как жизнь, как пламя, как последнее «не отпущу». А запах — он пах огнём, ветром, чем-то родным до боли, до тошноты, до слёз. Пах прошлым, которое не убить. Пах домом, который, несмотря ни на что, всё ещё бился где-то внутри.       Азирафель захлебнулся в этом тепле, как в слишком глубокой воде — той, в которой не плывут, а тонут. Его руки дрожали, но не он дрожал — это дрожь шла от Кроули, передаваясь сквозь касание, сквозь ткань, сквозь кости.       Кроули спрятал лицо у него на шее, вжал губы в его кожу — не целуя, а дыша.       И Азирафель чувствовал — как тяжело двигается его горло, как он сглатывает, как захлёбывается словами, что не умеют рождаться.       Он стоял в его объятиях и понимал: это действительно Кроули. Настоящий. Живой. Тёплый.       И, возможно, мир всё ещё держится — только потому, что они сейчас вот так держатся друг за друга.       — Прости… — прошептал Азирафель. Почти беззвучно. И снова: — Прости… прости меня…       Его руки, всё ещё не веря, что можно дотрагиваться, осторожно поднялись и, будто спрашивая разрешения, провели по чёрной ткани, по плечам, вверх — затылку и выше к рыжим, коротким волосам.       — Я… я не должен был… — Слова ломались. Катились с губ, как капли дождя, неуместного, чужого, отчаянного. — Я так испугался… Думал, что так будет лучше. Я думал, что смогу… что ты справишься.       Кроули не отвечал. Только сжал его крепче.       Азирафель почувствовал, как по щекам текут слёзы — горячие, немые, полные той боли, что не имела слов.       — И мне жаль. Так жаль… — голос его дрогнул, осел, потух. — Жаль, что ты прошёл через всё это из-за меня, что каждый раз тебе приходится быть сильным за нас двоих. — Он замолчал, сделав судорожный вдох, словно вбирая в себя тепло настоящего, любимого Кроули, прижимаясь к нему ещё крепче, — Прости, что… я бросил тебя.       Кроули внезапно оторвался от него — резко, будто обжёгся. Его руки всё ещё касались плеч Азирафеля, но уже не держали, а просто лежали.       Тот замер, дыхание застряло в горле. Он смотрел на демона, и впервые не мог прочитать ни одной эмоции. Только очки — зеркальные, непроницаемые, за которыми прятались глаза, которые он так отчаянно хотел увидеть.       — Ты пахнешь… по-другому.       Это было единственное, что он сказал.       — Что?       Кроули медленно убрал руки, и вдруг стало холодно. Как будто они стояли уже не вдвоём, а по разные стороны той самой линии, через которую когда-то уже перешли.       — Я знал, как ты пахнешь, — медленно выдохнул Кроули. — С самого первого дня, когда ты родился, я это чувствовал. Ты всегда пах собой. Не знаю, как объяснить… просто… теперь — не так, как раньше.       Азирафель дрогнул, вытирая судорожно слезы с щёк.       — Не так?.. Дорогой, я… я не понимаю, о чём ты.       Мистер Уилсон медленно подошёл, сцепив руки за спиной.       — Что ты с ним сделал?.. — прошипел Кроули сквозь стиснутые зубы, резко обернувшись, — вы… вы сделали его ангелом?       Парень вздрогнул и резко опустил взгляд на собственные руки.       — Не совсем, просто ты, Энтони, чувствуешь не внешнее. Ты чувствуешь суть. А суть изменилась.       Пальцы Азирафеля дрожали, когда он поднял ладонь перед собой, будто пытаясь рассмотреть, почувствовать хоть что-то иное — свет, силу, чужое, пока в другой руке держал карандаши вместе с крестиком. Кожа была всё та же. Тепло. Пульс.       — Азирафель умер. По-настоящему.       Кроули резко перевёл взгляд с Уилсона на растерянного Азирафеля.       — Его тело прошло весь путь: смерть, прощание, захоронение. В Раю осталась только душа. Но душа — не плоть. И чтобы пересечь границу обратно в мир живых, одной души недостаточно. Поэтому… — он слегка наклонил голову, не отрывая взгляда от Азирафеля, — чтобы вернуться, ему пришлось стать иным. Эфирным. Не человеком — ведь человеческое тело смертно. Но и не ангелом — потому что ангел рождается из Света, а не становится им. Человек не может стать ангелом. Как и не может стать демоном — разве что в искажённой, мёртвой оболочке. Но в его случае… чтобы быть здесь, среди живых, он принял форму. Эфирную. Он похож на ангела, но ангелом не является.       Он замолчал, и тишина, повисшая после этих слов, казалась гуще январского воздуха.       Кроули понял — больше, чем сказал Уилсон, больше, чем сам Азирафель был готов осознать.       Он кивнул. Тихо. Потом чуть качнул головой, скривив губы в своей привычной полуулыбке.       — Ну что ж… — хрипло начал он, кусая изнутри нижнюю губу, — ты и вправду изменился, выглядишь свежо. Признайся, ты там на Небесах спа-процедуры проходил?       Кроули не хотел, но всё равно нашёл способ задеть. Это был не тот юмор, который их спасал. Это был щит, которым он теперь прикрывался.       — Что? — Азирафель недоумённо посмотрел на него. — Я не выбирал, как вернуться.       — О, конечно, — процедил Кроули, в его голосе дрожала злая, слишком усталая насмешка. — Вернулся. Прямо святой на рекламной афише. Осталось только нимб приклеить и можно раздавать благословения на углу.       — Я не совсем понимаю…       — Прости, я должен был встретить тебя с небесными фанфарами и хором из архангелов. Видимо, я слишком долго сидел в Аду, чтобы нормально реагировать на воскрешения.       — Я… я не прошу тебя ни о чём.       Мистер Уилсон сделал шаг вперёд.       — Может, сейчас не самый подходящий момент для выяснения отношений?       Кроули резко обернулся, указал в его сторону пальцем — длинным, обтянутым кожаной перчаткой.       — Заткнись. Пока мы разговариваем.       — Меня не интересует, что будет сейчас. Ты можешь орать, можешь кидаться обвинениями или поцелуями — мне всё равно.       Он сделал ещё один шаг, приблизившись, и теперь говорил тихо, глядя Кроули в лицо, не моргая.       — Но помни о том, о чём мы договаривались.       Его очки закрывали глаза, и всё же Уилсон почувствовал, как взгляд под ними прожигает насквозь.       — Я всё помню.       Кроули вдохнул, уже спокойнее, глядя на Азирафеля.       — Я хотел сказать, что… — он не договорил. — Забудь.       Кроули тяжело выдохнул и развернулся, шагая к дому. Плечи его опустились. Он снова остался один — наедине с той частью себя, которую всегда ненавидел: уязвимой, истерзанной, всё ещё безумно влюблённой.       Азирафель резко обернулся к Уилсону, в глазах — растерянность, тревога.       — Что происходит?..       — Он сам должен тебе рассказать, — спокойно перебил Уилсон, не глядя на него. — И он расскажет. У него нет другого выхода, Азирафель.       Уилсон развернулся и пошёл прочь — в сторону обрыва, туда, где ветер пел древние песни и море грохотало в скалах.       Азирафель резко повернулся — и увидел, как Кроули удаляется. Он шёл быстро, почти зло, словно пытался уйти прочь от самого себя. Парень бросился за ним. Под ногами с хрустом ломалась трава, а воздух обжигал лёгкие.              Кроули не обернулся, когда за его спиной тихо щёлкнула дверь. Только медленно стянул перчатки, раз за разом — с такой сосредоточенностью, будто они были чем-то куда важнее слов.       — Проходи, — хрипло бросил он, не глядя. — Можешь осмотреться. Это теперь… твой дом.       Азирафель застыл на пороге, обхватив себя руками, как будто холод снаружи всё ещё держал его за плечи.       Свет был выключен. Он тихо поставил на тумбочку вещи из Рая. В доме царили полумрак и тишина — не гнетущая, а почти нежная, как выдох перед рыданием. Всё вокруг — до последней занавески, до вазы у окна, до цвета обивки кресла — было его. Всё, как Азирафель любил: приглушённое, уютное, немного старомодное. Полки, забитые книгами. Мягкий плед, небрежно брошенный на диван. Старинный подсвечник на каминной полке. Мечта, выточенная из памяти и любви.       Азирафель знал: это сделал Кроули.       Он мечтал о таком месте. Но не о таком Кроули.       — А что с… — Азирафель сглотнул, осторожно ступая внутрь, — что с моей прежней комнатой?       Тишина.       Кроули медленно повесил плащ. Пальцы чуть задрожали, но он не обернулся.       — Её больше нет, — коротко сказал он.       Азирафель замер.       — Как… как это — нет?       Кроули медленно, беззвучно, как будто каждое слово отдавалось болью в гортани, бросил через плечо:       — Её подорвали во время налёта на Лондон.       Он произнёс это почти без эмоций. Сухо. Отсечённо. Как ставят крест.       Азирафель замер, будто слова врезались в грудь и расползлись трещинами.       — Подожди… что? Подорвали? — голос Азирафеля дрогнул, в нём была такая нота растерянности, будто он только сейчас начал по-настоящему осознавать, что всё это больше не Рай. — Но… там же… там же были мои вещи! — он запнулся, глотая воздух, — а как же миссис Ларк? И… и мои соседи. Ты уверен, что… что никого не было? Что им… им удалось?..       — Миссис Ларк не было дома, — сказал демон всё тем же низким, ровным голосом. — Она уехала к сестре. С мужем.       — Слава Богу… — выдохнул Азирафель, прикрывая глаза, с облегчением, которое длилось лишь миг. Уже в следующую секунду его дыхание сбилось, лицо побледнело, и будто волна нахлынула с новой силой — беспощадная, ледяная, сметающая всё на своём пути. — Но там же, Энтони… там же были мои дневники. Все. Там… там… — Он качнулся вперёд, словно ноги больше не держали, остановился, сжав руки у груди, будто мог удержать хоть тень утраченного, хоть обрывок той жизни, которую потерял. — Там… же вся моя жизнь…       Кроули молчал. Несколько секунд. Потом медленно подошёл ближе.       — Там жила и моя жизнь, Азирафель.       Демон тихо, почти не касаясь пола, развернулся и ушёл в соседнюю комнату. Шаги по полу были бесшумными, но воздух в комнате вдруг стал тяжелее, как перед чем-то важным, почти невозможным.       Через мгновение он вернулся, неся в руках большую, потерявшую форму сумку — старую, видавшую виды, кожаную, с потёртыми ручками и застёжками, которые, казалось, помнили ещё викторианскую эпоху.       Он молча протянул её Азирафелю.       — Небольшое демоническое чудо, — хрипло сказал он. — Не благодари.       