Ревность

***

Трансляция уже идет минут двадцать, и Чанбину кажется, что его лицо сейчас просто треснет от довольной улыбки. Они все полусидят-полуваляются на мягких матах, рассказывая стэй о планах на ближайшее время и делясь веселыми историями. Ноги Сынмина закинуты на него, их руки переплетены, и Чанбин еще и гладит его по голой коленке. Целых двадцать минут. Они слепились как пельмешки и не собираются отрываться друг от друга. Сынмин наклоняется к нему и шепчет что-то на ухо, и Чанбин хихикает и улыбается еще сильнее, сжимая пальцы на гладкой теплой коже. Он трогает Сынмина невозбранно, всласть, и тот даже не пытается отодвинуться. Чонин обращает на них внимание и кривится: — Фу, снимите комнату. Сынмин вновь наклоняется к его уху, касается его губами, когда что-то говорит, а Чанбина так коротит, что он даже не слышит слов. Отодвинувшийся от него, Сынмин заглядывает ему в лицо и играет бровями, явно рассчитывая получить реакцию на сказанное, но Чанбин понятия не имеет, о чем идет речь. Он просто таращится на Сынмина и выдыхает: — Милашка. — Эй! Голос Сынмина громко разносится по комнате, а последовавший за ним шлепок привлекает внимание остальных. — Что у вас там? — хмурится Феликс, с любопытством вытягивая шею. — Чанбин — пабо, — милым тоном говорит Сынмин и смеется, когда Чанбин прижимает его к себе и пытается пощекотать. Они наконец успокаиваются, когда Минхо начинает рассказывать какую-то историю и Чанбин просто тихо наслаждается своим положением. Он водит пальцами по колену Сынмина, рисуя узоры на коленной чашечке, а потом проводит по внутренней стороне бедра, разминая тонкую кожу. Он гладит его, нет, скорее лапает, в прямом эфире, и никто, в том числе сам Сынмин, ничего ему на это не говорит. Чанбин старается не думать о том, что они сейчас не одни — были бы одни, хрен бы он что получил. А так, пока это кажется игрой, он может вот так незаконно наслаждаться близостью Сынмина. Когда его рука уже залезает под нижний срез шорт Сынмина, а тот вновь придвигается к нему поближе, чтобы что-то сказать, закрывая их лица от камеры ладонью, Чанбин слышит тихое предупреждающее кряхтенье. Стафф наконец-то обращает на них внимание и, вращая глазами, машет рукой, чтобы они сели нормально. «Пельмени» — одним губами говорит помощница менеджера и грозит им кулаком. Сынмин забавно на нее таращится, открывает рот и дразнится, но все же убирает ноги с Чанбина и просто садится рядом. Чтобы через минуту устроить голову на его плече. Стафф теряет к ним всякий интерес, и они спокойно клубочатся до конца трансляции, лениво переговариваясь между собой и почти не участвуя в общей дискуссии. Им не нужен кто-то, чтобы им было хорошо. Так по крайней мере пытается убеждать себя Чанбин. У него нет другого объяснения, почему Сынмин продолжает это делать — вплетается в его жизнь, находится рядом, разделяет почти все свободное время. Но Чанбину нравится думать, что он тоже нужен Сынмину. Как коллега, как друг, как близкий человек.

