Ревность

***

Чанбин поднялся и вышел из палатки сразу же, как только Чонин выключил камеру, на которую они записывали влог об их совместном кемпинге. Для нового СКЗ-кода они приехали в палаточный городок снимать, что они, якобы в глуши, отдыхают с палатками. Ну формально, всех разогнали и стафф на время съемочных дней выкупил половину городка, а сами мемберы и правда должны были спать в палатках, в отличие от стаффа, который заселился в домики. Чанбин быстро дошел до цветастой палатки, стоящей чуть с краю от остальных, и позвал Джисона. — Поменяйся со мной, пожалуйста. Джисон выглядел удивленным, но потом вздохнул, залез в палатку, через несколько минут под громкие возгласы Сынмина вылез со своими вещами и отправился к Чонину. Сынмин тоже был удивлен ему. — Что-то случилось? — Нет, просто соскучился. Сынмин фыркнул. — Серьезно? Чего тебе с Чонином не спалось? — Может, я не хочу спать? — Чанбин постарался лукаво и обезоруживающе улыбнуться, — может, я хотел предложить тебе прогуляться по лесу? — Да неужели? — теперь уже оглушительно фыркнул Сынмин, — ты же темноты боишься, будешь идти и трястись, еще и вцепишься в меня так, что не отдерешь потом. — Совместный досуг зато, — продолжал спорить Чанбин. Он вообще-то и правда не сильно жаждал по темноте шататься, но скептицизм Сынмина в его сторону расстраивал, — и ты правда считаешь, что я такой трус? — А тебе мало нашего совместного досуга? Сынмин, игнорируя второй вопрос, вытянулся внутри палатки во весь рост, явственно показывая, что никуда идти не намерен. Чанбин проглотил болезненное «мне тебя всегда мало» и тоже аккуратно лег рядом. — Завтра придется объяснять, почему золушка превратилась в тыкву и ты выходишь из моей палатки, — скучающим тоном протянул Сынмин, таращась в потолок. Там был прикреплен маленький тусклый фонарик, которого, впрочем, было достаточно, чтобы осветить их небольшую двухместную палатку. Чанбин протянул руку и погасил его, погружая их в полумрак, кажущийся непроглядной тьмой для непривыкших глаз. Сынмин не любил спать при свете. — Могу встать пораньше и уйти обратно. — Ага, как же, встанешь ты пораньше. Скорее только к обеду себя от постели отскребешь. — Значит, скажем, что я утром пришел сюда спать. — Зачем об этом врать? — недоуменно спросил Сынмина, судя по звуку, поворачиваясь к нему лицом. — А зачем нам в принципе кому-то что-то объяснять? Чанбин почувствовал, как по телу прошла судорога, а ладони вспотели и слегка затряслись. Одно неверное слово, одно резкое движение — и их хрупкое равновесие разрушится. Они и так слишком близко подошли друг к другу, причем очень очевидно для остальных. Их отношения замечали все, только для Чанбина это была история любви, а для Сынмина — крепкой дружбы. Если сейчас им придется выяснить отношения, неизвестно, кем друг другу они выйдут отсюда утром, и то, если дотянут до утра. — Ты прав, незачем, — вдруг буквально промурчал Сынмин, потягиваясь и притираясь к Чанбину, — но по лесу я с тобой гулять не пойду, можешь даже не умолять. Чанбин порывисто выдохнул. Облегчение затопило его с головой. Сынмин не хотел ничего выяснять, просто капризничал, а Чанбин с перепугу подумал, что он серьезно. — Не больно-то и хотелось, — хрипло прошептал Чанбин, хватая Сынмина и прижимая его спиной к себе. — Эй, ты меня раздавишь, отпусти, — рассмеялся Сынмин, но Чанбин фыркнул ему в шею и легко прикусил за загривок. — Это насилие над младшими, — продолжал бесноваться Сынмин, ерзая и извиваясь. — Какой же ты шиложопый, Ким Сынмин, — рыкнул Чанбин, прижимая гибкое тело к себе сильнее и для верности закидывая на него одну ногу. Грудной смех разлился по палатке, затапливая уши и сознание Чанбина. — Боже, твой смех… — А что с ним? — тихо спросил Сынмин. — Он — искусство. Сынмин продолжал тихо посмеиваться, а Чанбин, наслаждаясь им как музыкой, гладил Сынмина по животу, слегка надавливая пальцами, разминая. Сынмин, с одной стороны, его будоражил, а с другой— рядом с ним Чанбин чувствовал какое-то нереальное спокойствие. Он ощущал Сынмина как кого-то родного. Вот верное слово. Он родной. Смешливый, дерзкий, вредный и такой родной. Чанбин, задыхаясь, вдруг впервые сказал это в своей голове: «Черт, я ведь люблю его. По-настоящему люблю». И в следующую секунду рука, поглаживающая Сынмина, сползла чуть ниже и коснулась чего-то твердого, выпирающего, явно не должного там быть. Сердце Чанбина затрепетало. Сглотнув слюну и потеревшись носом о загривок Сынмина, он опустил руку ниже, сдавливая чужое возбуждение в ладони, жарко выдыхая и прихватывая Сынмина губами за ухо. — Так вот в чем дело. Ты не осуждал меня за то, что я делал с Чаном. Ты ревновал. Чанбин, уже начавший медленные аккуратные поглаживания, застыл, невидяще глядя в чужой затылок. Что Сынмин имеет в виду? Разве он не… Сынмин отодвинулся, лег прямо и повернул к Чанбину голову. Его взгляд был твердым и изучающим. Чанбин враз сдулся как воздушный шарик. Он ошибся, он кругом был не прав. Сынмин был возбужден, но это нихрена не значило. Это все равно что словить стояк на сцене от переизбытка эмоций и адреналина. Вот и сейчас, Чанбин все еще видел чужую эрекцию, но теперь точно знал, что она не имела к Чанбину никакого отношения. Сынмин не хотел его. Зато теперь он точно знал, что Чанбин хочет его. Чанбин тоже лег прямо, закрывая глаза и пытаясь дышать хотя бы через раз. Уморительно, но он сам возбудиться не успел. Близость Сынмина его, конечно же, волновала, но он так давно привык держать себя в руках, что и сейчас, пока валялся с ним в обнимку и обжимался, он все еще был спокоен, ловя от происходящего эмоциональный кайф, а не физический. И за те несколько секунд, что он думал, что Сынмин заинтересован в нем, он не успел позволить своему телу расслабиться. Вот и получалось, что Сынмин лежал со стояком, оскорбленный желаниями Чанбина, в то время как сам Чанбин лежал без намека на твердость, пойманный на своих постыдных желаниях. — Спокойной ночи, Сынмин-и, — горько выдохнул Чанбин и отвернулся.