Азирафель моргнул, беря её в свои руку, ощущая большой вес.       — Что это?..       — Это твоя жизнь, как ты говоришь. Только не эфирная, как… моя. А, так скажем, немного оккультная.       Азирафель опустился на колени, всё ещё сжимая тяжёлую сумку, как нечто хрупкое. Осторожно расстегнул старую застёжку, будто боялся, что всё исчезнет, стоит только открыть. Но внутри — там были они.       Дневники. Целые. До единого.       Он вытянул один — тонкий, обтянутый кожей. Пальцы дрожали, когда он пролистал несколько страниц… и вдруг замер.       Некоторые листы были склеены. Надёжно, намертво — будто их сшили вместе изнутри.       Азирафель нахмурился и удивлённо моргнул.       — Дорогой… — произнёс он чуть растерянно, но мягко, — это побочный эффект… оккультной магии? Я почему-то не припоминаю, чтобы… сам склеивал страницы?       — Это побочный эффект твоего… ухода, — тихо сказал он. — Если хочешь… я могу это исправить. Чудом.       Азирафель медленно покачал головой. Его пальцы всё ещё лежали на обложке.       — Нет, — прошептал он. — Нет. Если ты это сделаешь… я всегда буду чувствовать, что они уже не такие. Что что-то было утеряно, а я просто обманул себя.       — Как скажешь.       Азирафель поднялся с колен, всё ещё бережно прижимая дневник к груди, прошёл вглубь комнаты и подошёл к дивану, осторожно поставил сумку на его мягкое сиденье.       — Спасибо, — сказал он, тихо, но с необычной для себя прямотой. — Не только за это… а за то, что ты вообще подумал об этом. За то, что… знал, что это мне важно.       — Ты сам говорил, что это и мои дневники тоже, — пробурчал он, скрестив руки и смотря себе на ноги. — Так что… не за что меня благодарить. Я просто, хм, вернул то, что… ну, что не хотел потерять.       Азирафель опустился на диван. Мягкость обивки приняла его, но не смягчила ту дрожь, что прошивала всё тело.       Комната смотрела на него молча — стены, вещи, воздух, пропитанный кем-то другим. Его взгляд метался, будто искал точку опоры — и вдруг замер.       На круглом столе стояли белые розы.       Совершенные. До ужаса. До нестерпимого, звенящего напряжения в груди. Ни одного пятнышка, ни одного излома — будто они никогда не знали, что такое ветер, дождь, прикосновение. Белоснежные до боли в глазах — не как чистота, нет, как пустота. Перевязанные лентой — ровной, тугой, как горло, когда плачешь беззвучно.       Азирафель чуть склонил голову, мягко, почти шёпотом произнёс:       — Красивые… Они твои?       Кроули молча склонился у камина, укладывая вязанку сухих дров.       — Нет, — тихо, глухо, без привычной бравады. — Твои.       Азирафель медленно повернулся к нему. Его ладони легли на колени.       — Мои?..       Кроули не обернулся. Щёлкнул пальцами — пламя вспыхнуло на дровах и огонь зашевелился, облизал поленья и начал трещать, нарушая хрупкую тишину комнаты.       — Раньше, — сказал он спокойно, с привычной насмешкой, которую Азирафель знал до последнего изгиба интонации, — их некому было забирать. Ну, кроме ветра. А у него, знаешь ли, вкус специфический. Но теперь… — он качнул плечом, небрежно, почти буднично. — Кажется, надобность отпала. Сам дошёл.       Азирафель молча поднялся с дивана. Его движение было медленным, почти бережным, как будто он боялся спугнуть что-то невидимое, что дрожало в воздухе между ними. Он подошёл к столу и протянул руку к букету.       Он держал их в руках и чувствовал — они действительно его. По-настоящему. До боли.       В них была тишина утраты. В них была любовь, которую не умели говорить вслух. В них были дни, что прошли без него, и дни, что могли бы быть. В них была память.       Кроули, не услышав ответа, обернулся. Его взгляд остановился на спине Азирафеля — прямой, чуть напряжённой, с непокорно вьющимися кудрями на затылке, с руками, прижимающими к груди белоснежный букет.       — Они… очень приятно пахнут. — Он провёл пальцами по ленте, что перевязывала стебли. — Не как прощание, а как… обещание.       Пламя в камине потрескивало. В комнате снова повисла тишина, почти теплая, почти терпимая.       — Тебе… нравится?       — Очень.       Азирафель прижал букет ближе к груди, вдохнул запах и не оборачивался — боялся спугнуть этот хрупкий момент, в котором ещё звучал их общий воздух.       — Они… — продолжил демон глухо, — быстро вяли. От холода. От дождя. Снег, ветер, время — всё жрало их. Приходилось… каждый день приносить новые.       — А те, что завяли… ты убирал?       — Нет, — выдохнул Кроули. — Я не мог. Не хотел. Они были… не про смерть. Они были про тебя.       — Наверное, там собралось немало…       — Пятьдесят четыре, — тихо сказал он, и в этом числе было всё: бессонные ночи, молитвы, проклятия, пустые дни и то, как каждый вечер он приходил и не находил его.       Азирафель прикрыл глаза. Словно это число могло разрезать его пополам.       — Это… много, — выдохнул он, — слишком много, чтобы… чтобы ты должен был их класть.       — Не мог иначе, — Кроули пожал плечами, глядя на огонь, — если бы не клал, то, наверное… вообще бы не приходил.       — Я не знал, — выдохнул Азирафель, обернувшись к нему с букетом в дрожащих руках, — не знал, что ты…       — Не знал, что я люблю тебя?       Кроули не двигался. Даже не моргнул. Он будто превратился в статую боли и ожидания, в икону той веры, которую несут через войны, века и личные апокалипсисы. Лишь огонь в камине дышал за них обоих.       Азирафель открыл рот, чтобы заговорить, но голос дрогнул, как хрупкое стекло.       — Не надо, — прошептал Кроули. — Если ты сейчас снова извиняешься — не надо.       — Энтони, я просто…       — Ты просто что? — перебил он, теперь уже громче, срываясь. — Просто решил, что тебе виднее? Что у тебя есть право всё за нас обоих решать? Умереть, исчезнуть, не сказав ни слова?       — Между прочим, я спас тебя! — сорвался Азирафель, голос дрожал, будто сердце вырвалось вместе со словами.       — А кто просил тебя спасать меня?       — Я сделал бы так ещё раз, потому что если бы пришлось выбирать тысячу раз, я бы тысячу раз выбрал тебя!       — Да ты не выбрал меня, черт тебя возьми. — Кроули резко поднялся, смотря в упор. — Ты выбрал умереть. Ты выбрал исчезнуть, заключить грёбаную сделку и оставить меня гнить. А теперь стоишь тут, как ангел с витрины, с этой своей новой, вычищенной сущностью, и, может, даже думаешь, что я должен… простить? Поблагодарить?       — Я не прошу тебя благодарить меня! — воскликнул Азирафель, не от гнева, а от растерянности, боли, от желания достучаться, — Я сделал это, потому что иначе не мог. Потому что тебя пытали и ломали в Аду — из-за меня! — Он задохнулся, крепче сжимая стебли. — У меня не было выбора. Совсем. Я клянусь, если бы был хоть один шанс, хоть один другой путь… я бы пошёл им. Но его не было. Не было! Как ты не понимаешь — я не мог просто стоять и ждать, пока ты умираешь!       — Ты решил, что я справлюсь без тебя. Ты, мать твою, решил, что я проживу, если тебя не станет. Ты всё так красиво расписал, оформил, подписал, принял смерть, как будто это был ещё один пункт в твоём списке добродетелей.       Азирафель выдохнул резко, сдавленно, будто на вдох больше не оставалось места.       — Это был не подвиг, Энтони. Это была любовь. И если ты не увидел этого — значит, я действительно умер зря.       Азирафель замолчал. Горло сжалось. Он повернулся в сторону, как будто одно только присутствие Кроули могло обнажить всё, что он ещё пытался удержать в себе. Губы дрожали. Плечи мелко тряслись.       Он попытался вдохнуть, но из груди вырвался только судорожный, резкий звук — не совсем рыдание, не совсем вздох, а нечто между — то, что человек издаёт, когда в нём ломается последняя несказанная правда.       — Я… — выдохнул он, едва слышно. — Я просто хотел, чтобы ты остался. Пусть даже без меня. Пусть даже с пустыми руками. Но живой. Ты же… ты же всегда был сильнее из нас двоих.       Кроули криво усмехнулся — так, как улыбаются те, у кого внутри уже ничего не осталось: не силы, не злости, не веры. Потому что сильным он никогда не был. Он просто держался. Потому что кто-то должен был. Потому что кто-то должен был остаться, чтобы хоронить, ждать, прощать.       Он сжал губы так сильно, что побелели края, — чтобы не вырвалось ни слова, ни стон, ни тот отчаянный вопль, что рвался из груди.       — Знаешь, что хуже всего? — тихо сказал Кроули, глядя в пол. — Что ты лгал. Каждый день. Говорил: «всё хорошо». Строил со мной планы — дом, сад с вишнями, чёртову гостиную. Всё это были сказки, чтобы я не мешал тебе умирать. Ты считал дни и ждал своей смерти, а я — весны. А ты уже подписал свой приговор, улыбаясь. Смотрел на меня, любил меня — и знал, что я проснусь однажды, а тебя больше не будет.       Он сжал челюсть. Плечи дрожали. И всё же он не отступил.       — Так не любят, Азирафель. Так… предают. Потому что ты дал мне надежду. Ты дал мне будущее. А потом вырвал его у меня из рук и просто молча смотрел на меня и лгал.       Слёзы медленно покатились по щекам Азирафеля.       Судорожный выдох вырвался из него вместе со словами — тихими, почти неслышимыми, но в них звенела боль, сжатая в гвоздь:       — А ты мне… разве не лгал?       Он пытался дышать, судорожно, будто бы слова с усилием вырвались изнутри.       — Я услышал правду… не от тебя, — прошептал Азирафель. — А от Велигора, а ты… ты мой самый близкий, мой единственный… знал всё. И не сказал ни слова. Просто ушёл, оставил меня — с вопросами, с тишиной, с этим ужасом — на восемь лет, Энтони. Восемь. Когда я просил вернуться. Когда ждал. И я до сих пор не знаю, что больнее — его слова, или твоё молчание длиной в двадцать четыре года.       Кроули провёл ладонью по лицу, чуть качнулся вперёд.       — Я просто хотел, чтобы у тебя была жизнь, как ты не понимаешь. Настоящая. Нормальная. Без контрактов, без крови, без того, кем ты родился. Я думал… думал, если ты не узнаешь, если будешь жить, как обычный человек, как просто ты… может, хоть тогда ты будешь счастлив.       