***

— У тебя еще есть расписание сегодня? Они только что закончили трансляцию и теперь высыпают на улицу, чтобы разбрестись каждый по своим делам, и Чанбин цепляет Сынмина, чтобы узнать его планы. — У меня урок вокала на другом конце города. Отвезешь меня? Сынмин дерзко ухмыляется, выгибает бровь и ждет ответ. Чанбин щурится на пригревающее солнышко, прикусывает губу, а потом хватает Сынмина под локоть и тянет обратно в компанию. Они берут у стаффа ключи от дежурного автомобиля и идут на парковку. Если Сынмин и удивляется, что Чанбин, бросив все свои возможные дела, собирается катать его по городу как личный водитель, то ничего не говорит. — Хочешь, заедем пообедать? — спрашивает Чанбин, выруливая с паркинга. — Хочу, но время у меня есть только на перекусить. — Макдак? — Черт, да! — стонет Сынмин и улыбается, глядя на Чанбина. У него собираются морщинки в уголках глаз, а Чанбин пытается дышать ровно и не въехать в ближайший столб. Он подъезжает к окошку и делает заказ, даже не спрашивая Сынмина, что он хочет. Когда им отдают пакеты, Сынмин заглядывает внутрь, хватает два стакана, с молочным коктейлем и айс-американо, и, отпив одновременно с двух трубочек, довольно тянет: — Ты знаешь меня как облупленного. Чанбин и правда знает. Он выбирает тихую улочку, чтобы остановиться и спокойно покушать. В тишине спустя несколько минут Сынмин тянется к нему. — Дай попробовать, — и плотоядно открывает рот. Чанбин без лишних слов протягивает ему свой бургер, и довольный Сынмин делает радостный кусь. И спустя пару мгновений: — Поменяемся? Чанбин также молча отдает ему свою еду, забирая бургер Сынмина. Это происходит уже не в первый раз. Они всегда покупают каждый что-то свое, а потом меняются. Сынмин довольно хрустит салатным листом и улыбается, глядя перед собой. Он запрокидывает голову назад, обнажая шею, и Чанбин, не особо скрываясь, наблюдает за ним. Он хотел бы коснуться Сынмина, проследить языком влажную дорожку по его длинной шее, прихватить губами кожу там, где выступают вены. Чанбин внезапно думает, что вполне мог бы это сделать. Не сейчас, конечно, и не в любой момент времени, но также как и час назад, когда Сынмин позволял его рукам гулять по своим бедрам, так, возможно, ему однажды представится случай поцеловать шею Сынмина. Просто так. Совершенно по-дружески. — Нет, все-таки мой был вкуснее. — Да неужели? А чего тогда к моему полез? Чанбин возмущается лишь для вида, прекрасно зная, как любит Сынмин захватывать чужую территорию. — Потому что все твое — мое, — подтверждает его мысль Сынмин, вновь подхватывая свои стаканы с напитками и отпивая сразу с двух трубочек. — Хорошо, что Хенджин не видит этого, иначе в жизни бы не позволил себя отчитывать за нездоровое питание. — А что такое? Ничего крамольного тут нет. Хочешь? Сынмин тянет ему оба стакана, и Чанбин, поколебавшись пару секунд, обхватывает трубочки губами и делает большой глоток. — Угу, — кивает он, подтверждая, что вкус и правда не плох, а сам не может отвести взгляд от того, как влажно Сынмин облизывает трубочки языком, прежде чем вновь потянуть напитки. Сынмин не то чтобы брезгливый, но он довольно аккуратный, чистоплотный и внимательный, поэтому он готовит в перчатках, кружки и правда моет, а не просто споласкивает водой, следит за тем, чтобы во время общей трапезы случайно не схватить чужие приборы и так далее. Он всегда такой, за это его и любят мемберы, и поэтому часто желают в поездках жить с ним, зная его педантичность, но все эти качества и привычки отключаются рядом с Чанбином. Он доедает за ним бургер, облизывает трубочку, которой касался Чанбин, запросто может утащить у Чанбина толстовку, в которой тот уже проходил какое-то время, любит спать в его постели и довольно часто, не на камеру конечно, прикасается к волосам Чанбина. Не руками — лицом. Зарывается носом, прихватывает волосы губами, кладет щеку на макушку. Это мало вяжется с его общей чистоплотностью, но все эти вещи становятся абсолютно нормальными для Сынмина, если речь заходит о Чанбине. Другим же везет намного меньше, за любую оплошность все получают долгие нудные выговоры. Может быть, это ничего и не значит. Но Чанбину нравится думать, что он особенный. — Мне пора, — прерывает ход его мыслей Сынмин. Чанбин хочет спросить, предложить, подождать Сынмина, но язык не поворачивается, ни когда они едут к нужному месту, ни когда Сынмин изгибается и берет с заднего сидения сумку, ни когда он открывает дверь, ставит одну ногу на асфальт и, повернувшись к Чанбину, машет ему на прощание рукой. Чанбин вообще не может выдавить из себя ни слова и даже как будто не дышит. Выдохнуть ему удается, только когда Сынмин выходит и скрывается из виду. Чанбин откидывает сидение назад, закрывает лицо руками и стонет. Его так ведет рядом с Сынмином. Так нельзя, если он будет продолжать так же тупить и пялиться, то рано или поздно Сынмин прочухает, в чем причина такой