***

Утро в палаточном городке было до безобразия прекрасным. Чанбин знал, потому что промучился до пяти утра без всякого сна в глазу, так еще и вынужден был лежать ровно и не ворочаться, чтобы не мешать Сынмину. Или скорее не напоминать ему о своем существовании. На большее у него сил не хватило, поэтому на часах еще не было шести, когда он уже встал и пошел валяться в гамаке. Утро было прекрасным. Прохладным, чистым, пахнущим травой и цветами, поющим трелями разномастных птиц. Чанбин бездумно лежал в гамаке, пока не заболело все и он не пересел в походное кресло. Часа через два из своих палаток вылезли сонные и растрепанные Чан с Минхо — как всегда проигравшие и вынужденные готовить завтрак. — Ты чего это тут? — раздраженно спросил Минхо, и не дожидаясь ответа продолжил, — впрочем, раз все равно не спишь, давай помогай. А то попривыкали, что я вам всем готовлю. Чан смерил его внимательным взглядом и фыркнул, но, так ничего и не сказав, начал заниматься костром. Чанбину казалось, что он все понял. Все эти долгие месяцы, успевшие уже, кажется, сложиться в год, после того, как Чан поцеловал Сынмина, первый выглядел грустным, расстроенным и брошенным. Он с тоской смотрел на Сынмина, мягко и изломленно ему улыбался, но близко подходить не решался и никогда не вмешивался, если рядом появлялся Чанбин и Сынмин, забывая о Чане, бежал к нему. Чан как будто принял свое поражение, хотя, с ноющей болью вдруг осознал Чанбин, кто тут еще и проиграл — ведь на ласки Чана Сынмин отзывался, а от Чанбина решительно отодвинулся. Пока они готовили, Сынмин проснулся и вылез из своей палатки — помятый и недовольный. — Вы спали вместе? — без всякого интереса спросил Минхо, и тут же пошел к домикам, чтобы взять продукты. — Да, — прошелестел Чанбин, прекрасно зная, что Чан в отличие от Минхо прекрасно их слушает. — Обожаю эту его привычку — спросил и свалил. Чего тогда слова переводить, раз неинтересно? — Разве ты не с Джисоном спать должен был, м? — вдруг спросил Чан, напрямую вмешиваясь в их с Сынмином взаимоотношения впервые за очень долгое время. Чанбин напрягся, понимая, что Чан почувствовал кровь. Сейчас Сынмин посмотрит на него с отвращением, скривится и… Сынмин поджал губы, пожал плечами и ничего не сказал, только мотнул головой. Чанбин не знал, как это интерпретировать. Вроде и не высказал неприязни, но и восторга в нем виделось мало. Все оставшееся время кемпинга Сынмин провел где-то за спиной Феликса, иногда переходя от него к Хенджину. Он мало говорил, совсем не шутил и вовсе не смотрел на Чанбина. На обратной дороге он сел рядом с Чонином, а когда нужно было пересесть в разные машины, чтобы разъехаться по общагам — улизнул первым. Чанбин намек понял. Он был долго счастлив. Он долго купался в лучах внимания Сынмина, но все хорошее однажды заканчивается. Ему было жаль, что все произошло вот так. С другой стороны, какой бы конец с ними не случился, любой из них был бы для Чанбина болезненным. С запозданием пришла мысль, что если бы он был честным и смелым и сам бы признался Сынмину в своих чувствах, то сейчас, возможно, не чувствовал себя вором, кравшим чужое внимание, которого не заслуживал. Чанбин позволил Хенджину оплести себя руками и утащить во вторую машину. Что ж, его одинокая поездка только начиналась.