Кроули сжал губы, отвёл взгляд. Он хотел что-то сказать — оправдаться, рвануться навстречу — но Азирафель не дал.       — Вот к чему привело твоё молчание, — прошептал Азирафель, и в словах не было уже ни злости, ни упрёка, а только усталость, холодная, прожитая, как январский ветер сквозь грудную клетку. — Ты всё решил за меня. И теперь ты спрашиваешь, почему я выбрал смерть… — он выдохнул. — Я её не выбирал. Я просто… не знал, что у меня есть выбор. Потому что ты так и не дал мне его.       Кроули замер.              — Ты… правда… винишь меня… в том, что… ты умер?       В этих словах был весь ад, которым он стал; небеса, которых он не достиг; и зияющая, рвущая плоть между ними — пространство, где больше нет ни «я», ни «ты», ни будущего, ни надежды — только ужасное, вечное «поздно».       — Что?.. — выдохнул Азирафель, и взгляд его метался по лицу Кроули, полный паники, боли, непонимания. — Нет. Нет-нет-нет… — Он замотал головой, быстро, судорожно, как ребёнок, которому только что сказали невозможное. Голос сорвался на шепот, застрявший между рыданием и испугом. — Я не… Я не это имел в виду… Энтони, пожалуйста…       Он подошёл ближе, поднял руку, почти коснувшись плеча Кроули, но тот отшатнулся. Резко. Как будто обжёгся. Сделал шаг назад, словно одно только приближение Азирафеля заставило его отступить вглубь собственной боли. Он не смотрел ему в глаза. Плечи напряглись.       — Почему… — обречённо выдохнул Кроули. — Почему ты не дал мне спасти тебя? Почему ты не дал мне хотя бы шанс? — Он качнул головой, будто сам себе не верил. — Я бы отдал всё, слышишь? Всё, Азирафель. Себя. Ад. Небо. Вечность. Всё, что у меня было и не было…       Один короткий, надломленный всхлип вырвался из демона, предательски, и следом — второй.       — В этом и проблема, дорогой, — выдохнул Азирафель. — Ты всегда всё отдаёшь. До последнего. До себя самого. И страдаешь больше всех…       Кроули помолчал несколько секунд, а потом выхватил букет из рук Азирафеля — резко, неаккуратно, как будто это были не розы, а ножи. И прежде чем тот успел что-то сказать, с хрустом сжал стебли, от которых сорвалась белая лента, и со всей болью, которую не умел иначе выразить, швырнул букет на пол — между ними, как рубеж, как приговор, как крик.       Цветы рассыпались, лепестки полетели в воздух, застыли, упали. И в этом падении было всё: и любовь, и смерть, и прощание, которого он не вынес.       Кроули стоял, тяжело дыша, с дрожащими руками и губами, сжатым горлом, и сказал уже тише, но так, будто рвал из себя самое сердце:       — Пятьдесят четыре, — выдохнул он, голос сорвался, стал ниже, грубее, надломленным. — Пятьдесят четыре букета. И это было единственное, что ты позволил мне сделать для тебя.       И внезапно Азирафеля пронзило — остро, будто игла под рёбра — осознание: именно так Кроули чувствовал себя всё это время. Цветком, что был принесён, положен… и брошен.       Он смотрел на эти цветы, и будто впервые увидел в них не красоту, а боль. Столько боли. Такой знакомой, такой родной.       — Энтони…       — Я просто… — Кроули сглотнул, — Просто пытался тебя защитить всё это время, поэтому и молчал, поэтому и не приходил, когда ты звал… Я думал, что если я не буду рядом, если я не буду вмешиваться — ты будешь в безопасности. Если я буду держаться на расстоянии, может быть, тогда я не разрушу всё, что ты пытался строить.       Азирафель всхлипнул.       — А я… — выдохнул он сквозь слёзы, голос его был глухим, будто каждое слово вырывалось с огромным усилием, — я тебе всё это время… пытаюсь сказать то же самое. Я сделал все, что мог, чтобы тоже тебя защитить.       И в этом признании, в этой простой, сломанной фразе — не было укоров, не было упрёков. Только безмерная, бездонная, опустошающая любовь. Такая, от которой хочется кричать и молчать одновременно, броситься в объятия и бежать без оглядки, жить — и умереть.       Кроули всё ещё стоял, почти не дыша, с опущенной головой, и стекло очков, казалось, стало последним барьером между ними. Барьером, за которым пряталось всё: злость, обида, горечь, раздавленное сердце, и — страшнее всего — слёзы, которые демон не позволял себе показать.       Азирафель опустился на колени перед букетом, словно его подрубили. Пальцы дрожали, когда он начал собирать лепестки и сломанные стебли, один за другим, с тем священным вниманием, с каким человек мог бы касаться праха любимого.       — Я знаю, что ты злишься… — прошептал он. — Знаю. Имеешь право. Но, ради всего святого, перестань… перестань винить меня в том, что… что я бы сделал ещё раз.       Он не смотрел на Кроули. Не мог. Просто говорил, тихо, срываясь на вдохи, как будто каждое слово он выкладывал изнутри, прямо на пол между ними, рядом с опавшими цветами.       — Ты думаешь, я не знал, что это предательство? Знал. Ты думаешь, мне не хотелось закричать, всё рассказать, уцепиться за тебя? Хотелось. Но я видел, как ты живёшь. Видел, как ты смеёшься. Как надеешься.       Ладони Азирафеля продолжали собирать цветы, как будто он мог склеить из них утраченное, воскресить, исцелить.       — Я хотел подарить тебе ту жизнь, которую ты когда-то подарил мне…       И в этой тишине, натянутой, как струна, хрупкой, как лепестки в ладонях Азирафеля, Кроули сделал шаг вперёд и опустился на колени.       Азирафель всё ещё держал цветы в ладонях, сжав нежно, почти моляще. И не успел он поднять глаза, как тонкие, нервные, тёплые пальцы Кроули уже коснулись его лица — бережно, растерянно, будто он не верил, что имеет на это право. Большие ладони обхватили его щёки, кончики пальцев провели вдоль скул, как будто запоминали — или вспоминали.       Кроули прижался лбом к его щеке — горячим, солёным, дрожащим от всех тех слов, которые он не знал, как сказать. Провёл виском по его виску, как будто в этом касании можно было передать то, что не выдерживали губы.       И они так молчали несколько секунд.       — Азирафель, — прошептал демон, — мы были обречены с того самого момента, как я взял тебя на руки…       — Что… — прошептал он. — Почему ты так говоришь?       — Потому что я хочу… — проговорил он медленно, почти без звука, — чтобы ты пообещал мне… больше никогда меня не спасать.       Кроули дрожал. Каждый нерв, каждая черта его лица кричала — беззвучно, отчаянно — о том, как близко он снова оказался к краю. И если Азирафель сделает ещё один шаг в ту же сторону, то его там больше не будет.       Азирафель замер.       Слова Кроули эхом зазвенели внутри, но не отпустили. Они остались — не в ушах, не на коже, а где-то глубже. В том месте, где всегда жила его вера в них, в «мы», в то, что, несмотря на все войны и молчания, они всё равно вместе.       Он прижал цветы к груди, будто это могло удержать дыхание, сердце, самого Кроули. А потом — вдруг — осознал.       В этом доме ни одной лишней детали. Ни одного случайного цвета. Всё — до последней чашки, до крючка в прихожей, до пледа на подлокотнике — было выстроено вокруг самого Азирафеля.       Он поднял глаза — медленно, с каким-то новым, раздирающим вниманием, — и вспомнил: Кроули сказал, что это его дом.       Не их.       Его.       — Значит… «нас» больше нет?       Это прозвучало так, как звучит последний стук сердца перед остановкой.       Кроули опустил взгляд. Лицо его дрогнуло. Он знал, что сказать. Он готовился. Но не сказал. Потому что знал: то, что скажет сейчас, будет последней правдой между ними.       — Мы… — он заговорил глухо, с трудом, — мы были обречены, ангел. С самого начала.       Азирафель выдохнул — коротко, резко, будто в нём что-то вырвалось и не вернётся больше никогда.       — С того самого момента, как я впервые взял тебя на руки, — продолжил Кроули, — крошечного, светящегося, и понял, что ты — не просто ребёнок, не просто миссия, не просто ошибка или пророчество. Ты был… ты стал моим. И именно тогда всё пошло к чёрту.       Пальцы Азирафеля дрогнули, будто жили сами по себе — несмело, будто боялись быть отвергнутыми. Он хотел поднять руку — просто прикоснуться, просто убедиться, что Кроули всё ещё здесь, что он настоящий, что его можно остановить, вернуть, удержать…       Но он не смог.       — Мы были обречены, Азирафель. Мы всё потеряли не потому, что не старались не потерять друг друга. А потому что с самого начала играли с мечтой, которая не могла выжить в этом мире.       Пальцы Кроули скользнули по предплечью Азирафеля — мягко, с болезненной нежностью. Кожей Азирафель почувствовал, как в этом прикосновении дрожит неуверенность, горечь, любовь, которая всегда была больше самого Кроули.       — Это не потому, что тебя больше нет во «вместе». А потому что вместе — нам никогда не дали шанса. Не тогда. Не теперь.       Голос Азирафеля, когда он прозвучал, был еле слышен — тихий, как шелест опавших лепестков на полу:       — Почему… Энтони? Все же хорошо, я вернулся, мы сможем быть вместе.       — Нет, больше не сможем.       — Ты… ты хочешь меня бросить?       И Кроули, выдохнув, как будто за эти секунды прожил ещё одну жизнь, заговорил.       — Азирафель… Я стал Принцем Ада. Именно так, как и предрёк твой отец. Это произошло после твоей смерти, когда твоя кровь пролилась в нужное время, в нужном месте — Врата распахнулись. Пророчество исполнилось. Демоны вырвались. Ад вышел на Землю.       — Но ведь, Велигор сказал мне, что они не будут…       — Он обманул тебя, а если точнее — умолчал о деталях вашего контракта, как это делают все демоны, Азирафель, — проговорил Кроули тихо, почти бесцветно, но за этим спокойствием чувствовалось напряжение, будто каждое слово он вытягивал из себя с болью. — Мы с Уилсоном… с архангелом Михаилом… искали способ всё остановить. Но суть оказалась пугающе простой. Всё было построено на балансе. Ад был открыт актом жертвы. Ты, рождённый от Принца Ада, добровольно принёс себя в жертву. И единственный способ запечатать их обратно — это совершить зеркальный акт. Повторить ритуал, но в обратной последовательности. И при этом он должен быть добровольным — с обеих сторон.       