привязанности. Хотя Сынмин тоже хорош — Чанбину во снах будет сниться его юркий язык, порнушно и совершенно не к месту обхаживающий клятую трубочку. И эта его тактильность, точнее абсолютная дозволенность к тактильности Чанбина. Какого черта он не отодвинулся от Чанбина на трансляции и позволил лапать себя на глазах у кучи народа без смс и регистрации? Чанбин не то чтобы рад перекладывать ответственность на другого, но иногда ему кажется, что Сынмин либо что-то знает, либо так же как с Чаном скучает, поэтому позволяет всему этому происходить. Из тревожных мыслей его вырывает стук в окно. Чанбин подпрыгивает на месте и испуганно таращится на стекло. Рядом с машиной стоит Сынмин и машет ему бумажным пакетом. — Что случилось? — Чанбин опускает стекло и смотрит на ухмыляющегося Сынмина круглыми глазами. — Это тебе, — Сынмин протягивает ему теплый и чертовски вкусно пахнущий пуннопан, — на самом деле у меня есть лишние пара минут. — Спасибо, — Чанбин молится, чтобы его дрожащую руку не было видно. — Кстати, может, подождешь меня? Сынмин буквально забивает последний гвоздь в крышку гроба Чанбина. У него сегодня и так передоз Сынмина, а тот даже не интересуется, есть ли у него какие-то свои дела. — Подожду, — тихо отвечает Чанбин, потому на самом деле у него нет выбора — глупое сердце не позволит ему сейчас взять и уехать отсюда, когда оно знает, что Сынмин хочет, чтобы Чанбин сидел и как верный пес ждал его. Сынмин довольно щурится, опять машет ему рукой и на этот раз убегает на урок по-настоящему. Он отсутствует часа три, и за это время Чанбин успевает набросать текст пары песен, поиграть в телефоне, позвонить сестре и поругаться по смс с Джисоном, который, по мнению Чанбина, делает какую-то совершенно идиотскую аранжировку к их новой песне, рискующей стать заглавкой. Он подпрыгивает, когда дверь открывается и на сидение валится тихий уставший Сынмин. Его настроение изменилось до неузнаваемости, из веселого и ухмыляющегося парня, он превратился в грустную, разбитую булочку. — Отвези меня домой, пожалуйста, — тянет Сынмин и кривится так, как будто он не вокалом занимался несколько часов, а боксом, и его там изрядно отметелили. — Ты в порядке? — Чанбин пристально смотрит на бок, за который Сынмин держится, и даже не думает трогаться с места, — мне ни о чем не следует знать? В этой сфере такое бывает, и то, что ты парень, не защищает тебя вообще ни от чего. Скорее наоборот, в жалобы девчонок верят быстрее и охотнее, а парни стараются стискивать зубы и молчать. И Чанбин не революционер и не борец за справедливость, чтобы идти и менять мир, но Сынмина он тронуть никому не даст. Сынмин смотрит на него удивленно, а потом его глаза округляются и он громко охает. — Что? Нет, конечно! Просто все эти упражнения, дыхательные практики и в целом вокал — это чертовски сложно. У меня как будто внутренности выкрутило от напряжения и все никак не отпустит. Ты что подумал, что он со мной что-то сделал? Чанбин молчит, вцепившись в руль, а потом все-таки поворачивает ключ зажигания. — Я хочу, чтобы ты знал, что я убью любого, кто посмеет тебя хоть пальцем тронуть без твоего согласия. Просто держи это в уме и сразу говори, если происходит что-то нездоровое. Чанбин не знает, почему голос переходит в рык. — Эй, — Сынмин гладит его по щеке и заправляет прядь за ухо, — ты чего так расстроился? Я же не нежный цветочек, поверь, никто из людей, работающих с нами, не думает, что я легкая жертва, потому что я таковой и не являюсь. — Я просто переживаю, — сдавленно шепчет Чанбин, чувствуя, как все еще клокочет в нем ярость. — Знаю, Бин. Все в порядке, правда. Поехали домой. Чанбин везет его в свою общагу, не спрашивая разрешения, а Сынмин, не сказав ни слова, хватает чистое полотенце, идет в душ, а потом ныряет к Чанбину в кровать. Еще не слишком поздно и можно было бы что-то посмотреть и что-то поесть, но Чанбин застревает в дверях, разглядывая Сынмина, лежащего в его постели в его вещах. Он вытащил их из корзины с грязным бельем, и на немой вопрос Чанбина Сынмин усмехается. — Придется тебе потерпеть, меня успокаивает твой запах, ты же знаешь. — Да, но… — Чанбин готов петь оды этому странному фетишу Сынмина, но решает все же уточнить, — ты же только после душа, чистый. И я же вроде в гостиную не планировал уходить, зачем тебе мои вещи, если я один хрен буду спать тут же. — Хочу полный набор, — смеется Сынмин, обнимает себя руками и трется щекой о ткань футболки, — тем более, ты же просто ходил в этих вещах, а не валялся по земле, в грязи или, не знаю, тренировался. — Конкретно в этой футболке я вчера в зале и был, — скептически тянет Чанбин, присаживаясь рядом. — Тебе противно? — в лоб спрашивает Сынмин, — потому что мне нет. — Мне все ок, чего взбеленился? — Чанбин наконец тоже вытягивается на кровати и хватает пульт от проектора, попутно кидая Сынмину свой телефон, — закажи что-нибудь на свой вкус.

***