Он сделал паузу. В этот момент камин будто стал тише, воздух — гуще, и каждый звук отдавался внутри, как колокольный звон.       — Я, боюсь, не понимаю, что ты хочешь мне сказать, — прошептал Азирафель, и в голосе его звучала не неуверенность, а та самая мольба, с которой человек просит, чтобы правда не оказалась правдой.       — Ты должен убить Принца Ада, — резко вырвал Кроули, но он тут же выдохнул, оседая чуть ниже, будто сам не вынес этой прямоты. — Ты открыл Ад — и только ты можешь его закрыть, убив его принца — меня.       Азирафель замер.       — Нет, — выдохнул он. — Нет… ты… ты не можешь этого просить.       — Я не прошу, — ответил Кроули тихо. Почти ласково. — Я… говорю, что иначе никак.       — Это безумиe, — голос Азирафеля срывался, становился тоньше. — Мы найдём другой способ. Мы всегда… мы всегда находили. Мы…       Он резко оборвался, потому что не мог продолжать. Потому что «мы» уже не звучало, как раньше. Уже не значило «вместе».       — Азирафель, именно на этих условиях Уилсон согласился тебя вернуть.       Азирафель вздрогнул. Он смотрел на Кроули, не дыша.              — Что?..       Кроули кивнул.       — Небо… не возвращает мёртвых просто так, — выдохнул он. — Ты вернулся, чтобы запечатать Ад.       «Джей снял рубашку с Азирафеля, оставив его тело обнажённым, покрытым следами крови и боли. Он посмотрел на неё — алую, тяжёлую, словно пропитанную самим грехом. На мгновение он задержал взгляд, а затем спокойно надел её на себя.       Азирафель смотрел на это, заворожённый. Он видел, как Джей застёгивает пуговицы, как рубашка, ещё мгновение назад казавшаяся непосильной ношей, теперь становилась частью другого человека.       Она сидела на Джее свободно, как будто всегда принадлежала ему.       — Видишь? Ничего страшного, — сказал Джей с лёгкой усмешкой, глядя на Азирафеля. Его голос был тёплым, почти утешающим. — Теперь всё в порядке.       Азирафель хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он чувствовал, как слёзы подступают к глазам. Этот жест, столь простой, но такой значимый, будто забрал с него всю тяжесть, всю вину, что давила на его душу.       Джей повернулся к толпе демонов, ставая спиной к Азирафелю. Их уродливые лица, искажённые ненавистью и безумием, вытянулись в немом ожидании.       — Берите! — выкрикнул он, его голос звенел от силы. — Но вы получите только то, что я дам вам.       Он резко провёл осколком по своей шее.       Кровь брызнула алой струёй, капли полетели на его рубашку, словно впечатывая в неё новую, последнюю печать.»       Азирафель встал, будто его поднимала не воля, а отчаяние — резкое, рвущее, как натянутый нерв. Его руки дрожали. Цветы, которые он всё это время сжимал у груди, выпали — с шорохом, как последние слова, как рассыпавшееся обещание.       Они упали между ним и Кроули, возле его коленей — белые лепестки раскинулись на полу перед ним.       — Я не могу… я не… ты не можешь… просить…       Азирафель сделал шаг назад. Потом второй.       Но не успел.       Кроули резко потянулся вперёд и обхватил его за ноги — крепко, отчаянно, всем телом, будто пытался удержать саму жизнь. Его лицо прижалось к бедру Азирафеля, дыхание сбилось, а руки дрожали.       — Не уходи…       Азирафель дрожал. Он не смотрел вниз, не мог — только всматривался в стену.       — Это не то, ради чего я умер! Не ради того, чтобы… чтобы убить тебя… чтобы снова…       Он выдохнул, прикрыв рот ладонью. Губы его тряслись. Плечи — тоже. Но Кроули не ослабил хватки. Он не умолял больше. Только тихо заговорил, с той тишиной, что бывает, когда горе становится вечным.       — Я знаю, ангел, — прошептал он, будто простуженный горем, — знаю… Прости, что сорвался. Прости, что снова был резким, злым, слабым…       Он вдохнул, выдохнул — долго, тяжело.       — Спасибо… что хоть немного был со мной. Хоть чуть-чуть. Хоть в этой жизни. Хоть в этой боли.       Тело Азирафеля согнулось от рыдания, которое невозможно было сдержать. Слёзы стекали по щекам, прятались в пальцах, а голос, когда он вырвался, был сорванным — болезненным, как звук разбивающегося сердца.       — Не вздумай мне говорить подобное… — прошептал он, с трудом, захлёбываясь воздухом. — Я… я ни на что не соглашался…       — Но ты согласишься, ангел, — сказал Кроули. — Потому что иначе не сможешь. Не сможешь смотреть, как горит мир. Не сможешь жить, зная, что всё осталось — только потому, что ты пожалел меня.       Он приподнял голову, прижался щекой к бедру Азирафеля.       — Ты не умеешь жить, когда кто-то страдает. Ты не умеешь не спасать. Даже если это будет в последний раз. Даже если — против самого себя.       Кроули выдохнул. Тихо. Почти с облегчением.       — И я… люблю тебя за это. Даже если именно это — меня и убьёт.       Азирафель не выдержал. Колени подогнулись сами, будто под тяжестью не слов — реальности, той, что окончательно встала между ними, без права на забвение. Он опустился медленно, почти беззвучно, и одно из его коленей с хрустом прижало белый стебель цветка. Он обхватил демона за плечи и прижался лицом к его шее.       — Умирать… так страшно, Энтони.       — И именно поэтому… я доверяю тебе.       Азирафель зарывался в его плечо, и слёзы текли — горячие, пронзительные, как отпечатки обещаний, которые им не дали исполнить.       — А как? Я не понимаю. А что… — прошептал он наконец, едва слышно, будто боялся, что слова станут началом конца, — что будет потом?       Кроули молчал, и в этой тишине было что-то страшно живое. Он прижал Азирафеля к себе крепче, пальцы скользнули вверх и зарылись в его кудри.       — Потом, — выдохнул Кроули, всё еще держась за него, — у тебя будет жизнь.       Он говорил тихо, почти шёпотом, как будто рассказывал сказку — но не ту, в которую верят дети, а ту, что может вытащить взрослого из-под обломков.       — Ты проснёшься однажды в этом доме у моря, как ты и мечтал. Где шум волн, ветра, птиц будет звучать громче, чем голоса бесов в твоей голове. Ты откроешь книгу и не будешь бояться, что не успеешь её дочитать. Потому что впереди — будет завтра. И ещё один. И ещё.       Азирафель взвыл.       — Не будет войн, где ты теряешь друзей. Не будет больше детских ночей, когда ты лежал под одеялом и дрожал от криков. Не будет больше вонючих приютов, сломанных книжек, ужаса перед возвращением домой. Не будет больше боли — даже в мыслях. Не будет криков. Не будет запертой двери. Потому что теперь ты — не тот мальчик из комнаты с решётками на окнах.       Он сжал Азирафеля крепче, как будто хотел удержать его от самой мысли, что всё это может вернуться.       — Будет магазин, ангел. Не книжная полка в доме Харриса. Настоящий. С пыльными томами, с надписями на латинском, с переплетами, от которых у тебя будут трястись пальцы. И ты будешь ставить книги на места, говорить с людьми, перечитывать Эмерсона, шептать любимые строки — вслух, не боясь, что твои книжки растопчут.       Азирафель всхлипывал, как ребёнок, дрожа в его руках.       — И если когда-нибудь… если вдруг… — его голос задрожал, но он продолжил, — если однажды… рядом с тобой появится кто-то другой…       Азирафель чуть дёрнулся, но Кроули не дал ему уйти, наоборот, крепче прижал, уткнувшись носом в его волосы.       — Если кто-то будет гладить твои кудри утром… замирать на секунду, прежде чем поцеловать. Если он будет вести тебя на свидание — не в первый раз в жизни, не боясь, что всё пойдёт не так. Если он будет держать тебя за руку в магазине, закрывать ставни, когда начнётся ветер… — Кроули сглотнул, и голос его стал шершавым, будто шёл по стеклу. — Если он будет слушать твои монологи про Мильтона и не смеяться… а наоборот, просить ещё, — он выдохнул, медленно, с болью, как будто сдавал последнюю крепость, — я не хочу, чтобы ты чувствовал за это вину.       Он замер, дыхание сбилось.       — И если когда-нибудь ты посмотришь на чью-то руку, протянутую тебе, и не отпрянешь — значит, всё было не зря. Значит, я всё сделал правильно. Значит, я спас не только мир, а главное — тебя.       Азирафель сжал его крепче. Без слов. Без клятв. Только с болью в груди, которая стучала: нет, нет, нет. Но пальцы дрожали не от страха — от любви, такой, что рвёт. Такой, что остаётся. Даже после.       — Потому что если уж я не смог… пусть кто-то другой… пусть хоть кто-то сделает это за меня. Кто, чёрт подери, сможет. Пусть ты узнаешь, как это — быть любимым… правильно.       Проблема была в том, что Азирафель не любил мужчин. Он не любил женщин. Он не умел любить — пока не узнал его.       И потому, когда Кроули когда-то, почти шепотом, почти не глядя, сказал: «Если однажды появится кто-то другой…» — Азирафель не ответил, потому что он просто перестал дышать.       Он закрыл глаза и прислонился лбом к виску Кроули, чувствуя, как демон судорожно дышит, как плечи его вздрагивают. А потом — услышал.       Он заплакал.       Кроули, демон, принц Ада, мятежник Преисподней, повелитель змеиного хладнокровия, тихо плакал у него на плече.       — Почему ты думаешь… — выдох, почти всхлип, — почему ты думаешь, что любил меня неправильно?       Демон только прижимал его к себе крепче, зарываясь лицом в волосы, как будто хотел исчезнуть в них, стать дыханием, запахом на шее, отпечатком пальцев, чтобы остаться с ним навсегда, хотя бы так.       — Милый мой, если… — Азирафель всхлипнул и сильнее зажмурил глаза, — если это была «неправильная» любовь… тогда, пожалуйста, никогда не люби меня «правильно».       Кроули бережно опустил его на ковёр, а белые розы остались лежать у их ног. Пламя в камине отражалось в коже, в глазах, в дрожащих тенях, будто само время на миг затаило дыхание.       И Азирафель позволил. Позволил обжечься этим телом, этим дыханием над губами, этой невозможной нежностью, от которой становилось невыносимо. Потому что ничего — никогда — не было сильнее, чем быть любимым вот так. Без света. Без будущего. Но с ним.       — Ты не понимаешь, ангел, — прошептал Кроули надломленным голосом, пропуская белые, невесомые кудри Азирафеля сквозь пальцы. — Я дал твоей матери слово… что каждое мгновение жизни её ребёнка будет наполнено болью, страхом и одиночеством.       Азирафель вздрогнул, и Кроули почувствовал, как сердце его забилось чаще — сильно, беспорядочно, словно птица, пойманная в капкан. Он ощущал это сердцебиение собственным телом, собственным дыханием, грудью, которой прижимался к нему, и каждым ударом оно причиняло ему невыносимую боль.       — Моё присутствие в твоей жизни с самого твоего рождения было проклятием, — демон говорил так, будто он сдерживал в себе боль и вину, — моим проклятием тебе.       — Энтони… — тихо сказал Азирафель, — Ты не был причиной всего зла, что происходило… со мной. Я давно понял, дорогой, что мир не всегда бывает добрым, справедливым или хотя бы терпимым. И уж точно не ты сделал его таким.       — Азирафель, ты вообще слышал, что я тебе только что сказал? Ты… из-за меня тебя выгнали из приюта, потому что они считали тебя связанным с демоном. Из-за меня дети обходили тебя стороной, считая странным и опасным. Из-за меня Харрис… — голос его стал глухим, почти невнятным, — я довёл тебя до того, что случилось после. Всё плохое, что было в твоей жизни, случилось только потому, что рядом всегда был я.       Азирафель снова приблизился к нему, ладонями мягко обхватывая его лицо, заставляя посмотреть ему в глаза.       — А ты когда-нибудь думал… что бы со мной стало, если бы тебя не было рядом? Кто бы держал мою руку, когда у меня никого не было? Кто бы говорил со мной, когда остальные отворачивались? Кто бы спасал меня, когда я был совершенно один, когда мне некуда было идти?       Нижняя губа Кроули дрогнула, и он резко отвёл взгляд в сторону, желваки его напряглись, и дыхание сорвалось коротким, судорожным вдохом.       Пальцы Азиарфеля коснулись холодной оправы тёмных очков, задержались на мгновение, словно прося разрешения, и затем бережно, мягко стянули их вниз.       Кроули замер, не успел отстраниться, не смог спрятаться — глаза его, влажные, покрасневшие, полные боли, теперь смотрели прямо на Азирафеля.       — О, мой дорогой… — шепнул Азирафель, чувствуя, как сердце его сжимается, как горло сводит судорогой.       Кроули вздрогнул, пытаясь спрятать свой разбитый взгляд, опустил глаза и почти отчаянно, с бессознательной нежностью прижался щекой к тёплой ладони Азирафеля, прикрывая веки.       — Не смотри на меня так, — прошептал он хрипло, надломленно, — не надо…       Азирафель осторожно провёл большим пальцем по его щеке, стирая влажный след.       Их взгляды встретились, сцепились, растворяясь друг в друге, и вся боль, что была у них обоих, перемешалась, стала общей, единой, невыносимой.       — Ты просишь меня о невозможном, — тихо произнёс Азирафель, едва слышно, будто боялся, что каждое слово ранит ещё сильнее. — Я не могу убить тебя, Энтони. Не могу… Я не сделаю этого.       Кроули слегка улыбнулся, вымученно и горько, качнув головой.       — Я бы удивился, если бы ты сказал иначе, ангел. Но это не меняет реальности.       — Как… как ты можешь быть таким спокойным, говоря об этом? Как ты можешь спокойно просить меня о таком?       — А что мне остаётся? — Кроули вздохнул, горько, вымученно. — Кричать? Умолять тебя не делать этого, зная, что из-за моей слабости погибнут миллионы людей, которых ты бы никогда не бросил? Азирафель… — его голос снова задрожал, он сжал пальцы Азирафеля на своей щеке сильнее, почти до боли, — я бы сгорел сам, лишь бы не просить тебя об этом. Но нет других рук, кроме твоих.       — Я… не смогу.       — Сможешь! — Кроули был жестоким в своей убеждённости. — И, если это хоть немного облегчит твою боль, знай, что я сам выбираю эту смерть.       Азирафель снова задохнулся, рвано вдохнув воздух, его плечи вздрогнули, но он не отвернулся.       — И ты думаешь, что это облегчение? Думаешь, мне легче от мысли, что ты сам решился на это.       Кроули молчал секунду, две, затем тихо сказал:       — Я не жду, что тебе будет легче. Я знаю, что не будет. Я лишь хочу, чтобы ты понял: не было другого пути. И никогда не будет.       Азирафель медленно склонился вперёд, его ладонь нежно скользнула вверх, зарываясь в рыжие волосы, и он осторожно коснулся губами губ Кроули. Поцелуй был осторожным, дрожащим, почти невесомым.       Кроули тихо застонал, словно от боли, словно прикосновение губ Азирафеля было одновременно и спасением, и приговором. Его руки медленно скользнули по плечам Азирафеля вверх, бережно обхватывая его лицо, прижимая ближе, глубже, как будто это могло изменить всё, что будет дальше.       Азирафель отстранился лишь на мгновение, тихо прошептал прямо в губы Кроули: — Прости… прости, что я так и не смог тебя спасти… прости меня…       Кроули только покачал головой, поглаживая большими пальцами влажные щеки Азирафеля, стирая следы слёз с нежностью, на которую он считал себя неспособным.       — Демона нельзя спасти, ангел.       Азирафель застонал тихо, сдавленно, и резко потянул его к себе, соединяя их губы снова, уже без осторожности, без сдержанности — страстно, отчаянно, болезненно глубоко, словно поцелуем можно было выжечь всю боль, уничтожить саму смерть, отнять у неё право на это расставание.       Кроули навис над Азирафелем, удерживая себя на руках, глядя вниз с выражением такой болезненной нежности и отчаянного голода, что Азирафель почувствовал, как сердце остановилось на мгновение, а затем сорвалось в безумном, разрывающем ритме.       — Ты не представляешь, как же я скучал по тебе, — прошептал Кроули, наклоняясь ниже, обжигая его кожу горячим дыханием.       Он прижался губами к его виску, едва касаясь, будто боялся причинить боль даже поцелуем. Затем — к щеке, к линии челюсти, медленно, с такой нежностью, что Азирафель задрожал, откинув голову, открываясь ему. Кроули целовал медленно, выжидающе, со сдержанной страстью, в которой жила вся его тоска, вся ярость последних дней, вся безысходность.       Его ладони скользнули по плечам Азирафеля, пальцы дрожали — не от желания, а от боли, от невозможности насладиться этим моментом дольше, чем он им позволен. Он гладил ключицы, грудь, касаясь так бережно, будто боялся, что каждое следующее движение разрушит хрупкую иллюзию того, что Азирафель сейчас принадлежит ему. Только ему. Только здесь и только сейчас.       Но в груди разрывалась невыносимая боль, которая кричала: «Однажды он проснётся не с тобой». Кто-то другой увидит его сонным, растрёпанным, уязвимым. Кто-то чужой коснётся кончиками пальцев этих белых кудрей, проведёт рукой по его плечу, целуя в висок, и будет знать, как вздрагивают его ресницы во сне. Кто-то другой будет шептать ему добрые слова и знать, как пахнет его кожа по утрам, когда мир только начинает дышать, а Азирафель кажется беззащитным, таким живым, таким невозможным.       Его губы нашли губы Азирафеля снова — уже не нежно, а болезненно, невыносимо отчаянно, почти с мольбой. Он вкладывал в него всё, что не умел говорить, всё, что горело в груди и не давало дышать. Губами он шептал: «Останься со мной. Не оставляй. Позволь мне быть твоим хотя бы сейчас, хотя бы ненадолго. Я не смогу… не смогу отпустить тебя».       Он хотел, чтобы Азирафель был счастлив — даже если для этого нужно было отдать собственное сердце, даже если для этого нужно было сгореть изнутри.       — Скажи мне, если я сделаю что-то не так, — прошептал Кроули.       — Прошу, не останавливайся…       Кроули медленно расстёгивает рубашку Азирафеля, пуговица за пуговицей, а тот дрожит, но не от холода — от того, как смотрит на него демон.       Он касается соска губами — сначала просто касание, почти невесомое, а потом язык, тёплый, влажный, нежный. Азирафель всхлипывает, выгибаясь, ногти впиваются в плечи Кроули, дыхание рвётся из груди. Его губы жадно и нежно покрывают грудь Азирафеля поцелуями — от сосков до солнечного сплетения, до живота, и обратно, вверх, к губам.       Азирафель задрожал, чуть откинув голову, позволяя Кроули нежно целовать чувствительную кожу под ухом. Демон осторожно провёл ладонью вниз, расстёгивая пуговицу на его брюках. Он медленно стянул ткань вниз, обнажая тело возлюбленного, и сердце его забилось так отчаянно и мучительно, будто пыталось вырваться наружу.       Глаза Азирафеля заблестели от новых слёз, когда Кроули бережно развёл его ноги и опустился рядом, покрывая внутреннюю сторону бедра нежными поцелуями, которые словно говорили: «Ты мой, ангел, только мой, никто больше не коснётся тебя так». Кроули хотел обладать им целиком — каждой клеточкой, каждым вздохом, каждым стоном, слетающим с его губ.       Кроули провёл губами чуть ниже, задержавшись у сгиба бедра, вдохнув аромат его кожи, почти застонал от того, насколько это было реальным, настоящим, как сон, которого он не смел бы просить. Его язык, тёплый и влажный, скользнул по чувствительной коже, а руки бережно сжимали бёдра.       Демон ласкал его глубоко, настойчиво, медленно и нежно одновременно, с чувственностью, что казалась почти невыносимой. Каждый его плавный, жаркий, ласковый жест был признанием, нежной молитвой, обещанием бесконечного обожания и любви.       Азирафель дрожал под ним, дыхание его становилось всё прерывистее, тело вздрагивало от наслаждения и сладкого мучения. Он тянулся к Кроули, прижимая его голову к себе, словно боялся, что тот может остановиться, исчезнуть, оставить его на краю этого безумного наслаждения.       Кроули навис над ним, дрожа, будто весь его адский, вечный, безмерно уставший от боли мир сосредоточился в этой единственной точке — в лице Азирафеля, таком близком, таком родном и невозможном.       Глаза демона горели нежностью, такой слепящей, что её невозможно было вынести, и слёзы, сверкавшие на щеках, были не просто каплями — это была кровь памяти, соль веков, расплавленная душа, просачивающаяся сквозь маску бессмертия.       Этот взгляд был воплем, был молитвой, был признанием в самой изломанной, истерзанной форме: «я люблю тебя, даже если меня больше не станет; я люблю тебя, даже если ты меня предал; я люблю тебя, даже если тебя завтра не будет». Мир вокруг них рушился, но они держались глазами — и это было прочнее любых клятв.       И когда он вошёл в Азирафеля, то в каждом движении Кроули было что-то безумно нежное и отчаянно безысходное, будто он просил прощения за всё, что не мог сказать, за всё, что было отнято у них временем, войнами, ложью. Азирафель, раскрывшись ему навстречу, будто молился, будто отдавал душу не Богу, а именно ему — демону, которого любил больше света, больше себя, больше жизни.       И в каждом толчке, в каждом вскрике, в каждом выдохе звучало: «Останься», — и оба знали, что никто не останется.       Кроули, словно ослеплённый этим моментом, переплёл пальцы с Азирафелем, и ладонь его дрожала, будто он держал в ней не руку, а саму жизнь, хрупкую, ускользающую, ту, которую он так и не сумел спасти.       Они умирали. По-настоящему. Чтобы воскреснуть — друг в друге. Хотя бы на мгновение. Хотя бы перед концом. Хоть перед тем, как один из них останется — навсегда.       Их тела двигались как волны — с нарастающей яростью, с молитвенной настойчивостью, будто они искали не оргазм, а искупление. Каждое движение говорило: «Прости меня». Каждый стон — «Я здесь». Каждое дрожание губ, каждый поцелуй, оставленный на влажной коже, был криком: «Пусть хоть сейчас ты будешь моим. Полностью. Без остатка. Навсегда. Даже если только на эту ночь».       Свет огня в камине играл по изгибам их тел, вырисовывая хрупкость лопаток, дрожание бедер, тени между телами, где не было ничего, кроме дыхания, жара и света, отражённого в слезах.       И вдруг, неожиданно, реальность вокруг них словно изменилась — Азирафель почувствовал себя внутри Кроули, а Кроули ощутил Азирафеля внутри себя, и оба громко застонали, закатив глаза от невероятного, почти невыносимого наслаждения. Это было похоже на то, как раньше Кроули вселялся в тело Азирафеля, или Азирафель проникал в сознание Кроули в дни, проведённые им в адской темнице.       И в этом слиянии не было только страсти — была абсолютная, тотальная, душеразрывающая принадлежность. Кроули чувствовал мысли Азирафеля — рваные, искажённые болью и страхом, но ясные, как свет звёзд. Азирафель ощущал Кроули — всю его бесконечную, нечеловеческую усталость, его ярость, его любовь, что разрывала сердце изнутри.       От этой вспышки невероятного чувства, боли и удовольствия, от осознания полной и абсолютной близости с Азирафелем Кроули не смог сдержаться — крылья раскрылись за его спиной.       Перья трепетали едва заметно, будто дрожали от той же отчаянной нежности, что наполняла каждый вдох и каждое движение демона. Азирафель смотрел на них зачарованно и с бесконечной любовью, сердцем ощущая, как этот символ вечного изгнания, вечного падения стал для него символом спасения, принадлежности и дома.       И ради этого взгляда, ради этой секунды, демон был готов умереть тысячу раз. И воскрешать, чтобы умереть снова. Потому что ничто больше не имело значения. Потому что в этом мгновении было всё.       И в следующем — ничего.       Оргазм обрушился на них, как последняя вспышка света перед вечной тьмой, как смертельный удар, за которым больше ничего не будет.       И почти сразу — тишина. Холодная, страшная, безжалостная. Пустота, звенящая внутри, как надгробный колокол по ещё живому сердцу.       Слёзы были солью на ранах, были криком, были мольбой. Они текли по их лицам, по их телам, сливаясь, и каждый их след будто выжигал кожу. Они были болью, вывернутой наружу. Последним поцелуем. Последней истиной. Последним «я люблю тебя».       Они держали друг друга, как умирающие. Так, как держатся за руки в огне. Так, как прижимают к груди тело, которое уже не дышит. Их пальцы сжимали кожу до синяков, их сердца стучали вразнобой, как будто боролись за право не быть раздавленными.       И они знали. О, Господи, они знали.       Эта ночь — последняя. Этот мир — больше не для них. И когда придёт утро, их уже не будет. Ни в этой комнате. Ни в этой жизни. Ни в вечности.       Азирафель, весь в слезах, в поту, в боли, обвил Кроули ногами и руками, не отпускал, как будто мог впитать его в себя, сохранить и укрыть. Его руки дрожали, царапали, вжимались в спину и крылья.       А Кроули спрятал лицо в изгибе его шеи, как в молитве. Там, где бился пульс — такой хрупкий, такой реальный, такой обречённый. Он вдыхал запах Азирафеля, глотал слёзы, дрожал, и каждое его дрожание было как прощание. Потому что он чувствовал: времени больше нет.       Всё уже происходит.       Всё уже заканчивается.       Ночь мягко стелилась по спальне, тонким серебристым покрывалом касаясь широких белых и спутанных простыней. Свет ночника разливался тёплым янтарём по комнате, отбрасывая причудливые тени на стены и потолок.       Кроули сидел на самом краю широкой кровати, устало свесив ноги вниз, его стройная голая спина изгибалась изящной дугой. За его плечами расправились чёрные, бархатистые крылья, слегка подрагивающие от оставшихся на коже прикосновений Азирафеля. Совсем недавно его пальцы мягко гладили перья, ласкали и перебирали их так трепетно, с таким восхищением и принятием, что сердце Кроули сжималось и переполнялось любовью до боли, до головокружения.       Азирафель, стоя на коленях на кровати позади него, бережно надевал на шею Кроули маленький серебряный крестик.       — Уилсон сказал, что я должен передать это тебе, — тихо произнёс Азирафель, дыхание его щекотало затылок Кроули, заставляя демона слегка вздрогнуть.       — Мне не нужны подачки от Бога, — Кроули с глубоким вздохом закатил глаза и чуть заметно усмехнулся, искривив уголки губ в саркастической улыбке. — Он как… старый дирижёр, который давно не слышит оркестра, но всё ещё машет палочкой, будто это что-то меняет.       — Может быть, — прошептал Азирафель, мягко, зарываясь носом в рыжие волосы, — но даже слепой дирижёр может вдохновить оркестр, если музыканты его любят. Или… просто верят в музыку.       Азирафель мягко провёл ладонями по плечам Кроули, осторожно касаясь крыльев, и демон чуть наклонил голову назад, позволяя Азирафелю прижаться губами к его затылку.       — Ну, по крайней мере, у тебя есть сувениры из Рая, — хмыкнул демон, перебивая цветные карандаши в коробке. — Набор высшей небесной канцелярии. Лучшие в своём классе. Настоящие, знаете ли, божественные инструменты. Каждому мученику по пачке, прямо в лоб.       — Дорогой, они важны для меня и они… от родителей.       — Прости, — хрипло сказал Кроули, и усмешка исчезла, сгорела, как перо в огне. — Я… я, конечно, шучу, потому что иначе…       — Я знаю, — перебил его Азирафель.       — Ты… — Кроули неуверенно заговорил, и Азирафель вдруг ощутил, как в груди демона сжимается что-то хрупкое. — Ты сожалеешь? Что покинул Рай… ради этого? — он повёл рукой, неопределённо охватывая собой всю комнату: полумрак, скомканные простыни, шелест крыльев и дрожь в пальцах, которые так отчаянно держались за настоящее. — У тебя же там, наверху… всё, наверное, было идеально. Бесконечные сады, арфы…       Азирафель молча придвинулся ближе, его колени медленно разошлись по обе стороны от Кроули, заключая его в мягкое, неосторожно интимное кольцо.       — Рай… перестаёт быть Раем, когда знаешь, что в нём ты один счастлив.       Кроули тихо усмехнулся, почти болезненно, склоняя голову.       — Ты всегда заслуживал большего, чем это все.       Азирафель не ответил сразу. Он медленно наклонился вперёд, уткнулся губами в шею Кроули — в ямочку под ухом.       Как он мог быть достоин большего, если каждое его прикосновение — это прощание.       — Прости меня, — прошептал он. — Прости, что это я. Что это буду я.       — Тсс… — Кроули накрыл его руку своей. — Я бы всё равно выбрал это все, ангел. Даже зная, чем это кончится.       — Спасибо, — прошептал Азирафель, уткнувшись лбом в шею демона, голос дрогнул, едва не сломался, но он всё же продолжил, — за всё, что ты для меня делал.       На миг Кроули не двигался. Казалось, даже не дышал. А потом, с таким порывом, с такой острой нежностью, будто сломался сам в себе, он резко развернулся, обернулся к Азирафелю и заключил его в объятия, так крепко, что тот тихо всхлипнул от неожиданности и близости. Их тела столкнулись, голые, тёплые, дрожащие, и в следующее мгновение они уже оба лежали на кровати, вплетённые друг в друга.       — Да ты ж разрываешь мне сердце, — выдохнул Кроули прямо ему в волосы, перехватывая бедро, что обвилось вокруг него. — Всё хорошо, ангел. Всё хорошо.       Хотя оба знали, что это неправда.       И вороны вдалеке за окном разорвали тишину своим карканьем — предвестники смерти, чёрные, как крылья за спиной Кроули.       Азирафель закрыл глаза. И впервые за все двадцать четыре года хотел остаться слепым.       Чтобы не видеть рассвет.       Чтобы не видеть кровь.       Чтобы не видеть, как ломается любовь.       Он плакал. Беззвучно, без конца, без силы остановиться. Его слёзы катились по щекам, по шее Кроули, по их сплетённым телам. Его пальцы цеплялись за демона, вцеплялись в кожу, словно искали опору, которая могла бы удержать на краю.       Кроули гладил его — медленно, размеренно, нежно, как будто не просто касался, а исцелял. Его ладони скользили по спине, по волосам, по щеке, стирая слёзы, стирая страх, хотя он сам внутри выл. Он целовал — в висок, в линию челюсти, в дрожащие веки, в солёные губы. Он шептал слова — сотни слов, тысячи, срывающиеся с его губ как молитвы: нежные, безумные, отчаянные, наполненные тем, чего он не умел говорить впрямую.       Азирафель ломался в его руках. Его дыхание сбивалось, словно каждое слово Кроули было гвоздём, забиваемым в крышку их общего «завтра». Он судорожно прижимался к демону, будто пытался стать частью его тела, раствориться, исчезнуть в нём — чтобы не пришлось жить отдельно.       Он гладил спину, касался крыльев, прижимался щекой к ключице и слушал — просто слушал, как его любимый человек, его демон, его боль и дом шепчет ему нежности, будто не зная, что каждое слово становится прощанием.       Азирафель хотел провести эту ночь с ним до самого конца. До последнего вдоха. До последней звезды, что угаснет на небе. Не моргать. Не закрывать глаза. Не дать времени шанса вырвать его из этих рук.       Он хотел — но не смог.       Тело не выдержало. Усталая плоть, измождённая страхом, сожжённая любовью, обессиленная истиной, которую невозможно было больше нести — подвела. Мягко, почти незаметно, сдалась.       Азирафель уснул, зарывшись лицом в грудь Кроули, с остатком слёз на щеках, с пальцами, что всё ещё покоились на крыле. Словно даже во сне отказывался отпускать.       А Кроули — не мешал.       Он знал: Азирафель не хотел засыпать. Знал, что этот сон будет предательским. Что он украдёт у них последние часы. Что, быть может, проснётся уже не тот, кто заснул. Что рассвет разделит их. Но он не остановил его.       Потому что знал другое.       Если он сейчас остановит — это будет не любовь. Это будет эгоизм. Это будет страх. А любовь — это когда ты держишь даже тогда, когда теряешь. Это когда ты позволяешь заснуть тому, кто не может больше держаться.       Впервые за всю свою жизнь — длинную, изломанную, переплетённую с предсказаниями и проклятиями — Азирафелю приснилось нечто иное. Не пророчество, что давит на грудь, словно каменная плита. Не адское пламя, не кровь, не крики в огне, не лица мёртвых друзей, взывающих из памяти. А тишина.       Берег.       Безмолвный, бесконечный, как надежда, которую он слишком долго не смел иметь. Море было не бурей, не приговором, а дыханием. Ласковым, тёплым, как чужая ладонь на затылке. Песок — белым, мягким, словно мука, сквозь пальцы которой можно было чувствовать вечность. Солнце не жгло — оно обнимало. Ветер шептал что-то тихое, забытое, почти материнское, щекотал щеки, гладил волосы. Волны катились лениво, мирно, с тем самым голосом, который, казалось, Азирафель когда-то слышал в детстве, ещё до всего.       И Кроули.       Живой.       Смеющийся.       Обнажённый до талии, с растрёпанными рыжими волосами, переливающимися в закате, как пламя. Его улыбка была настолько настоящей, настолько незамутнённой, что в груди Азирафеля будто что-то надломилось. Он смотрел на него, и это было как видеть солнце впервые, если всю жизнь жил под землёй. Кроули бежал вдоль берега, босыми ногами по кромке воды, и за ним тянулись следы, но волны тут же смывали их — бережно, не спеша. Будто даже сам океан не мог вынести мысли, что он когда-нибудь уйдёт.       Кроули обернулся.       И в этих глазах не было ни тени Ада, ни боли, ни отчаянья, ни тяжести веков. Только свет. Только тепло. Только он — таким, каким он был бы, если бы не было изгнания, если бы не было войны, если бы мир был добрее.       Если бы любовь не стоила жертв.       Азирафель стоял в воде по щиколотку, и сердце его билось тихо-тихо, с замиранием между ударами.       Демон встретился взглядом с Азирафелем, и на долю секунды во всём мире не осталось ничего, кроме этой улыбки. Росчерком света в глазах, криком радости, свободной, как чайка над морем.       А потом — побежал.       Шлёпнул босой ногой по мокрому песку, брызнул водой и рванул вперёд, в сторону горизонта, туда, где небо касалось воды, туда, где мечты прятались за линией света. И смеялся. Громко, заразительно, по-настоящему — с хрипотцой и радостью, от которой сжималось горло.       Азирафель рванул за ним, почти вслепую, как будто это был единственный шанс, единственный выбор, единственное спасение. Его ноги врезались в мягкий песок, разбрызгивали тёплую воду, дыхание сбивалось в груди, но он не чувствовал усталости. Ничего не чувствовал, кроме одного — он должен догнать.       И в этот миг, в этот последний отблеск света, в этот вздох между шагами, между морем и небом, между прошлым и тем, что никогда не наступит, он знал — нет ничего святее, чем это. Бежать за ним. Пока сердце бьётся. Пока ноги несут.       Пока Кроули ещё смеётся.       Их шаги сливались в ритм. И когда Азирафель догнал — обнял его за талию, влетел в него всем телом, сбил с ног — оба покатились по мокрому песку, захлёбываясь в смехе, в воздухе, в слезах, в мире, где не было ничего, кроме друг друга.       Кроули лежал под ним, глаза сияли, губы были солью и светом.       — Ты догнал меня, — выдохнул он, и в этих словах было всё: благодарность, прощение, боль, восторг и звёзды.       Азирафель не ответил.       Он просто смотрел на него. На эти глаза, в которых отражалось всё — небо, закат, волны, их прошлое, их потери, их бесконечное «если бы».       — Я не хотел… — прошептал он, и голос его сорвался. — Я не хотел, чтобы ты был тем, кого я должен догонять.       — Зато теперь ты знаешь, что можешь.       И Азирафель заплакал. Не от боли. Не от страха. А от того, как это было прекрасно. Необъяснимо, безнадёжно, непростительно прекрасно — видеть его таким. Живым. Свободным. Счастливым. Таким, каким он всегда должен был быть. И которого он, возможно, больше никогда не увидит.       Впервые за всю свою жизнь Азирафелю снился хороший сон.       Кроули чувствовал это кожей — той самой, которой прикасался к его щеке, к волосам, к сердцу. Чувствовал по дыханию, ровному, тёплому, умиротворённому, словно всё внутри Азирафеля, вся боль, вся усталость, наконец затихла.       И всё же…       Он чувствовал, как приближается утро.       Свет, дрожащий на горизонте, уже касался дальнего края окна. Ветер сменился, стал холоднее. Мир вокруг затаился, как перед смертью — или перед рождением. Тишина, такая острая, будто могла порезать кожу. Он уже крался по простыням, по спине, по крыльям, по стеклу. Он уже заглядывал внутрь.       Кроули сжал глаза, будто от боли, и поднял руку, прикрывая лицо предплечьем, словно солнце, пробирающееся сквозь занавески, жгло сильнее, чем любое адское пламя.       Если свет входит — тень должна уйти.       А Кроули был тенью. С первого дня, с первого дыхания, с первого плача, когда держал в ладонях младенца, рождённого для Ада, но сиявшего как небо. Он был рядом, когда никто не был. Он был за спиной, под ногами, в полутоне, в углу взгляда, в тишине между словами. Он был страхом, был защитой, был той самой темнотой, которая отгоняет худшее, потому что она сама и есть худшее.       «Кроули снова посмотрел вниз, на свёрток в своих руках. Младенец спал, совершенно безмятежно, как будто совершенно не заботился о том, что его несёт демон, который буквально час назад разносил в клочья мебель от злости. Ни малейшего признака беспокойства. Ни писка. Ни намёка на осознание того, насколько катастрофична его судьба.       Кроули прищурился.       — Знаешь, что хуже всего? Мне придётся придумать тебе имя.       Он замедлил шаг, слегка нахмурился, обдумывая возможные варианты.       — О, а что если… — его губы медленно изогнулись в ухмылке. — Азирафель.»       — Азирафель… — прошептал он так тихо, как только можно было прошептать любовь.       И в этом звуке — треснуло небо.       А за окном восходило солнце.       И в первый раз за двадцать четыре года — оно не обжигало Азирафеля.       Оно просто грело.       Они стояли на склоне, нависавшем над бушующим морем, на том самом краю, где земля обрывалась резким, жестоким утёсом. Волны разбивались о камни далеко внизу, и звук их удара казался шёпотом конца, эхо разрушения, от которого не уйти.       Ветер, холодный и беспощадный, хлестал по щекам Азирафеля, спутывал его светлые волосы и сушил слёзы прежде, чем они успевали скатиться с лица.       Он стоял напротив Кроули, и расстояние между ними, не больше вытянутой руки, казалось пропастью куда глубже той, что разверзалась под ними.       В руке Азирафеля был нож, которым он уже убил себя, в ноябре, когда алые капли крови стали печатью страшного пророчества, открывшего врата Ада. Теперь же он держал его снова, и клинок блестел на солнце и был направлена на демона.       «Азирафель лежал на полу, кровь Харриса липкими пятнами растекалась вокруг него.       Его взгляд упал на осколок стекла, лежащий неподалёку. Холодный, острый, он мерцал в слабом свете, словно манил к себе. Азирафель потянулся к нему, его пальцы дрожали, но коснулись стекла, сжимая его. Металл был ледяным, и этот холод будто проникал в его ладонь, разливаясь по всему телу.       Он поднял осколок, его рука дрожала, но он уже не мог остановиться.       Казалось, весь мир сжался до этого одного движения — осколок стекла в его руке, направленный прямо на Энтони.       — Убьёшь меня теперь?»       Кроули стоял напротив, выпрямившись, замерев, словно памятник собственному бессилию. Его глаза, теперь открытые, были полны боли и принятия. Он смотрел прямо в глаза Азирафелю, словно хотел отпечатать в памяти каждую черту его лица, каждую каплю света, что была в нём.       Уилсон молчал, и его глаза, непроницаемые и холодные, были устремлены вперёд, туда, где на горизонте уже взмывали в небо тёмные фигуры — демоны, сотни демонов с распахнутыми крыльями, что вырывались на свободу. Они неслись сквозь воздух, раздирая тишину, возвещая: врата открыты, печать сорвана, война близка.       — Азирафель, — повторил Кроули, тише, почти ласково. — Пожалуйста.       Он сделал шаг ближе, и теперь лезвие ножа касалось его груди, а потом демон обнял его — резко, горячо, будто мир рушился, а только эти руки могли его удержать; прижал к себе, ткнулся носом в макушку Азирафеля, вдохнул запах его, и, дрожащими пальцами скользнув по затылку, коснувшись губами виска.       — Чёрт побери, ты сможешь это сделать, ангел, — прошептал он, тихо, почти благоговейно. Его голос дрожал, но руки были крепкими.       — Не хочу…       Кроули накрыл своей рукой ладонь Азирафеля, сжавшую рукоять ножа. Их пальцы переплелись, металл между ними был холоден, как смерть, но тепло рук — живое, настоящее — было сильнее.       — Я знаю, — прошептал демон, и его лоб коснулся лба Азирафеля. — Я тоже не хочу. Но ты ведь всегда делал невозможное. Ради всех. Ради меня.       Азирафель всхлипнул. Слёзы, уже не стыдясь, бежали по его щекам — тёплые, солёные, немые.       — Мы ведь прощаемся? — прошептал Азирафель в губы Кроули.       Кроули кивнул. Его лицо исказилось, словно что-то внутри него кричало, билось, рвалось наружу — но сдерживалось, только потому что Азирафель просил. Потому что он верил в него. Потому что знал: если сейчас закричит, тот не сможет.       — Да… — выдохнул он почти беззвучно. — Прощаемся, ангел.       Азирафель задрожал.       — Может быть… лучше бы было, если бы ты убил меня тогда, когда я только родился, — прошептал Азирафель. — Если бы ты был хоть немного похож на остальных демонов… если бы ты не был собой… возможно, тогда ты бы поступил правильно.       Азирафель всхлипнул и отвёл взгляд, но Кроули не позволил — взял его за подбородок, мягко, но решительно, и заставил смотреть на него.       — Я тысячу раз проклинал тот день, когда увидел тебя младенцем. Потому что с той секунды я больше не принадлежал себе. — усмехнулся Кроули криво, беззлобно, с нежностью, от которой у Азирафеля дрогнули губы. — Поэтому, если уж кому и суждено положить мне конец… я рад, что это будешь ты. Мой прекрасный, упрямый, сияющий до самого конца ангел.       — Я не родился таким, Энтони. Меня породил Ад. Но вырастил — ты, — прошептал Азирафель, опуская взгляд на их переплетённые пальцы. Он сделал глубокий вдох, будто каждое слово отнимало у него силу, но продолжил: — Я стал кем-то… только потому, что ты был. Только потому, что ты не ушёл. Потому что ты смотрел на меня так… будто я заслуживаю любви.       — Ты заслуживаешь всего мира, ангел, — выдохнул Кроули, срываясь на шёпот, а потом коснулся губами его виска, задержался на мгновение, будто молился. — Всего. Не меньше.       Он прижался лбом к его голове, закрыл глаза. Голос дрожал, губы чуть дрогнули, и Азирафель ощутил, как слеза, одна единственная, всё же вырвалась из глаз Кроули.       — Поэтому… — тихо, почти неслышно, — позволь мне подарить тебе этот мир.       Азирафель поднял взгляд, полный нестерпимой боли, и прижался лбом к его лбу. Их дыхание слилось — прерывистое, горячее, наполненное последними словами, что никогда не станут достаточно полными.       — Я так люблю тебя, Энтони, — выдохнул Азирафель.       Он судорожно вдохнул, но воздуха не хватило — ни на глоток, ни на звук, лишь хрип вырвался из его горла.       А потом — всё.              Рыдание пронеслось по его телу, как волна. Оно сорвало дыхание, согнуло его пополам, вырвало из груди не звук — а стон, надрывный, больной, разрывающий тишину, будто кто-то вонзал нож под рёбра снова и снова.       Он плакал, как ребёнок, потерявший дом, как человек, которого вытолкнули в зиму раздетым, с выжженным именем на сердце и запретом на возвращение.       «Он смотрел на Азирафеля сверху вниз, как кот на мышонка, который слишком наивен, чтобы понять, в чьей компании оказался.       — Энтони? — повторил Кроули, вытягивая это имя так, будто пробовал его на вкус и остался недоволен.       Азирафель посмотрел на него со своим фирменным непоколебимым спокойствием и протянул потрёпанную книжку, раскрытую на нужной странице.       — Вот, смотри. Энтони.       Кроули склонился ближе, сузив глаза. На картинке был изображён рыцарь в сверкающих доспехах, с плащом, развевающимся на ветру. В руках он держал принцессу, а на его лице было написано что-то крайне пафосное — из тех выражений, которые Кроули точно никогда не делал, даже в лучшие времена. А под ним вилась убитая змея.       — Ты можешь тоже стать хорошим, — спокойно заметил мальчик, даже не взглянув на Кроули.       — Ну конечно. У меня просто такой график — злой с восьми до пяти, а потом, после обеда, рассылаю цветы и спасаю котят с деревьев.       Азирафель засмеялся. Этот лёгкий, звонкий звук, казалось, разогнал тень, висевшую над комнатой. Он прикрыл рот ладошкой, но глаза его сияли.       Кроули снова, прикрыв глаза, скрестил руки на груди.       — У меня всё наоборот, — проговорил он, чуть тише. — Я был хорошим, а теперь нет.       — Это неважно, — уверенно заявил Азирафель. — Всё равно ты — Энтони.       Кроули фыркнул, медленно прислоняясь спиной к стене.       — Делай что хочешь, — пробормотал он, отвернувшись. — Но не думай, что я твой друг.       Азирафель снова сел на пол, обняв колени руками.       — Но друзья должны знать, как друг друга зовут.       Кроули прикрыл глаза, позволяя себе устало вздохнуть.       — Энтони… — с лёгкой усмешкой повторил он. — Дурацкое имя.»       Кроули склонился к его шее, обняв крепче, вжимаясь в него, будто пытался раствориться под кожей, стать частью плоти, частью дыхания, частью боли, которую не мог разделить, но которую чувствовал всем собой.       — Хорошее… — выдохнул Кроули, голос его сорвался, хриплый, надломленный, и он не смог сдержаться, не смог быть сильным, не смог быть демоном. Слёзы прорвались наружу, обжигали кожу, срывались вниз, падали на ворот рубашки Азирафеля. — Хорошее имя, ангел…       — Что?..       — Ты дал мне имя… дал мне меня, — прошептал он, захлёбываясь. — И с тех пор… с тех пор я старался быть хотя бы наполовину тем, кем ты меня видел. И… если ты когда-нибудь забудешь его, — слёзы скатывались по щекам Кроули, капали на кожу Азирафеля, — то значит, ты счастлив.       Азирафель замотал головой. Он пытался сказать что-то, но губы лишь беззвучно размыкались, будто в горле застрял крик.       — Не надо… — выдохнул он, еле слышно, задыхаясь в слезах. — Прошу… не говори… не говори так…       — Я люблю тебя, Азирафель, — прошептал Кроули.              Губы дрожали, дыхание срывалось. Он закрыл глаза, будто не мог вынести взгляда Азирафеля.       — Если сотрёшь из себя… всё, что было… нас, — голос стал тише, сиплым, сжавшись в ком, — если моё имя больше ничего для тебя не будет значить… значит, ты больше не помнишь боли.                    Всё тело Азирафеля тряслось, спина сгорбилась, лицо склонилось к его плечу, и он застонал — низко, жалобно, как умирающий.       И тут Кроули, внезапно, отпрянул — на долю секунды, не отталкивая, не злясь — а как будто что-то внутри него оборвалось.       Глаза его вспыхнули — не гневом, а тем отчаянием, в котором тонет даже вечность. Он смотрел на Азирафеля, как будто видел перед собой всё, за что боролся, всё, что любил, и всё, что должен сейчас потерять.       — Сделай это! — выкрикнул он, резко, громко, с надломом, который треснул в самом воздухе, как будто весь мир лопнул под натиском его боли. — Ради мира. Ради нас. Ради себя… пожалуйста…       Азирафель вздрогнул всем телом. Плечи его дрожали, будто под ними трещали кости. Он смотрел на Кроули — распластанного болью, открытого, словно рана, кричащего не из злости, а потому что по-другому уже не мог.       Он обнял его. Обнял крепко, всем телом, всей душой, будто хотел затормозить само время, удержать в ладонях сердце, которое сейчас должен был разбить. Прижался лбом к его щеке.       И Кроули сдался и уткнулся лбом в его плечо.       — Прости… — выдохнул Азирафель, и голос его сорвался, стал криком без звука. — Прости меня…       И тогда — рука его дрогнула.       Он опустил взгляд. Металл ножа тускло сверкнул между их телами. И медленно, с бесконечным усилием, приложил лезвие к нутру Кроули — не резко, не грубо, а как прикладывают крест к сердцу.       — Всё хорошо, — прошептал он, почти неслышно, и голос его был уже где-то далеко, за гранью. — Всё хорошо, мой хороший…       Азирафель задрожал, будто сердце его содрогнулось последним предсмертным толчком, и в эту самую секунду — воткнул лезвие.       Глухой, влажный звук пронёсся между ними — слишком настоящий, слишком живой. Кроули дернулся, резко, всхлипнув, будто дыхание вырвали с корнем. Губы его распахнулись в молчании, глаза расширились, и он осел, покачнувшись.       — Нет, нет, нет, нет, — захлебнулся Азирафель, подхватывая его тело.       Он опустился на колени, прямо в пыль, в землю, что уже дрожала. Земля под ними стонала, как будто мир сам не мог вынести этого — трещал, вибрировал, отзывался тысячью голосов. Издалека несло рев демонов, и Уилсон, стоявший всё это время в стороне, даже не шелохнулся. Только смотрел — строго, печально, сдержанно.       — Они исчезают.       Азирафель даже не повернул головы. Даже не дрогнул.       Он держал тело Кроули на руках, прижимал его к себе, как младенца, как всё то, что было важнее жизни. Грудь Кроули тяжело поднималась и опускалась. Из его губ текла кровь — алая, густая, живая.       Азирафель вдавил ладони в рану. На кончиках дрожащих пальцев — пульсировал эфир, светлый, почти неощутимый, но он был. Горячая кровь текла сквозь пальцы, вязкая, предательская, и вместе с ней ускользала суть — не только плоть, не только тело, но что-то большее, что-то, что горело внутри Кроули светом, которого он сам в себе не признавал.       А глаза Кроули всё ещё были открыты. Он смотрел на Азирафеля — так, будто хотел в последний раз запомнить его лицо. Он не слышал, что говорил ему Азирафель, что кричал, шептал, плакал, молил, рыдал — и в какой-то момент, как удар, взревел на Уилсона, который удивлёнными глазами смотрел на них и увидел, как свет скользнул по крестику у демона на шее.       Кроули не понимал, почему он всё ещё здесь — почему не исчез вместе с остальными, не растворился в тьме, не вернулся в бездну, из которой вышел, в Ад, что теперь был запечатан.       В этот миг ничего больше не существовало.       Ни Неба. Ни Земли. Ни Ада.       Только гул в ушах, нарастающий, обволакивающий, бесконечный.       Как крики умирающих звёзд. Как стоны всех, кого он не спас.       А Азирафель — всё ещё держал его.       Свет вокруг него дрожал, как последняя свеча в конце мира.       Его волосы развевались на ветру, словно крылья, что он так и не получил.       А губы, сбитые, иссечённые, искажённые мукой — всё шептали, всё молили…       И Кроули — не слышал.       И всё же он смотрел.       Смотрел, потому что это было последнее, что у него осталось.       Пусть оно будет его последним именем. Последней любовью. Последним Богом.